ПИИТЫ И ФАВОРИТЫ

А на седле потёртом качается, увы! -

бессильно распростёртый архар без головы.

«Ура! - Майн Рид воспрянул: -Поправлю свой бюджет!

Конечно, жаль барана, зато какой сюжет!

Бегу к перу я снова. Трясись, читатель, ах!

Мой «Всадник безголовый» прославится в веках!..»

Сбылась мечта Майн Рида. И вот живой пример:

он нам та-а-акое выдал, что до сих пор шедевр.

Волнующий, фатальный, с сокрытой страшной тайной,

разросшийся ментально до мировой молвы.

А повод изначальный был попросту печальный –

увиденный случайно архар без головы.

25.

К вопросу о заимствовании

Знают все, что Шварц Евгений

в сочинительстве был гений,

что стократ подтверждено

и в театре, и в кино.

Только злые язычищи

(язычищам дай лишь пищу)

наплели, как о враге,

что Е. Шварц совсем не ге-

ний, а лишь интерпретатор,

а точнее, плагиатор,

ибо всё, что он создал,

у других творцов содрал!

В общем, был создатель «Тени»

неизменной чьей-то тенью,

на Сервантесе, Перро

заточив своё перо.

Господа! Но вы ведь в попе!

Вы забыли об Эзопе,

у кого мсье Лафонтен

ловко стырил столько тем.

А у бойкого француза,

безо всякого конфуза

и стыдливых лишних слов,

их заимствовал Крылов.

Но зато какие басни!

В мире не было прекрасней.

Отвечай, лихой собрат,

это тоже плагиат?

Жизнь – свободное теченье –

взаимопроникновенье

и сюжетов, и идей

во всеобщий мир людей.

Даже наш бессмертный гений

и кумир всех поколений,

взяв чужую песнь иль сказ,

улучшал их в сотни раз.

Вот и ты сюжет банальный

переделай в гениальный

и, взамен худой хулы,

почивай в лучах хвалы.

Так что, граждане, творите

и бестрепетно тащите

всё и вся из разных сфер.

Не тушуйтесь, битте дритте!

Вас поймут читатель, зритель…

А причём здесь Шварц, спросите.

Шварц был явлен, как пример.

26.

К вопросу о шерстистости

Жестокая мужская эпиляция

страшна, как без наркоза операция.

Один мой друг, снимающий кино

(его вы фильмы видели, поверьте!),

себе присвоил псевдоним - РУНО,

поскольку весь покрыт был тёмной шерстью.

Отринув прапрапредков обезьян

(к которым Дарвин нас причислил спьяну),

он проклинал телесный свой изъян,

роднящий человека с обезьяной.

О н мучился. Он стриг ту шерсть, и брил.

Но волосня не думала сдаваться.

И наконец, в отчаянье решил

сразиться с ней посредством эпиляции.

На торс свой обнажённый возложив

объёмистую липкую пластину,

бедняк, от ожидания чуть жив,

всё так же клял печальную судьбину.

И вот рывок!.. И вопль!.. И долгий вой –

как будто влили в рану спирту с перцем,

как будто вместе с шерстью родовой

страдалец вырвал собственное сердце!..

О братия и сестры во шерсти,

сочувствую вам в сей лихой напасти

и мысленно прошу меня простить

за то, что сам я не шерстистый.

К счастью!

27.

К вопросу о сотрудничестве

Жил акын Берды Бербаев, обличитель разных баев.

И хоть сам он был не бай, но известный краснобай.

Прославлял Берды Советы, славу Сталину кадил.

И «Отец родной» за это его щедро наградил.

Весь тогдашний Гюльдестан был певцу на откуп дан.

Все – от ЖЭКа до ЦеКа ублажали старика.

Стал Берды, как бай, богатым ,акын - кызок обнимал.

Орден дарственный с халата как надел, так не снимал.

Но, не кичась громкой славой и по-прежнему простой,

приглашал гостей ораву аксакал к себе на той.

Гости ели плов горстями. Пили чай: - Берекелде!..

И следили за гостями «гости» из НКВДе.

И уж после угощенья исчезал из обращенья

снова кто-то из гостей – разных званий и мастей.

Но Берды о том не ведал, он покоем дорожил,

и назло врагам и бедам, почти до ста лет дожил.

Снял с себя наветы, вины, насладившись жизнью всласть.

Так что, граждане акыны,

ставки делайте на власть!

28.

ИЗ ЖИЗНИ И. КЛОЗЕТОВА

************************

Моралистское

Иван Иванович Клозетов однажды сочинил стишок.

Он предложил его в газету – с редактором случился шок.

Тогда в отчаянье и горе Клозетов на весь мир восстал, -

на первом встреченном заборе свой стих надменно начертал.

Забор поставлен был навечно. Но, в столь неравной схватке сил,

упал, не выдержав, сердечный, и стихотворца придавил.

Мораль:

В любом подпитии и горе, в минуты счастья иль тоски,

ах, не пишите на заборе свои бесценные стишки.

Сожгите общие тетради, сломайте вещее перо,

и помните, что в каждом граде

забор – народное добро.

Возмущение Клозетова

Ох, этот зловредный редактор,

законченный хлыщ и нахал!

Натужно и мощно, как трактор,

он рукопись всю пропахал.

Зверея над каждым листочком,

он так раскатал каждый стих,

что вживе остались лишь точки,

да две или три запятых!

Эпическое

Сидел Иван Клозетов в клозете как-то раз,

читал себе газету и вдруг услышал ГЛАС:

«Вставай, творец, скорее, довольно заседать.

Ты должен ЭПОПЕЮ из лирики создать!

-Какую ЭПОПЕЮ? - вскричал в тоске Иван. -

Я этим не владею, мне данный дар не дан!

Однажды к Первомаю я накропал стишок,

так до сих пор страдаю волнением кишок!..

Но ГЛАС неумолимый к отказам не привык.

-Бежи, пиши, родимый! Не то тебе – кирдык!

К столу, себя жалея, побрёл Иван, без сил.

И вскоре ЭПОПЕЮ в хорее сочинил.

В издательстве схватили ту рукопись, в тоске,

и долго ею били страдальца по башке.

С тех пор Иван Клозетов газеты не читал,

и гадский ГЛАС за это ему не докучал.

Забыл пиит печали. Спокойным стал вполне,

лишь иногда ночами орал и выл во сне.

Мерещилось в конфузе, что снова (будь здоров!)

его в сердцах мутузят

аж семь редакторов!

Сомненья Клозетова

Приняв надлежащую дозу, обычно в субботу, в обед,

любил мэтр Борух Спиноза плести паутины бесед.

Родные его почитали. И он к почитанью привык.

Но даже родные не знали про тайный спинозовый бзик.

Однажды, вернувшись с мороза, задался вопросом сей муж , с чего это вдруг он Спиноза, а так же и Борух, к тому ж?

Пожалуй, коварней вопроса не смог бы придумать и Бог.

И бедный великий философ ответить на это не смог.

А вы, что меня, как поэта, гнобили, умны и правы,

найдёте ли сходу ответы, задавшись вопросом: кто вы?

Я долго ответить пытался на данный вопрос бытия.

Извёлся вконец, надорвался,

но так и не понял, кто я?

Осознание Клозетова

Ярко-красный коралл неземной красоты, возвратясь из круиза, вручила мне ты. Тяжеленный, когда-то цветущий при рифе на каком-то атолле, что у Тенерифе.

-Но зачем же мне данная окаменелость? - я спросил.

Ты ответила: - Мне захотелось, чтоб волшебный цветок, взросший на глубине, заставлял бы тебя вспоминать обо мне.

-Заставлял? Вспоминать? О тебе? Вот те на! Но насколько я помню, ты мне вроде жена, и с тобою я счастлив, и этому рад. Так на кой же нам «памятный» сей экспонат?

-А затем, чтоб ещё и напомнить, друг мил, что мне целую вечность цветов не дарил, и…

-Нет, нет, раз ты хочешь…

Вскочив, со всех ног я немедля помчался в цветочный ларёк, где, отдав ползарплаты за веник из роз его тут же тебе, моя радость, принёс.

А затем, пережив непредвиденный шок, сочинил этот славящий женщин стишок, осознав, как права, драгоценная ты, и, как дорого стоят мне ты и цветы.

Предложение Клозетова

Высокое время Прогресса – чудес, и свершений, и споров…

Намедни у Влада невеста удрала на Лысую гору.

Взахлёб коньячка хватанула в раздрае и простоволосье, и тут же со свадьбы рванула на дареном ей пылесосе.

Влад с рёвом погнался, и с матом, с угрозой, и явной обидой, но выхлоп её агрегата согнал его с нужной орбиты.

И пал он, ударяясь пребольно, оря и коря бестолково того, кто сугубо дал волю всем гидрам, что пола другого.

Ведь что они взяли за моду, нажравшись каких-то там снадобь, при общих скопленьях народов уматывать в небо со свадеб.

Там «спутников» тыщи летают, и вдруг они с ними столкнутся, устроив побоищ летальных почище иных революций.

И в этой мирской катастрофе, безмерно грозящей Вселенной, виновной окажется Софья, иль Сьюзен, иль Жанна, иль Лена.

Солохи - то все по старинке, у каждой метла или веник. А этим подайте новинки, что стоят немыслимых денег.

Форсят на своих механизмах, шныряя средь мётел безгласных, и в общей общественной жизни давно верховодят всевластно.

А мир пахнет серой и медью, а в мире всё больше вопросов. И требуют некие ведьмы ракет, чтоб взамен пылесосов.

И я повелел своей Клане, презрев её слёзы и вои: - Забудь о крутом «метлоплане», довольствуйся прежней метлою!

Сентенция Клозетова

Таясь от ближних, Он и Ты сливались в страстном исступленье. Ты – гений чистой красоты. Он – мимолётное виденье.

Как облачко, как нежный пух, он обволакивал, и таял, и испарился, словно дух.

И с животом тебя оставил.

«И где же он? А как же я? Ой, что со мной? Я умираю!»

В смятенье бьётся вся семья, на дщерь несчастную взирая.

-Искать! Найти! Поймать! Женить! – решили истово и грозно.

Но, милые, умерьте прыть! Неужто это вы серьёзно?

Кого поймать? Ведь тот фантом – лишь дуновенье, наважденье. А то, что лялька с животом, так это фактус, к сожаленью.

Свидетель всяческих страстей, я много раз вещал улётно: - Страшитесь, девы, как чертей, любых видений мимолётных, поскольку всякий мимолёт предполагает и… залёт.

А ежли кто-то всё же попал…

Так я же вас предупреждал!

Прозрение Клозетова

Чтобы сочинить стишок,

испытать полезно шок.

Пусть, к примеру, поразит

вас редактор – паразит,

так, чтоб в з д р о г н у л а душа

и вы с ней, едва дыша.

И поверьте, тут как тут! -

рифмы сами к вам приду

Эпитафия редактору

Савоськин был губителем талантов.

Он, как борзая зайцев, нас травил.

Среди своих собратьев – дилетантов

он лютым профессионалом был.

Но побивают даже и атлантов,

едва атлант подставит камню лоб…

Объединившись, гордые таланты

гонителя вогнали в тесный гроб

Теперь лежит он здесь, лишённый жизни.

Но знатоки серьёзно говорят,

что даже из могилы может брызнуть

его посмертно выдержанный яд.

Экспромт Клозетова жене

Ментален и монументален, сижу застывший, как колосс. А рядом, скромен и печален, сидит наш пёс, повесив нос.

Чего мы ждём, о чём мы грезим, что заставляет нас грустить? Да то, что никакой поэзией и прозой не отобразить.

Несокрушимо наше кредо. Мы ждём, когда ты снизойдёшь и. снисходительно к обеду двух «троглодитов» позовёшь.

Прекрасный сон Клозетова

«…Едва я улёгся, право,

как дочь меня стала будить:

-К тебе тут явилась Слава!

Прогнать её или впустить?

Спросонья я не поверил, потом прохрипел с трудом:

-Скорей распахните двери и гостью введите в дом!

И вот она появилась, прекраснейшая из фей,

как высшая Божья милость в квартирке тесной моей.

Жене моей улыбнулась, шепнула дочке: - Мила!..

Хоть здесь ей не приглянулось, виду не подала.

За ней втащили два грума большой лавровый венок.

-Он ваш! - прозвенела Слава. - И все мы у ваших ног!

И тут толпа репортёров из всех известных газет

вломилась в двери и в окна:

-Маэстро поэт, привет!

Они автографы брали, снимали меня с Мари,

и от венка отрывали, кто листик, кто два, кто три…

И Слава сказала: - Ладно! Я засиделась тут.

Прощайте, мой ненаглядный, меня и другие ждут!..

И вновь мы одни остались, безмолвно застыв в углу.

И веник – венок валялся, ощипанный, на полу.

На пять уцелевших листочков смотрел я, от счастья туп.

И гордо промолвил дочке:

-Свари нам лавровый суп!..

Похлебка кипела. Браво! Венок мой варился в ней.

И пахло всемирной славой в хрущёвской келье моей.

Теперь все редакторы сами захочут меня издавать.

Я буду лежать на диване и лишь гонорары считать

Куплю на Рублёвке дочке большой особняк. А жену

отправлю…надолго… в Сочи, и сам от неё отдохну.

Признает меня заграница. Я буду летать из Москвы

во все Монте-Карлы и Ниццы...»

Но тут сон прервался. Увы!

Жена, сжимая полено, едва мне не ткнула им в нос.

-Проспался, мечтатель хренов?

Тогда бери пылесос!..»

Чудесятина

…И как только захотели мы поверить в чудеса, так тотчас же и взлетели, полетели в небеса. Понеслись жених с невестой в мир причудливый, иной, ощущая легковесный трепет крыльев за спиной.

О, как дерзко мы витали, ошалевшие слегка, как игриво разгоняли золотые облака. Как отважно в них купались, словно в росах поутру, и, промокши, выдирались, обсыхая на ветру.

А затем всё выше – к звёздам, в нерушимый их покой, где, казалось, очень просто до любой достать рукой. Но когда почти схватила ты ближайшую из них, с непонятной дикой силой налетел внезапный вихрь.

Замотал, кружа, болтая, окаянный этот гад, чудо крылья обрывая, напослед поддав под зад. И на землю, скорбно воя, больно сверзились мы…н-на!- с потрясённою головою, с поломатою ногою…

Ну, приснится же такое… неземное… с бодуна!

Просветление Клозетова

Когда впадаешь в мизантропию, то начинаешь философию копание в самом себе, хотя ты в нём ни «ме», ни «бе».

И данные поползновения уводят в глубину веков, где углублялось в рассуждения немало всяких умников.

Пытаясь что-то обосновывать, мудрили, кто во что горазд, внести, надеясь, нечто новое, но обжигались каждый раз.

Со всеми кантами, спинозами сейчас почти что наравне, мы с теми ж вечными вопросами всё в том же жизненном дерьме.

При всех успехах и стараниях сумев немалое понять, не объяснили Мироздание, как ни пытались объяснять.

И в бедственном своём ничтожии, всё недоступное вокруг, валим на Провиденье Божие, на дело дум Его и рук.

29.

Звания за знания

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

А.С. Пушкин

Освоив классиков – французов (чьи книги «пробежать» он смог),

решил доцент Гипотенузов по ним составить каталог.

Где в двух словах, а где и просто

одной лишь репликой (нахал!),

как некий ширпотреб по ГОСТу, он творчество их «оценял».

«Имеет это, мол, значенье на скудной ниве просвещенья.

Охваченный электорат познаньям кратким будет рад,

ввернув в застолье или в бане, на удивление компании,

что, например, Аполлинер – «поэт из самых высших сфер» !..

Месье Бальзак де Оноре – «алмаз в чистейшем серебре».

Гюго – «ого!» А два Дюма – «навек весь мир свели с ума».

«Альфонс Доде –Доде Альфонс вознёсся в творчестве до звёзд!».

Ну а Золя – «Эмиль Золя- вообще ля-ля-ля и тру-ля-ля!

он, дабы что-то описать, сам мог всё это испытать:

спуститься в шахту, съездить в театр, иль головою под фиакр...».