Фокусники «Последнего вздоха». Чернорук

Она не говорила о болезни. Она говорила о долге. И следующие три дня были не предсмертными, а посвящением.

Она открыла старую шкатулку для швейных принадлежностей. Среди катушек ниток лежал тонкий деревянный брусок, похожий на линейку. На нём был выжжен замысловатый лабиринт с единственным выходом. – Это «Указка Забвения». Твой прадед вырезал его из обломка первой Машины. Он не открывает двери. Он… стирает след. Если включить Машину неправильно, если дисбаланс пойдёт волной на оператора – приложи это ко лбу. Оно собьёт настройку, разорвёт связь. Спасёт рассудок, но уничтожит артефакт. Последний шанс. Последняя кнопка «стоп». Твой отец, Виктор, взял такой же с собой.

Она рассказала о «Кузне» – не месте, а состоянии резонанса, точке в городе, где легче работать с тонкими материями. Одна из таких точек – подвал нашего дома. – Но Виктор копнул глубже, – хрипела она, цепляясь за мою руку. – Он отверг путь простого «ремонта». Он искал способ не гасить боль, а превращать её. Чтобы ярость становилась решимостью, а отчаяние – тишиной, в которой слышен ответ. Он называл это «трансмутацией Шума». Для этого нужен был особый Узел Силы, место, где реальность тоньше. Он ушёл строить там новую Машину. И… не вернулся. Но он оставил маяк для тебя. Ищи не просто его чертежи, Володя. Ищи его философию. Это – главный ключ.

Она умерла на закате третьего дня. Тихий выдох, и лицо, застывшее в покое, а не в борьбе. Я остался один в тишине квартиры, с деревянной «Указкой» в руке и головой, полной новых, пугающих вопросов. Похороны я организовал на автопилоте. Мир звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

Вечером после похорон я бродил по улицам, и ноги сами принесли меня в убогий, душный кабачок у Сенной – «Подстаканник». Туда, где свет был тусклым, а голоса громкими. Где можно было раствориться.

Я заказал виски. Потом ещё. Горечь во рту была слаще, чем горечь в сердце. Я уставился в стекло, не видя своего отражения, а видя её лицо в момент ухода.

И тогда я увидел его.

Он сидел за дальним столом под телевизором, показывавшим футбол. Он почти не изменился. Лицо стало грубее, обветреннее, в уголках глаз залегли постоянные морщины, но взгляд – тот же: прямой, немного усталый, оценивающий. Он что-то громко говорил своим собутыльникам, жестикулируя рукой, на которой синела татуировка – стилизованный медведь, сжимающий шестерёнку.

Я замер. Сердце забилось где-то в горле. Бросил его тогда. А он – вот, сидит. Что я ему скажу? Делать было нечего. Я сделал шаг, потом ещё один. Подошёл к столу. Его приятели замолчали, с любопытством глядя на меня, городского сумасшедшего в чёрной куртке.

Димон обернулся. Взгляд его скользнул по мне, задержался на лице на секунду, потом на две… и в его карих глазах медленно вспыхнуло узнавание, смешанное с недоверием.

– Ты… – он хрипло прокашлялся, отставил кружку. – Ахаа. Володька? – Диман, – выдохнул я. Он несколько секунд молча смотрел на меня, лицо каменным полотном. Потом резко обернулся к столу: – Пацаны, разойтись. Это мой братан. Детство. У нас дела. Никто не спорил. Через минуту мы сидели вдвоём. Он заказал две стопки дешёвой водки и две банки пива, не спрашивая. Поставил одну передо мной. – Пей. С дороги. Вид у тебя, будто с того света, – сказал он просто. – Рассказывай. Бабуля твоя… как? Я слышал… – Умерла, – сказал я коротко. – И мама. Месяц назад. Он медленно кивнул, его лицо стало ещё суровее. – Жаль. Бабка – золото была. А мать твоя… – он махнул рукой, не договорив. – И что, приехал квартиру продавать? – Нет. Остаюсь. В бабушкиной квартире. Ищу кое-что. В нашем старом подвале. Димон внимательно посмотрел на меня, его взгляд стал пристальным. – Подвал? Там, где твой отец… свою лабораторию держал? – Там самый. Тебе нужно попасть туда? – спросил он прямо. – Да. Это важно. Не для денег. Для… понимания. Он долго смотрел на меня, изучая. Потом выпил стопку, закусил солёным огурцом с блюдечка. – Ладно. Завтра схожу с тобой, посмотрим. Квартира-то твоя, подвал технический – по идее, доступ есть. А сегодня – допиваем, и я тебя провожу. Домой. Чтобы не заплутал, раз уж ты тут давно не был.

Тем временем, днём: Рейс Лёхи и Даши приземлился утром. К обеду, так и не дозвонившись мне, они поймали такси до города. Машину вёл угрюмый, широкоплечий тип в кепке – тот самый Димон, который после смены крана подрабатывал, чтобы выплачивать алименты.

В салоне такси: Лёха, глядя в планшет, бормотал Даше: «Смотри, тут странный шифрованный сигнал в районе Васильевского…». Даша, уставшая, резонно ответила: «Может, это просто помехи от трамвая?». В этот момент у Димона зазвонил телефон в держателе. Он нажал на громкую связь, не глядя. Из динамика раздался раздражённый женский голос: «…И чтобы ты понял, Дима, я не шучу! Я всё сделаю по-своему!». Димон, думая, что связь односторонняя, буркнул в микрофон: «Свет, давай без истерик. Я всё решу». В салоне повисла неловкая тишина. Лёха и Даша переглянулись. Лёха (тихо): «Он… это нам?» Даша (шепотом): «Не смотри на него. Смотри в окно». Димон, уловив шёпот, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и хмуро продолжил: «Я сказал, разберёмся. Вечером». Разговор оборвался. Лёха с Дашей всю оставшуюся поездку просидели в напряжённом молчании, решив, что попали к не самому дружелюбному водителю.

Вечер. «Подстаканник». Знакомство: Мы с Димоном уже сидели за нашим столиком, когда дверь кабачка распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и двух знакомых силуэтов. Лёха и Даша, выглядевшие потерянными и решительными одновременно, окинули взглядом зал и тут же заметили меня. – Володь! – облегчённо выдохнул Лёха. Мы обнялись. Даша молча похлопала меня по плечу, её взгляд был полон немого вопроса «как ты?». Я представил их Димону. Знакомство было натянутым. Димон оценивающе кивнул. Лёха и Даша отвечали сдержанной вежливостью, их взгляды скользили по татуировке с медведем.

Лёха, чтобы разрядить обстановку, завел разговор о сложностях питерского трафика. Даша добавила: «Да, утром от аэропорта нас таксист вез… такой брутальный тип. Ещё и по телефону с кем-то ругался, нам показалось, что он нам угрожает». Димон насторожился: «От аэропорта? На серой иномарке? В кепке?» Лёха: «Вроде да…» Димон медленно, не сводя с них глаз, вытянул из кармана водительское удостоверение и шлёпнул его на липкую поверхность стола. Лёха и Даша наклонились, всмотрелись. Их лица вытянулись. – Так это… это был ТЫ?! – воскликнул Лёха. – А вы – те самые пассажиры, которые про трамвайный шифр бубнили? – не удержавшись, хмыкнул Димон.

Неловкость взорвалась общим хохотом. История с «психованым таксистом» была рассказана и разобрана по косточкам. Димон, корчась от смеха, объяснил про разговор с бывшей. Лед растаял окончательно. Мы заказали ещё пива. Разговор пошёл о Питере, о делах, о странностях, которые я ищу. Димон слушал, кивал, предлагал свою помощь «по части физического доступа куда надо». Атмосфера стала почти братской.

И вот, в этот самый момент, когда хохот стих, а в воздухе повисло комфортное, уставшее молчаливое согласие, у Димона снова зазвонил телефон. Он замахался, но звонок повторился с упорством осы. На его лице появилось сначала раздражение, потом – тень. Он извинился и отошёл в дальний угол, к таксофону.

Вернулся через пять минут. Его лицо было серым, все недавнее оживление испарилось, осталась только какая-то внутренняя, сжатая ярость и беспомощность. – Всё, ребят. Мне надо срочно ехать. – Что случилось? – спросил я, уже чувствуя холодок под ложечкой. Он сжал кулаки, разжал. Голос был глухим, без интонаций. – Света. Бывшая. Она… не просто хочет денег. Она уезжает. В Краснодар. Завтра утром. С Олей. – Он замолчал, с трудом глотая ком в горле. Глаза его смотрели куда-то мимо нас. – Говорит, тут перспектив нет. А мне… мне по решению суда только два раза в месяц. Я и то редко… из-за смен. Теперь – вообще хрен. Всё.

Это был не наезд бандитов. Это был тихий, легальный и оттого совершенно беспощадный удар. Не по имуществу, а по самому больному месту этого грубоватого, верного человека.

Радостная, хрупкая атмосфера вечера рухнула в одно мгновение. Воцарилось тяжёлое молчание, которое гудело громче любого разговора. Лёха первым его нарушил. Он не сказал ни слова. Просто достал телефон, отключил авиарежим, и его пальцы затанцевали над экраном. – Адрес, где она сейчас? – спросил он, не глядя на Димона. – Или номер её телефона. Или имя нового… друга, если есть. Даша спросила тихо, по-деловому: – У тебя на руках есть решение суда о порядке встреч? Скан есть? Димон смотрел на них, потом на меня, растерянный. Он привык решать проблемы кулаками, упрямством, работой. Здесь всё это было бесполезно. – Ребята… вам-то зачем это? – пробормотал он. – Потому что ты теперь – наш, – просто сказал я, вставая. Пальцы в кармане нащупали ребристый деревянный брусок – «Указку». Отец боролся с одним видом распада. Нам предстояло бороться с другим. – И потому что у Лёхи есть знакомые, которые найдут всё, что можно найти. А у Даши – умение говорить так, что юристы плачут. А у меня сегодня только одна задача – быть хорошим другом.

Мы вышли из «Подстаканника» не победителями, осознавшими своё единство. Мы вышли растерянной командой, столкнувшейся с первой реальной, грязной и очень личной проблемой. Наши мистические ключи и чертежи, трещины на коже и шёпот Братства не имели к ней никакого отношения. Имела значение только простая человеческая решимость.

– Поехали, – сказал Димон глухо, заводя свою старенькую иномарку. – Сначала к тебе, потом… будем думать.

И мы поехали. Не на поиски тайной лаборатории Виктора Чернорука, а сначала – в старую квартиру на Васильевском, которая теперь становилась штабом. Чтобы спасать то немногое, что оставалось от обычного человеческого счастья одного из нас. Это был наш первый, негероический и самый важный бой.

Глава 3. Трещина в стене тишины

Квартира на Васильевском встретила нас не домом, а полем боя с тишиной. Тусклый свет из подъездного окна выхватывал из полумрака знакомые очертания: тяжелый резной буфет, круглый стол под кружевной скатертью, портрет неизвестного генерала на стене. Воздух все еще пах воском и тлением, но теперь его разрезал сквозняк от открытой двери и наши голоса.

– Офигеть, – прошептал Лёха, сбрасывая рюкзак в прихожей. Его циничный взгляд сканировал пространство, останавливаясь на черно-белых фотографиях в рамочках, на массивном патефоне. – Настоящий музей. Не хватает только таблички «Руками не трогать».

– Здесь всё можно трогать, – сказал я, ощущая странную смесь грусти и права собственности. – Это теперь наше.

Даша уже двинулась вглубь, как инженер-разведчик. Она провела пальцем по подоконнику, оценивающе щёлкнула выключателем бра (оно мигнуло и погасло), заглянула в кухню. – Проводка допотопная. Розеток – кот наплакал. Но пространства… – Она обернулась, и в её глазах вспыхнул огонёк проектировщика. – Мы можем сделать здесь командный центр. Стол для схем там, полки для инструментов тут… Пока не спустимся вниз.

Димон молча прошел в гостиную, к окну. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел во двор. – Помнишь, Володь? – его голос прозвучал приглушенно. – Там, у того фонаря, мы гараж из досок строили. Для велосипедов. А потом твой отец вынес нам целую коробку болтов и гаек, сказал: «Чтобы на совесть». – Помню, – кивнул я. В горле запершило. – А ты из них не замок сделал, а какого-то робота-паука. – Который развалился через пять минут, – хмыкнул Димон. Он повернулся, и на его грубом лице мелькнула тень улыбки. – Зато весело было. Проще всё было.

Вечер мы потратили на обживание. Комнаты поделили без споров: я – в своей старой, детской, Димон – в комнате бабушки (он поморщился, но кивнул: «Тихое место, окна во двор»), Лёха и Даша – в гостиной, которую тут же начали мысленно преобразовывать в open-space. Мы с Димоном принесли из кладовки старые матрасы, Даша организовала «кухонный узел», разложив привезённый с собой чай, кофе и странные энергетические батончики. За чаем, заваренным в бабушкином фаянсовом чайнике с отбитой ручкой, началась «операция «Алименты». Лёха, уткнувшись в экран ноутбука, уже рыскал в сети. – Светлана Игоревна Соколова… Работает администратором в фитнес-клубе «Атлант». Зарплата серая, но есть премии. Новый… друг, – он сделал паузу, глядя на Димона, – Павел. Индивидуальный предприниматель, грузоперевозки. Недавно купил квартирку в том самом Краснодаре. В ипотеку. Даша, изучая на телефоне скан решения суда, щурилась: – Тут чётко прописано: «Местом встреч отца с ребёнком определяется место жительства матери или, по согласованию сторон, иные места». Она не может просто взять и лишить тебя встреч, сменив город. Это нарушение. Нужно фиксировать её отказ, потом – заявление в ФССП о неисполнении. Димон слушал, тяжело переваривая. Его мир состоял из конкретных действий: привез, отремонтировал, поговорил по душам. Этот мир бумаг, ипотек и официальных писем был для него враждебной территорией. – То есть что, ей бумажку тычу, а она меня пошлёт? – Примерно, – кивнул Лёха. – И мы это запишем. А потом – звонок её Павлу с намёком, что судебные приставы любят копаться в финансовых делах ИП, особенно при разбирательствах по алиментам. Создадим… дискомфорт. План был простым и подлым. И в нём была наша первая надежда.

Следующий день прошёл в нервном, деловом ритме. Лёха, взломав (как он выразился, «осуществив неавторизованный доступ к публичным данным») почту бывшей, нашёл переписку с агентом по недвижимости в Краснодаре и билеты на завтра. Даша составила юридически безупречное, но дышащее ледяной угрозой письмо от имени «представителя Дмитрия Соколова». Я, в основном, молчал, чувствуя, как в квартире копится напряжение – не страха, а азарта, злости, целеустремлённости. Оно висело в воздухе липким, горьковатым туманом.

И вечером, когда Лёха отправил письмо и осуществил «контрольный звонок», случилось чудо. Небольшое, но наше. Павел, новый друг, перезвонил сам. Голос у него был озабоченный. Он «не в курсе был всех нюансов», «не хотел бы проблем» и «давайте всё решим цивилизованно». Светлана на связь не вышла, но оборона дала трещину. Мы выдохнули. Одно общее, громкое «Ура!» вырвалось у всех одновременно. Лёха принёс из ближайшего магазина бутылку дешёвого шампанского и пачку чипсов. Даша нашла в шкафу бабушкины резные рюмки. Димон молча налил всем, и его рука чуть дрожала.

Атмосфера в комнате переменилась. Тяжёлый, колючий туман сменился чем-то ярким, тёплым, пузырящимся. Мы смеялись, вспоминали нелепости дня, строили планы на завтра. И я это увидел. Это не было похоже на багровый клубок страха Лёхи на причале. Это было сияние. Тёплое, золотисто-янтарное, оно пульсировало в центре комнаты, под потолком, словно живое солнце, собранное из нашего общего облегчения, гордости, внезапной братской близости. Оно было красивым. И от этого – в тысячу раз страшнее. Оно росло с каждым хохотом, с каждым всплеском радости, подпитываясь нашими эмоциями. Оно гудело низкой, приятной, но слишком громкой нотой, которая начинала давить на барабанные перепонки. Баланс. Дед говорил о дисбалансе боли. Но это… это был переизбыток. Опьяняющий, головокружительный, раздувающийся, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. Меня бросило в холодный пот. Я оторвал взгляд от сияния, попытался сосредоточиться на лицах друзей. И увидел, как их улыбки замирают. Они смотрели на меня. На моё лицо, искажённое не восторгом, а ужасом. – Володь? – тихо спросил Лёха. Хохот стих. Радость, такая хрупкая и новая, начала таять. Она не испарялась – она буквально утекала из комнаты, её высасывало, будто открыли клапан. Золотистое сияние дрогнуло, съёжилось и, как призрачная медуза, поплыло к стене между книжным шкафом и печкой – к глухой, ничем не примечательной стене в углу гостиной. «Нет, – подумал я с безумной ясностью. – Нельзя. Не уходи. Это наше. Это первое хорошее». Я вскочил, едва не опрокинув стул. Не думая, действуя на каком-то слепом инстинкте охотника за призраками, я бросился к стене. Моя рука потянулась к сгустку, к этому сгущенному сиянию радости. Пальцы не встретили ничего, кроме холодных обоев с витиеватым питерским цветочком. – Что ты делаешь? – услышал я голос Даши, полный недоумения и тревоги. Сияние в последний раз вспыхнуло и… растворилось. Вошло в стену. Стало частью штукатурки, кирпича, прошлого. Отчаяние, острое и иррациональное, ударило в виски. Я застонал и ударил кулаком по тому месту, куда всё ушло. Раз. Другой. Не чтобы сломать, а чтобы достать. Вернуть этот миг тепла. – Эй, держи его! – крикнул Димон. Но было поздно. Третий удар пришёлся не по плотной стене, а во что-то… пустое. Звук был глухим, деревянным. Под слоем обоев и штукатурки что-то хрустнуло, и на поверхности проступила длинная, зияющая трещина. Я замер, смотря на свою сбитую в кровь костяшку и на эту трещину. За моей спиной воцарилась тишина. – Отойди, – тихо сказал Димон. Я отшатнулся. Он подошёл к стене, постучал по ней костяшками пальцев. Звук был явно полым. Он отодвинул меня ещё дальше, оценивающе посмотрел на стену, сгруппировался – и нанес один точный, сокрушительный удар ребром ладони чуть ниже трещины. Раздался грохот обваливающейся штукатурки и ломающихся досок. Пыль столбом встала в воздухе. Когда она осела, мы увидели дыру. А за ней – маленькое, тёмное пространство, нишу, скрытую в межстенном пространстве старого дома. Лёха первым направил свет телефона внутрь. Там лежало наследство. Не мистическое, а очень земное, человеческое. Пожелтевшие, связанные бечёвкой папки с надписями «Расчёты». Коробка с причудливыми латунными деталями и стеклянными трубками. Старый, потёртый на углах деревянный ящик. И на самом виду – конверт из плотной бумаги, на котором чернилами было выведено: «Семье. Прочесть, если…» Мы, не дыша, вынули сокровища. В конверте лежала фотография: молодая, улыбающаяся Анфиса, с тёмными, собранными в пучок волосами, в светлом платье, сидит на той самой скамейке во дворе, что и сейчас стоит. Рядом с ней – деревянная лошадка-качалка. И – письмо.

«Мои дорогие, Анфиса и Виктор. Если вы читаете это, значит, мой Главный Трюк пошёл не по плану. Не горюйте. Я шёл на него с открытыми глазами и спокойным сердцем. Я, кажется, понял кое-что. Машина не должна забирать всё. Она может быть не насосом, а… преобразователем. Как мельница, которая не гасит реку, а использует её течение. Я немного изменил схему катарсис-контура. Чертежи в синей папке. Анфиса, моя звезда, не вини себя. Ты дала мне больше, чем любой баланс. Виктор, сын. Береги маму. И помни: наш дар – не в умении брать боль, а в умении видеть, куда её превратить. Сила – в точке перегиба. Я люблю вас обоих. Простите за беспокойство. Ваш Николай. P.S. Виктор, твою солдатика починил. Стоит на страже.»

В ящике мы нашли того самого оловянного солдатика, с припаянной новой ногой, аккуратно, любовно. И ту самую лошадку с фотографии. Мы сидели на полу в пыли и молчали. Даша осторожно держала фотографию. Лёха листал синюю папку, испещрённую формулами и заметками на полях. Димон сжимал в своей большой ладони деревянного солдатика. Всё, что мы планировали, все азартные планы помощи, все поиски лаборатории – всё это вдруг стало мелким, суетливым. Здесь, в этой пыльной нише, лежало нечто большее. Просто любовь. Просто попытка. Просто надежда отца и мужа, оставившего своим самым важное письмо не о машинах, а о них. – Всё, – тихо сказал я. Голос сел. – Сегодня – никаких планов. Никаких действий. Просто… переварить. Все молча кивнули.

Следующее утро началось с моего кошмара. Я проснулся в холодном поту, и образы были настолько яркими, что я потащил всех на кухню, пока они не развеялись. – Мне снился Димон, – начал я, глядя на его уставшее лицо. – И его боль. Она была как… чёрный, колючий ком в груди. А потом из-за спины этой боли вышли три тени. Белые, без лиц. Ребёнок-девочка, мужчина и женщина. Они просто стояли и смотрели. Не угрожали. Просто… были. Как факт. Димон хмуро смотрел в свою кружку. – Бред, – пробормотал он. Но в его глазах промелькнуло что-то узнающее. Звонок его телефона разрезал тишину, как нож. Он вздрогнул, посмотрел на экран. «Света». Взял трубку, вышел в коридор. Мы слышали сквозь дверь: сначала её голос, визгливый, полный ярости. Потом – низкий, ровный голос Димона. Ни одного срыва. Ни капли повышенного голоса. Он говорил спокойно, почти устало, ссылаясь на закон, на письмо, на Павла. Разговор длился минут десять. Он вернулся, и его лицо было будто вымотано, но очищено. – Договорились встретиться. Здесь. В обед. Обсудить.

Она приехала ровно в два. Светлана оказалась хрупкой, яркой блондинкой с усталыми, но горящими глазами. Она вошла, как на дуэль, окинула нас всех презрительным взглядом, задержавшись на Лёхе с ноутбуком и Даше с блокнотом. – Целый штаб нанял, Димка? – ядовито бросила она. Но мы не нападали. Мы предложили чай. Даша заговорила мягко, но неотступно, о правах, о психологии ребёнка, о сложностях переезда. Лёха, когда речь зашла о деньгах, сухо привёл цифры по ипотечным ставкам в Краснодаре и стоимости детских садов. Я молчал. И я чувствовал. Не так ярко, как вчерашнюю радость. Волны раздражения, страха, загнанной злобы исходили от Светланы. Но теперь, сквозь них, я смог разглядеть другое. Ту самую боль. Ту же, что снилась. Страх остаться одной, без поддержки, страх неудачи, усталость от борьбы за существование, от этого города, от Димона с его простой, не всегда понятной ей правдой. Она не была монстром. Она была загнанным в угол, перепуганным человеком. Когда она, наконец, ушла, пообещав «подумать», в квартире повисло тяжёлое, но уже не враждебное молчание. Мы чего-то добились. Диалог был начат. Позже, когда Лёха и Даша ушли в магазин, я подошёл к Димону, который снова стоял у окна. – Диман, – сказал я. – Я кое-что увидел. Сегодня. Когда она говорила. Он обернулся, настороженный. – Она не просто злится. Она… боится. До ужаса. Ей кажется, что всё рушится, и единственный выход – бежать и начать с чистого листа, даже если этот лист – чужой человек в чужом городе. Эта боль… она такая же сильная, как твоя. Просто другая. Димон долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемым. – И что? – наконец спросил он глухо. – Я должен её пожалеть? После всего? – Нет, – покачал головой я. – Но чтобы договориться, нужно понять, с чем ты борешься. Ты борешься не со злой ведьмой. Ты борешься с её страхом. А это… иногда сложнее. Он отвернулся, снова посмотрел во двор, на тот самый фонарь. – Бред твой, Володька, – повторил он, но уже без прежней уверенности. Может, он не поверил. А может – не захотел. Потому что проще бороться с ведьмой, чем с чужой, непонятной, но настоящей болью.

Тишина после ухода Светланы была обманчивой, как затишье перед второй волной шторма. Димон так и не ответил на мои слова о её страхе. Он лишь глухо произнес: «Надо подумать», – и стал собираться на смену – вечернюю подработку на складе. Но перед уходом, уже в дверях, он обернулся. Рука сжимала косяк так, что побелели костяшки. – Володь. Ты правду говоришь, что видишь эту… хрень? Эмоции ихние? – Да, – кивнул я без колебаний. – Тогда… – он замялся, выбирая слова. – Не всё так просто было. С Олей. Не только она боялась. Я… тоже. Работа, долги. Приходил злой, уставший. Говорил: «Отстань, Свет, не до тебя». А она хотела поддержки, планов. Не оправдал. Так что её страх… он не с пустого места. Но это не оправдание тому, что она сейчас творит. Никакое. Это было признание. Не оправдание, а кусок правды, тяжёлый, как булыжник. Он бросил его нам и ушёл, хлопнув дверью. Лёха свистнул. – Ну что ж. Сложная головоломка. Два испуганных человека с молотками в стеклянном доме. Даша вздохнула: – Нам нужно работать не против неё, а с её страхом. Создать альтернативу, которая будет казаться ей безопаснее побега. Именно в этот момент раздался звонок в домофон. Не Светлана. Мужской голос, напряжённый, вежливый: «Можно Павла? К Дмитрию».

Это был он. Новый «друг». Павел оказался мужчиной лет сорока, в дорогой, но как-то неловко сидящей куртке, с лицом, на котором беспокойство боролось с попыткой выглядеть хозяином положения. Он не стал проходить дальше прихожей. – Я к вам без Светы, – начал он сразу, избегая взглядов. – Я в эти ваши разборки не влезал, понимаете? У меня свой бизнес. Ипотека. А тут звонки, письма какие-то… Я человек мирный. Лёха, прикинувшись наивным технарем, вступил в игру: – Да мы тоже за мир! Просто Дима друг, страдает. Ребёнка не видит. Вы же как мужчина понимаете… Павел заерзал. Даша, стоя в дверях гостиной, добавила мягко, но чётко: – Судьи, знаете ли, при рассмотрении дел о препятствовании общению с ребёнком часто учитывают и лиц, способствующих такому препятствованию. Особенно если эти лица обеспечивают новый быт. Это может быть расценено как злоупотребление правом. Она не угрожала. Она просто констатировала. И от этого стало ещё страшнее. Я молча наблюдал. И видел. От Павла исходил клубок эмоций. Не такой яркий, как у Светланы, но плотный, серовато-коричневый. Страх – потерять налаженную жизнь, вляпаться в суды. Раздражение – на Светлану за «проблемы», которые она принесла. И под всем этим – тонкая, ядовитая струйка сомнения. Не в нас, а в ней. В своём выборе. Он боялся не только нас, но и того, во что ввязался. Это было оно. То самое слабое место. Не жадность, не злость – неуверенность. Инструмент был у меня в руках. Нужно было не давить, а усилить. Сделать этот страх и сомнение осознанными. Я сделал шаг вперёд, перекрыв собой Лёху. Посмотрел Павлу прямо в глаза, стараясь говорить не громко, а весомо, как будто делюсь печальной истиной. – Павел, вы знаете, чего больше всего боится Светлана? – спросил я. Он нахмурился: «Чего?» – Остаться одной. Не справиться. Именно поэтому она так цепляется за вас. Вы – её «тихая гавань». Её план по спасению от всего. – Я сделал паузу, давая словам просочиться. – А чего боитесь вы? Он хотел отбрить, но промолчал. – Вы боитесь, – продолжил я, глядя на тот самый серо-коричневый сгусток, который дёргался в такт его пульсу, – что эта «гавань» окажется минным полем. Что вместо спокойной жизни в Краснодаре вы получите многолетнюю войну, суды, финансовые проверки и женщину, чья паника будет только расти. Потому что её проблема – не в Питере. Она внутри. И вы эту проблему с собой заберёте. Купите вместе с квартирой в ипотеку. Павел побледнел. Его эмоциональный сгусток сжался, стал тёмным, почти чёрным. Я ударил точно в цель. Не в лоб, а по больному месту его инстинкта самосохранения. – Я… мне нужно подумать, – выдавил он, отступая к двери. – Я не хочу проблем. – Никто не хочет, – тихо согласился я. – Думайте. Он развернулся и почти выбежал на лестницу. Лёха захлопнул дверь и обернулся ко мне, брови уползли под чёлку. – Володь, что это было? Что ты ему такое сказал? Я отёр ладонью влажный лоб. Использовать этот дар как оружие, даже так, оставляло во рту привкус гари. – Правду, – просто ответил я. – Только вслух.