Ловушка для сверчков

Владимир Медведев

Ловушка для сверчков

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Татьяна Мёдингер

© В. Медведев, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Людмиле с любовью

Черный человек

Кирилл Юрганов

В начале третьего акта капельдинер Варвара Васильевна, дама чрезвычайно театральная, настигла меня за кулисами и возвестила:

– Черный человек!.. – И завершила чуть менее драматично: – …ждет вас в нижнем фойе.

Я спустился в тускло освещенный вестибюль и справа от входа увидел осанистого господина, облаченного в черный костюм, и его двойника – смутное отражение в темной глубине огромного зеркала. Издали господин напоминал пухлого сценического вампира или героя-любовника. На самом же деле – Варвара Васильевна определила верно – он был курьером судьбы. Однако интуиция меня подвела. Промолчала. А потому, приблизившись, я спросил буднично:

– Чем могу?

Разглядев черного незнакомца с близкого расстояния, я решил, что он – вылитый Фридрих Ницше, которого скульптор вылепил, взяв за образец морского льва. Круглая голова, круглый лоб, маленький носик, пышные ницшеанские усы, толстая шея, переходящая в обтекаемое тело, облитое черной тканью. Черные выпуклые глаза внимательно разглядывали меня с животной живостью.

– Вы директор, администратор… или как это у вас теперь называется?

Вероятно, моя особа ему не слишком показалась. Я представился:

– Режиссер. Кирилл Максимович Юрганов.

– Хотелось бы поговорить с главным.

– А кто, по-вашему, в театре главный? Если тот, кто по денежным делам…

– Вот именно. По ним самым.

– …придется подождать до завтра. Скажем, до полудня. Финансового директора сейчас нет.

– Это невозможно!

Я выразил вежливое несогласие:

– Отчего же? Очень даже возможно.

Кажется, он возмутился:

– Нонсенс!

Пришлось пояснить:

– Он не нужен во время спектакля.

Пояснение почему-то задело черного господина. Он холодно отчеканил:

– Ждать, ждать невозможно! Дело очень срочное.

– Сожалею, но материализовать его не могу.

– Пошлите за ним.

– Я бы с радостью, но… его местонахождение неизвестно.

Ситуация начала меня раздражать. Сердился я не на визитера – его высокомерный тон скорее забавлял меня, – а на Севу, нашего директора. Он вечно исчезал в самый неподходящий момент, а в данный – наверняка уединился с какой-нибудь местной красоткой. Однако упускать возможного спонсора, если он и вправду таковой, было нельзя. Театр бедствовал. Пришлось принимать огонь на себя.

– Если вы изложите суть дела, я попробую его заменить…

Он еще раз оглядел меня, и я, наверное, еще больше ему не показался, но дело, знать, и впрямь было срочным, так что черному господину пришлось довольствоваться тем, кто оказался под рукой. И он наконец изложил причину своего визита:

– Захар Матвеевич желает посмотреть на ваших лилипутов.

Я вспыхнул:

– Не знаю, кто такой ваш Захар Матвеевич, но, когда речь заходит о наших актерах, прошу впредь именовать их не лилипутами, а минималами.

Он проигнорировал мою поправку.

– Я говорю о Захаре Матвеевиче Буряге, – имя и отчество он произнес с подчеркнуто почтительной фамильярностью. – Теперь вам понятно?

– Простите… – пробормотал я. – Не припомню.

Господин оскалился:

– Шутите?! У меня нет времени для игр. Да и шутка неуместная…

Конечно, я знал, кто такой Буряга. Кто ж в России не знает! Но мне хотелось сбить спесь с черного господина. Он гневно вперил в меня взгляд, но вдруг осекся и проговорил с непритворным удивлением:

– Так вы действительно не знаете?!

– Поверьте, но… увы…

– Верю, хотя с трудом… Вся Россия знает, в Европе знают… А вы как с Марса. Хотя, конечно, здесь, в глуши… Скажите, вы без обмана режиссер?

– Без малейшего.

– Чудно как-то… Так вот, постарайтесь запомнить: Захар Матвеевич – генерал… Нет, не поверю, чтоб вы никогда не слышали… Член Президентского совета. Понимаете?

– Пытаюсь, – сказал я. – Так что же, он хочет купить наш коллектив? Предупреждаю сразу – не продается.

Он вздохнул, изнемогая от моей тупости.

– Захар Матвеевич желает встретиться с артистами. Встре-тить-ся. Понимаете? Срочно. Сейчас же.

– Сейчас же никак не получится. Им еще играть до конца спектакля. Кстати, Захар Матвеевич мог бы успеть на конец третьего акта и рассмотреть актеров, так сказать, в естественной среде.

Он даже не возмутился, насколько нелепым счел предложение – будто я позвал на ужин статую командора. У него и без того сложилось обо мне невысокое мнение, а тут уж впору было усомниться в моей разумности. Он все же попытался растолковать мне, что к чему. Суть объяснений свелась к следующему. Герой России затеял грандиозное театрализованное представление и желает, чтобы в нем приняли участие лилипуты…

Пришлось его осадить:

– Я просил вас именовать их минималами.

– Но ведь они лилипуты!

– Это унизительное название.

Он усмехнулся:

– Вы ведь не считаете, что корову унижает название «корова»?

Такие люди непробиваемы. Я махнул рукой и сменил тему:

– Почему вашему патрону понадобился именно наш театр? В России множество коллективов, в которых заняты маленькие люди, и они выступают именно на таких мероприятиях, как ваше. На корпоративах, днях рождения и тому подобных. «Эхо» – серьезный профессиональный драматический театр и…

– Именно такой нужен Захару Матвеевичу, – прервал меня черный господин. – Гонорары будут выплачены огромные.

«Ну что ж, дело в наше время обычное, – подумал я. – Даже мировые звезды, не говоря уж об отечественных, не считают зазорным петь и плясать на праздниках российских нуворишей».

Черный господин меж тем продолжал:

– Захар Матвеевич прибудет в свою усадьбу нынешней ночью. Вероятнее всего, он захочет сразу же по приезде произвести смотр артистам, поскольку придает их участию в проекте большое значение. Для них будут написаны специальные роли и пошиты наряды, разработанные лучшими модельерами страны. На встречу с Захаром Матвеевичем они должны явиться в театральных костюмах. В каких именно – неважно, хотя бы в тех, в каких играют в сегодняшнем спектакле. Главное – общее впечатление. А впрочем, в любом случае времени на переодевание нет. На парковке перед театром ожидает минивэн. Если выехать, не задерживаясь, едва-едва доберемся до Углича перед самым прибытием генерала.

– Углич! – воскликнул я. – Это же у черта на куличках.

– Двести семьдесят километров. Доедем часа за полтора.

Я не колебался. Упускать такую возможность было бы преступлением. Денег вольному театру всегда не хватает, а участие в грандиозном шоу, вокруг которого наверняка поднимется немалый хайп, обещало к тому же бесплатную рекламу.

– Спектакль закончится через полчаса, – сообщил я.

Взамен посланец мецената соблаговолил наконец представиться:

– Герман Велорович Хратов.

– Хотите посмотреть окончание спектакля? – предложил я. – В ложе есть свободные места.

Он, разумеется, отказался.

– Тогда, может быть, буфет? Кофе вполне приличный. И даже более того.

На буфет он согласился. Я послал капельдинершу Варвару Васильевну за буфетчицей, попросил зажечь в вестибюле свет, усадил Хратова за столик, а сам отправился за кулисы.

На сцене эффектно умирала наша прима, обычно требующая, чтобы ее называли не Ларисой и даже не Лорой, а Лорелеей. Сейчас прима не возражала против имени Дездемона. Она была прекрасна. Тонкое лицо, фиалковые глаза, длинные белые волосы, воздушная фея, нежный цветок, манипулятор, демонстративная истеричка и скандалистка (но до чего ж талантлива на сцене!). Отелло уже придушил ее и успел ударить ножом, но будь ее воля, она умирала бы до завтрашнего утра.

А будь воля Отелло, которого играл наш герой-любовник Владимир Ленский, вне роли совмещающий в своей личности Ланселота, Печорина, Чайльд Гарольда и графа Монте-Кристо, он бы сразу и без затей, не спрашивая, молилась ли она, всерьез задушил бы Дездемону на глазах у всей честной публики, и не потому, что кровожаден. Они с Лорой терпеть друг друга не могут. Правда, порой мне кажется, что эта парочка всего лишь изображает роковую вражду. Не для чужих глаз, а ради собственного удовольствия. Впрочем, кто их разберет. Актеры – не только маленькие, но и всякие – как дети.

Тем временем на сцену ворвалась Эмилия, служанка, которая из-за запертой двери слышала крики Дездемоны:

– О ужас! Это голос госпожи!На помощь! Помогите! Помогите!Скажите, Дездемона, что-нибудь!

Это Ольга Берсенева, которой наш театр обязан своим рождением в прямом смысле слова – был создан по Оленькиному хотению на деньги ее отца. Роль Эмилии написана словно для нее. Ей даже не приходится играть, она такова и в жизни – прямая, честная, бесстрашная, режет правду-матку в глаза и никогда не отступает, если убеждена, что правда на ее стороне, верная друзьям и непримиримая к врагам… Так и хочется сказать: характер стойкий, нордический. С ней бывает нелегко из-за ее резкости, она не сгибается перед авторитетами и готова противостоять любому – хоть режиссеру (то есть мне), хоть мерзавцу-мужу (то есть Яго, от которого требует, чтобы тот признался в интриганстве и предательстве перед всем народом).

Мерзавца Яго играет Карл Шнайдер, единственный карлик в труппе. Слово «карлик» мне так же неприятно, как и «лилипут», я нашел для него замену – «экзот»; в это слово уже без меня вложено несколько различных смыслов, так почему бы не прибавить еще один. В отличие от нанизма, который уменьшает рост заболевших им людей, не нарушая пропорций, болезнь внесла во внешность Карла в придачу к малому росту несоразмерно длинные руки, короткие ноги и небольшой горб на спине. Его облик как нельзя лучше подходит для роли Яго – искаженное тело наглядно выражает искаженную личность завистника…

Зрители внимали действию, затаив дыхание. И лишь я один, глядя на сцену из-за кулис, мысленно видел совсем другой спектакль, где роль Отелло исполнял Миша Кузнецов… Бедный, бедный Кузнечик, которого ныне нет с нами…

Тем временем Лодовико произносит заключительные слова трагедии:

– Назначьте день и совершите казнь.А я про эту горькую утратуС тяжелым сердцем доложу сенату, —

и зал взрывается аплодисментами. Вызывали на поклоны семь раз. В особенности хлопали Володе Ленскому и Лоре – Отелло и Дездемоне. Когда занавес наконец окончательно опустился, я объявил:

– Друзья, прошу не расходиться и не переодеваться. Нас пригласили на нечто вроде просмотра. Выезжаем сейчас же.

Как я и ожидал, коллектив встал на дыбы.

– Прямо сейчас?! Ночью?!!

– Кирилл Максимович, пожалейте людей, – взмолилась Матушка. – Сегодня был очень трудный спектакль, все вымотаны донельзя… Дайте хоть часок роздыху.

– Я едва на ногах стою! – взвизгнула Лорелея. – Хотите, чтобы я умерла в дороге?! Реально! Физически откинула копыта…

– Кирилл Максимович, помилуйте старика. Такие нагрузки в моем возрасте…

Это пробасил Калачев, старший по годам в труппе, который буквально напросился на прозвище Старик, кокетничая своим возрастом, довольно юным по нынешним временам: ему всего сорок пять, а выглядит он лет на сорок младше.

– Возмутительно! – гневно воскликнул Ленский, еще не полностью вышедший из роли Отелло. – Вы обращаетесь с нами как со своими рабами. А ведь рабство давно отменили даже в Америке…

Я не стал ждать, пока выскажутся все, а крикнул, перекрывая общий гомон:

– Не верю!!!

Гомон поутих. Рабочие, которые начали было разбирать декорации, бросили работу и с любопытством уставились на бесплатное представление.

– Не верю, – повторил я негромко, но с чувством. – Плохо играете. Отвратительно. Даже младенец поймет, что вы притворяетесь, а на самом деле вам до смерти хочется попасть на загадочный просмотр. И приключение, и себя можно показать.

Общество примолкло, призадумавшись.

– Ну, ежели с такой стороны зайти, тогда конечно… – проговорил Старик, стащив с головы стоящего рядом Сени «корно дукале», рогатый колпак венецианского дожа, и обмахиваясь им, как веером.

Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до колпака. Сеня – самый высокий в труппе (метр двадцать) и самый простодушный, чтоб не сказать простоватый. Злой язык назовет его придурковатым, но доброжелатель вряд ли с этим согласится и определит: святая простота. Сеня на Старика не обиделся, хотя с дурацкой рогатой шапкой носится как с писаной торбой. Глядя с беспокойством на небрежные помахивания драгоценным головным убором, он пробормотал:

– Я не понял… Но раз дядя Вася говорит, значит, так и есть…

Похоже, все были с ним согласны. Но Ленского таким нехитрым приемом не взять.

– Я протестую! Вы не только принуждаете, но еще и оскорбляете…

– Вот и оставайся, а мы все поедем, – ввернула Лора.

Ленский воззрился на нее так, будто жалел, что всего лишь играл, а не придушил ее взаправду, когда имелась такая возможность.

– Это расовая дискриминация! – закричал он. – Раз я черный, значит, любая пискля может…

– Володя, не дури, – строго оборвала его Матушка и повернулась ко мне: – Кирилл Максимович, дорогой, ну хоть по чашке-то кофе успеем выпить перед дорогой?

В это время занавес раздвинулся, открыв полутемный безлюдный зал.

– В путь, друзья, – сказал я, спустился со сцены и направился к ближнему выходу.

Общество, ропща, потянулось за мной.

Пустой вестибюль был ярко освещен. Хратов сидел за одним из крайних столиков перед буфетной стойкой. Кофе ему, по-видимому, так и не подали. Буфетчица Надя томилась за пустым прилавком.

– Нам бы кофейку, Надежда Матвеевна, – попросил я.

– Ой, а я после второго антракта машину выключила. Им предлагала, – она кивнула на Хратова, – они отказались. Теперь подождать придется, минут восемь-десять.

– Ладно, а мы пока познакомимся, – сказал я. – Герман Велорович, позвольте представить вам Василия Ивановича Калачева, одного из основателей коллектива…

Старик, облаченный в пышные одеяния венецианского вельможи, выступил вперед и с достоинством наклонил голову.

Хратов и не подумал встать. Точнее, демонстративно остался сидеть, а на Старика даже не взглянул.

– Некогда. Потом познакомимся. Ехать надо, каждая минута на счету.

Он встал. Старик, сконфуженный, отступил.

– Надо бы сходить за куртками, – сказала Матушка. – Хоть и лето, но свежо. Как бы людей не простудить.

Хратов и ее не удостоил взглядом.

– Машина стоит у самого крыльца, в салоне тепло, а на месте – тоже из двери в дверь. Никто не замерзнет. – Он повернулся ко мне: – Загружайте их побыстрее.

И, как маленький компактный танк, попер к выходу.

Когда мы вышли на крыльцо, он уже сидел на переднем пассажирском сиденье черного минивэна рядом с водителем. Боковая дверь «мерседеса» была раскрыта. Я помог актерам взобраться в микроавтобус, а сам сел на одиночное сиденье возле дверного проема и задвинул дверь. Тронулись.

Некоторое время ехали молча. Затем Лорелея нарочито громко сказала сидевшей рядом Алие:

– Какой все же урод этот Отелло. Повадился душить белых девушек.

Все поняли, что она не венецианского мавра обличает, а мстит за недавнее оскорбление Ленскому, который объявил о своей принадлежности к черной расе. Однако Матушка возразила. Вероятно, из чувства справедливости:

– Не девушек, а только одну.

– Откуда ты знаешь?! Никто не расследовал, что он в прошлом творил. И никто не знает, что он еще сотворит в будущем… Жаль, Шекспир умер и не успел написать продолжение. Воображаю, какая бы получилась бомба: негр Отелло, серийный убийца, душитель блондинок.

– Надо говорить не «негр», а «афроамериканец», – подал голос с заднего сиденья Сеня, простая душа.

– Ты знаешь, что в Америке семьдесят процентов преступлений совершают черные? – встрял Петруша, разогревая бойцов в надежде на хороший бой без правил.

Ленский, конечно, понимал, что его затягивают в скандал или, того хуже, в какую-нибудь позорную ловушку, а потому крепился изо всех сил, молчал. Матушка попыталась перевести назревающую схватку в русло академической дискуссии:

– Давайте все-таки не будем делить людей на белых и черных. А что до Отелло, то я уверена: если бы дело дошло до суда, ему дали б условный срок. Убил-то он в состоянии аффекта.

– Какой такой аффект?! – закричала Лора. – Спокойно удавил. Хладнокровно. Еще, гад, спрашивал, молилась ли на ночь… Якобы о душе заботился. К черту политкорректность! Они будут нас душить, а мы беспокоиться, как бы их неправильным словом не обидеть…

И Ленский не выдержал:

– Надо, надо вас давить! Мало того что держали в рабстве, эксплуатировали, как животных, так вы теперь еще и ярлыки вешаете, в пьесах убийцами изображаете, проценты выводите.

– Чего разоряешься? – спокойно спросил Данила Квон. – Тебе какое дело? Ты-то белый. Вроде как сам эксплуататор.

Тут только Ленский понял, что сделал ошибку. Ему бы сразу стрелки на Лорелею перевести, а он прошляпил, и вышло так, что обсуждают его. Сам себя загнал в ловушку. Он попытался выбраться, а в яму столкнуть кого-нибудь другого:

– А ты, Данила, не лезь. То «спор славян между собою»…

– Так ты еще и расист! – взвизгнула Лора. – Шовинист. Русский нацист!

Я не вмешивался. На сцене я царь и бог, а в жизни – рядовой член коллектива. К тому же ярость противников была наполовину наигранной. Актеры! Они играли на Хратова, который явно не оценил их стараний, поскольку в это время говорил по телефону. Он зажег свет в водительском отсеке и повернулся ко мне:

– Послушайте, прекратите эту кошмарную склоку. Прикажите своим подопечным…

– Коллегам, – поправил я.

– Ах так?! Ну да неважно… Прикажите, чтоб вели себя потише. У меня важный разговор, а от их гвалта голова раскалывается и мозги вскипают.

– Я не могу приказывать взрослым людям, как себя вести. Попросите их сами.

Он посмотрел на меня так, что я понял: отметка на шкале его мнения обо мне опустилась ниже некуда. Он отвернулся. Н-да, хорошее начало для налаживания отношений. Ну и черт с ним! В конце концов все зависит исключительно от генерала, а не от вестового.

Выправил положение Василий Иванович Калачев по прозвищу Старик. Он сидел на переднем кресле и все слышал. Встал ногами на сиденье и повернулся к сидящим сзади. Голова его и плечи возвышались над спинкой кресла, как над трибуной.

– Господа артисты, – произнес он звучным басом, – умерьте громкость до минимума. Кое-кто уже спит.

– Никто, между прочим, не спит, – пропищала Лорелея.

– Вася, что значит «умерьте»? – спросил Петруша. – Где ты слово такое выкопал?

– «Умерьте» значит «заткните глотки», – рявкнул Старик. – Спать хочу я лично. Спал уже, но вы разбудили. Никакого уважения к старости!

И ведь послушались, заткнули глотки. Его уважают. Причем не за сомнительную старость.

Хратов потушил свет и продолжил разговор. Судя по обрывочным фразам, он обсуждал предстоящее представление. В основном он слушал и отделался краткими фразами. «Да, в общем, все готово». – «Над этим сейчас работаю». – «Вся военная техника на ходу, заправлена». – «Нет, нет, генерал их еще не видел». – «Сегодня, как только прибудет». – «Именно сейчас. Везу из Вышнего Волочка в Арсенал…» У меня даже мелькнула параноидальная мысль: не заманивает ли он нас на призывной пункт? Я тут же отбросил ее как нелепую, но на душе было тревожно – куда тащу малых сих и как их хотят на самом деле использовать? Смогу ли их защитить?

Малые сии некоторое время перешептывались, затем смолкли. Уснули.

Мне не спалось. Я неотрывно смотрел в окно, хотя смотреть было не на что. Мы мчались по узкому тоннелю, пробитому в лесу, а лес во всей средней полосе однообразен. Днем гипнотизирует бесконечной зеленой лентой мелькающих деревьев, ночью непроглядно черен, невидим во тьме. Меня точила тревога. Может, виной тому была мохнатая лесная темнота, метавшаяся за окном. Я корил себя за то, что доверчиво польстился на посулы Хратова… Не ждет ли нас новая трагедия? Прежняя до сих пор тяжелым камнем давит мне сердце…

Меценат ниоткуда

Наблюдатель

Прошлое

«А если это какая-нибудь ловушка? Скажем, какой-то российский алхимик открыл способ добывать адренохром не из детей, а из минималов… Тьфу, какая дрянь в голову лезет! Сколько всякого мусора скопилось в подсознании…» – думает Кирилл Юрганов, сидя в ночном микроавтобусе, который увозит его и пятнадцать маленьких актеров навстречу неведомому будущему.

Познакомимся с ним поближе. Его биография того заслуживает. Он родился в театре. Его мать Елена Станиславовна, несмотря на позднюю беременность, явилась в театр и почувствовала схватки во время репетиции второго акта «Не в свои сани не садись». Ехать в роддом отказалась, ее отвели в гардеробную, и там, как крестьянка в старину на краю поля, она на старом диване разрешилась от бремени. Впрочем, это, возможно, всего лишь легенда, которую мать рассказала маленькому Кирюше, и он верил в нее лет до двенадцати. Да и как было не поверить – театр окружал его всегда, сколько он себя помнил. Отец, Максим Владимирович, был театральным художником, а ритм семейной жизни определялся мамиными дневными репетициями и вечерними спектаклями. И все разговоры в семье вертелись в основном вокруг театра. Неудивительно, что первым словом, которое Кирилка произнес, было «тят». Вероятно, это тоже семейная легенда, но он верит в нее до сих пор.

Театр сопровождал его и в школе. Чуть ли не с первого класса Кирилл играл во всех школьных спектаклях, а получив аттестат зрелости, без труда сдал экзамены в ГИТИС на режиссерский факультет. Еще будучи на третьем курсе, поставил «Вишневый сад» в маленьком полулюбительском театре с вычурным названием «Кот Шредингера IV».

По сцене, изображавшей развалины дворянской усадьбы, бродили герои в масках и противорадиационных комбинезонах, поверх которых были наброшены остатки одежды. Кружевная шаль на Раневской, цилиндр на Гаеве, картуз и обрывки армяка на Лопатине… На задворках развалин виднелся вишневый сад – корявые обугленные деревья, а позади на горизонте высился городской пейзаж – полуразрушенные небоскребы, подвергшиеся атомной бомбардировке. Движения и жесты актеров – поведение людей с посттравматическим синдромом.

В общем, у Кирилла вышел гибрид «В ожидании Годо» и «Безумного Макса». Можно спорить, искорежил ли он Чехова или, напротив, углубил и освежил, раскрыв в нем новые актуальные смыслы. Однако нехитрый, в общем-то, банальный замысел неожиданно обернулся метафорой, извлекавшей из подсознания наших современников новейший прилив страха перед глобальной ядерной войной. Постановку заметили, о ней заговорили, она стала модной, а Юрганов известным. По окончании института его безо всякой маминой или папиной протекции приняли на должность режиссера в известный театр, название которого можно не называть, поскольку многие (во всяком случае, те, кто в 2010 году были достаточно взрослыми, чтобы интересоваться театральными новостями) угадают его по одной скандальной постановке, о которой речь пойдет ниже.

Кирилл поднялся на сцену как раз тогда, когда русские театры пустились во все тяжкие. Он с энтузиазмом поплыл вместе со всеми в мутном потоке. Правда, не раздевал актеров и не вынуждал их трясти на сцене мудями и грудями. Ставил классику, разумеется, в неклассической интерпретации, за что его упрекал главный режиссер театра Любарский.