ЧЕРНАЯ КРЕПОСТЬ

Не иначе случилась беда, и он запустил болезнь… В портовом доме терпимости — заведении, замаскированном под кофейню, Мехмет-бей подхватил сифилис. Такие кофейни, трактиры и кабаки в портовых городах Османской империи были не редкостью. Проститутками в них работали в основном гречанки или силком притянутые к древней профессии осиротевшие армянки. В этих же заведениях азартные турки играли в кости, карты и нарды на деньги, делали ставки на петушиные бои и состязания борцов «яглы гюреш»*. ____________

* Яглы гюреш (yağlı güreş)— традиционная турецкая борьба в оливковом масле, часть культурного наследия страны, демонстрирует силу, ловкость, выносливость и технику участников.

Главный константинопольский заптий не только знал всех держателей притонов, но и получал свою долю с их деятельности. А еще он мог получать удовольствие бесплатно, всякий раз, когда любвеобильному ходоку сее заблагорассудится. Так он и заразился.Все, кто его знал, сказал бы: «Поделом…». Сказали бы так люди любой национальности и расы, чья дорожка пересекалась с этим негодяем. Но особенно выразительно это бы «поделом» прозвучало из уст тех армян и греков, чьи судьбы сломало это чудовище, чьи семьи оно разрушило и чьи жизни оборвало. Но часто выходит, что раненый или загнанный зверь в своей агонии становится опаснее здорового. И вредит пуще прежнего. Вылечить «позорную болезнь» человеку его статуса было раз плюнуть. Но слишком много в столице было у него недоброжелателей и завистников, зачастую знатных и богатых. Даже среди рыночных мухтасибов*.Узнав о таком недуге они нашли бы тысячу способов донести об этом в Диван и опорочить его славное имя поборника закона и истинного патриота в глазах самого великого визиря, обозвав заурядным преступником, покровителем азартных игр и укрывателем сутенеров. Лишиться должности по столь банальной и прозаичной причине он не мог. Слишком долго и с невероятным трудом, не щадя себя и врагов Родины, он добивался этой должности. А значит — нельзя было обращаться в константинопольские клиники. Там и у стен были уши! Слухи немедленно бы распространились, не взирая на врачебную тайну. Никому верить нельзя! Нужно было довериться кому-то на стороне. И первым на ум Мехмет-бею пришел знатный курд, во многом ему обязанный. Они встретились с вождем племени в одной из подконтрольных бинбаши кофеен на причальной набережной. ____________

* Мухтасиб — должностные лица в Османской империи, которые контролировали рынки, проверяли весы и цены и следили за соблюдением законов шариата., в том числе запрещали продажу запрещенных продуктов.

— Рад видеть тебя в добром здравии, эфенди. — поприветствовал начальника жандармов человек в расшитом золотом и серебром кафтане из шелка и бархата.

Посетители заведения уселись на низкий диван. Кальянщик разжег наргиле* и поставил на столик с дамасской чеканкой и инкрустацией из дорогих пород дерева. Курд затянулся из трубки и выпустил изо рта большой клуб дыма.

В своем огромном тюрбане с кистями, спадающими на красное как томат лицо, Башир Халил выглядел скорее не грозно, а комично. Но Мехмет-бей знал, с кем имеет дело.

Курд прослыл известным интриганом и мог убить любого, не моргнув глазом, если это сулило ему выгоду. А безнаказанные убийства или убийства за вознаграждение являлись его страстью и высокооплачиваемым ремеслом.

Он давно мечтал о создании синдиката убийц, подчиненных напрямую самому султану. Создание такой элитной кавалерии могло озолотить все его племя и подчинить ему другие окрестные курдские племена. Для этого он был готов истребить или сжечь целиком все армянские деревни вокруг озера Ван, куда намеревался направить свои стада и своих чабанов. Об этом намекал ему и черкес Зеки-Паша.

Быть может замысел черкеса Зеки-Паши, соотечественника супруги великого Абдул-Хамида, воплощается в жизнь уже сейчас и агу вызвали в столицу, чтобы, доверить формирование султанской конницы! Ага тешил себя иллюзиями, что его не могли вызвать в Константинополь по ничтожному поводу. Он здесь по важному политическому делу, и никак иначе!

Бинбаши, облаченный в выглаженный мундир, казалось, стоял на ступень выше курда в цивилизационном развитии, но в умении и желании добиваться целей любым способом и стремлении убивать невинных они были похожи как сиамские близнецы.

— Иншалла*, здоровья и тебе, ага— ответил Мехмет-бей, — Но в этом то и кроется причина моего желания пригласить тебя в столицу.

______________

* Наргиле— курительный прибор, распространённый в странах Ближнего Востока и Магриба, был популярен и в Османской империи. По сути, это то же самое, что и кальян, но с некоторыми отличиями в конструкции.

* «Иншалла»или «инша Аллах» — ритуальное молитвенное восклицание, которое используется в арабских и других мусульманских странах. Дословно переводится как «если на то есть воля Божья»или «если Бог пожелает».

Башир Халил проникся вниманием.

— Видишь ли, мне понадобится твоя помощь…

— Я весь внимания, эфенди. Буду рад оказать тебе услугу, если она в моих силах и в моей власти. Могу прислать тебе парочку проверенных головорезов даже сюда, в столицу. Только скажи, и они принесут тебе на блюде головы твоих врагов, особенно если это проклятые гяуры. Ведь твои враги — это враги султана, а значит, и мои враги тоже.

— С этим мы обязательно разберемся, когда решим одну пустяковую проблему личного характера. — заинтриговал бинбаши.

Ага поднял брови.

— Меня сразил легкий недуг. Однако, вылечить его мне нужно не здесь, понимаешь меня?

Ага не понимал, поэтому, чтобы не показаться недогадливым, затянулся еще глубже, втянув дым в легкие и выпустив носом две струи, похожие на выхлоп морских паровых фрегатов.

— Есть ли у тебя в твоих краях на примете искусный лекарь? — вокруг да около блуждал Мехмет-бей.

— Лекарь? — переспросил ага.

— Лекарь… — повторил бинбаши, — Такой, чтобы на него можно было рассчитывать, который умеет держать язык за зубами.

— Есть один армянин, — вспомнил вслух Башир Халил, — хэким Ованес. У него есть даже награда за Крымскую компанию. Даже у меня нет орденов от султана.

— Будет, будет, я посодействую. — вздохнул с облегчением Мехмет-бей, — Отправимся прямо завтра в твои края. Мне очень нужен этот армянин.

— Я могу убить его и без твоего присутствия. — ага снова затянулся, но дым выпустил уже после нервного, но произнесенного негромко признания собеседника:

— Если ты его убьешь, тогда кто же меня вылечит?! У меня сифилис… Вот когда вылечит меня, тогда и заплатим ему за труды гонорар… Армяне не умеют хранить секреты, как мы с тобой. Трещат как цикады.

— Давно пора раздавить этих насекомых. — кивнул в знак согласия Ага, и наконец, смекнув, что перед ним сидит не грозный константинопольский бинбаши, а сифилитик, который нуждается в его помощи.

В его глазах Мехмет-бей был жалок и не так могуществен, как представлялось. Иначе бы он решил это пустяковое дело, не выезжая из столицы. Управлять борделями — прибыльно, но и чревато пренебрежением сильных мира сего. Это обстоятельство натолкнуло Агу на мысль, что за бинбаши будет числится должок. И здесь главное — не продешевить…

— Ты же прибыл в столицу не один? С тобой же пара надежных воинов? — заговорщически произнес Мехмет-бей.

Ага кивнул с хитрым прищуром.

Бинбаши подозвал рампорядителя. Тот стремглав явился с подносом, но Мехмет-бей приказал:

— Передашь хозяину, чтобы привел ночью в порт к барке Али Резы-контрабандиста трех шлюх, которые услаждали меня в последние четыре недели.

— Но одна из них, малолетняя армянка, раздавил вон тот жирный боров в европейском костюме. Она задохнулась под ним, схоронили на прошлой неделе. — распорядитель показал в сторону толстого европейца, поглощающего люля-кебаб, присыпанный луком, черным перцем и паприкой.

— Деревенщина, это паша из Германии, немцы активно склоняют султана к союзничеству, они уж точно получше французов и британцев. Не наговаривай. Она испытывала проблемы со здоровьем. Значит, передашь, чтобы привел оставшихся двоих. Двенадцатый причал, если считать от таможенной заставы. Полночь. Я буду ждать.

Керосиновая лампа проводника светила тускло, не отражая ужас, отпечатавшийся на лицах двух связанных пленниц, которые поднялись на борт по трапу.

На скрипящей палубе обветшалой барки их ждал главный заптий. Облаченный в плащ с капюшоном и трое головорезов в тюрбанах. Их лица скрывали платки.

Боцман отвязал канаты от кнехтов, и барка отчалила в море. Пройдя в кромешной тьме мимо шхун покрупнее и мелких рыбацких кииков с навесами, судно бросило якорь на рейде.

— Принесите мешки и камни. — скомандовал бинбаши.

Девушки дрожали. Одна из них, гречанка, молила о пощаде. Другая, ассирийка, молчала, подняв глаза и уставившись на мачтовый клотик.

— Ваша вина доказана, вы виноваты в моих страданиях и заслуживаете своей участи.

Головорезы Башира Халила привязывали грузило к их ногам.

— Может просто перерезать им горло. — поинтересовался Ага, в коем, казалось, пробудились остатки человечности. Но суровый взгляд одержимого бинбаши пресек эту неуклюжую попытку и примирил с неизбежностью садистской расправы.

— Это армянка вас заразила, она! — рыдала дрожащая гречанка, — И вот эта ассирийка. Они пропахли тухлой рыбой. А я здорова, юзбаши, смилуйтесь. У меня маленькая дочка.

— Она заменит тебя в барделе. — бинбаши был неумолим и лично одел на голову гречанки мешок.

— А может она говорит правду, юзбаши. — снова вмешался Ага.

— И как это проверить? — ухмыльнулся Мехмет-бей. — Утопим обеих. Тогда не ошибемся.

Ассирийка по прежнему молчала, словно воспринимала казнь как спасение от скверной жизни. Христианская вера предполагала вечную жизнь, а коль так, то душа неистребима. Ее стоическое спокойствие перед неумолимыми убийцами вызвало восхищение Аги, и курд все же тайком от глаз главного заптия, занятого гречанкой, тихо зарезал приговоренную. Чтоб не мучилась. И только затем сбросил за борт.

Бинбаши тем временем закончил с гречанкой, столкнув ее ногой в Мраморное море, ставшее этой ночью усыпальницей «грешниц поневоле». Гречанка бултыхалась в воде недолго, камень тянул ко дну сдавшееся тело.

Садист не отходил от лееров из пенькового троса. Ему хотелось увидеть как чертыхаются жертвы. Как исчезнет после образовавшейся в воде воронки последний круг.

Но керосиновая лампа не добивала до поверхности воды. Кромешная тьма поглотила и восторг злодея. Его впечатления от содеянного смазались в банальной, почти механической процедуре экзекуции. И она была слишком для него короткой.

Зверь в своем исступлении теряет разум и полагается на инстинкты. Жертва же теряет волю к сопротивлению и либо молит о пощаде, либо смиренно ожидает своей трагичной участи. Две крайности одного безумия. Но именно в отчаянии рождается импульс, позволяющий жертве предаться покою в ожидании божественной тишины или стимулирующий к борьбе и сопротивлению.

Две девушки не смогли бы дать отпор головорезам, которыми верховодил зверь, даже если бы этот последний импульс породил отчаянную храбрость. У них не было выбора.

…Утопленницы опустились у узорчатого коралла, потревожив сонных мальков и стаю притаившихся килек. Люминесцентные кораллы светились вокруг безжизненных тел, а рыбы кружились организованно, по часовой стрелке, словно салютуя торжественным похоронам двух новоявленных русалок.

Грешницы напоминали принцесс, погребенных по какому-то особому ритуалу, в коем не было савана и могил, но образовался причудливый коралловый склеп, где мученицы сами превратились в античных статуй. Точно одно — все грехи в их земном пути были прощены этой ночью…

Глава 10. Эскулап

Отец Андраника Торос благословил стоящую перед ним на коленях пару, заставив поцеловать крест.

Обвенчал их приходской священник-кахана из маленькой деревушки у горы.

Отец Симон собирался принять монашеский постриг и уйти в монастырь, присоединившись к братии на острове Ахтамар в армянском озере Ван. Днями и ночами напролет он предавался молитвам и чтению святых и ученых книг, но, разве не нашел бы он время для исповеди верующих во спасение их душ и для иных таинств, которые поддерживают жизнь и продолжение рода его обездоленного народа.

До благословения духовным наставником их брака Вероника часто находила кров в его приходе — и тогда, когда на первых порах убегала из дома для учебы в армянской школе, и затем, после дозволения отца и возможности давать плату за приют.

Не смотря на многочисленные предложения, она всякий раз выбирала для сна и трапезы это намоленное место. И перед ней не стоял выбор, кто из священников осветит ее брак с любимым.

Влюбленная пара заказала у местного ювелира кольца. Пришлось сорвать с материнского ожерелья-монисто парочку серебряных монет-меджедие. После утвердительных ответов жениха и невесты о согласии взять друг друга в мужья и в жены и скрепить союз узами брака, они обменялись кольцами.

Три друга из бывшей ватаги Вагана, лидерство в которой теперь прочно утвердилось за Андраником, улыбались, радуясь счастью близких. Присутсвовала вся неразлучная троица. Ашот, Арам, Григор… Возмужавшие, коренастые, уверенные в себе, в своей дружбе и вожаке. Подарки бедняки не сделали, если не считать подарком истинный пир у горячего источника, который устроили друзья.

Примитивный вертел из обстроганных рогатин и пики, на которую насадили бапрашку, крутился над углями костра. Отец Торос подарил бурдюк с вином, но сам на гору не поднялся — ноги не ходили, да и чего мешать молодым… Он увидит их после празднования, ведь жить решено было в отчем доме Андранике, где ж еще! Как-нибудь выживут. Бог даст, он защитит свою Веронику от любых обидчиков. Ее и потомство.

Она забеременела.

Боль. Она давала о себе знать в том самом месте, куда пришелся тот роковой удар во младенчестве. Хэким Ованес снова оказался рядом.

Он считался лучшим доктором на всю округу. Да что там, его частенько просили приехать в богатые портовые города Трапезунд, Гиресун и даже в крупнейший город на побережье Самсун *, где местные богачи почитали его как лучшего лекаря во всей Анатолии.

Веронику он не бросил, хотя посыльные высокопоставленных хозяев, курьеры и слуги из приморских городов сулили огромные деньги, чтобы он отправился вылечить какую-нибудь подагру у толстосума или мигрень у его второй половинки.

Он обещал Веронике никуда не отлучаться и свое обещание сдержал абсолютно бескорыстно, хоть и знал о ее состоятельном отце.

Он дал себе зарок спасти девочку во время родов, прогнозируя большую сложность при прорезывании головки ребенка или «изгнании плода».

Киста вроде бы не беспокоила и не росла. Это обстоятельство привело хэкима Ованеса к мысли, что везти девушку в военный госпиталь и оперировать под эфирным наркозом не обязательно, а при беременности даже опасно. Все должно было обойтись. К тому же турки вряд ли бы позволили ему использовать операционную и дефицитное средство обезболивания для спасения армянки. Но он перестраховался и на всякий случай все же купил пару склянок эфира, потратив на это все собственные сбережения.

Его тревожил наступающий день развязки. За юное создание молился праведный кахана отче Симон, коего Ованес воспринимал как духовника. Но человек предполагает6 а Бог располагает, неисповедимы пути Господни…

Врач Ованес собирался принять роды сам и обойтись без эфирного наркоза — этого одновременно и чуда, и маленькой смерти, неизведанного до конца нововведения знаменитого русского хирурга Пирогова, которое стало переворотом в хирургическом деле.

Хэким Ованес впитывал врачебный опыт словно губка. У него поистине был талант к врачеванию. А с эфиров доктор столкнулся опосредованно, когда участвовал в Крымской войне. Он удивился, русские защитники Севастополя возвращались в строй даже калеками. И что ампутантов было немало. Матросов и ополченцев русский чудо-доктор, сортировавший раненых в полевых лазаретах и лично оперировавший, спасал и ставил на ноги. Безрукие канониры сражались на бастионах, безногие пехотинцы заряжали гладкоствольные ружья и нарезные штуцеры.

И он почти узнал секрет, когда просился на допросы, где у редких русских пленных, часть из которых была искалечена, пытались выявить диспозиции артиллерии и резерва, количество оставшегося провианта, пушечных ядер и гранат с картечью. Его интересовало совсем другое — как и кто дарил им новую жизнь и какими инструментами при этом пользовался…

Рассказы необразованных солдат и матросов на незнакомом языке, причем с отвратительным переводчиком, не приносили полной ясности. Все стало понятно, когда сам он получил легкое ранение во время очередного штурма и попал в плен.

Русские проявили милосердие и не добили. А определили в свой лазарет, где его выходили. Там он увидел все собственными глазами. Тысяча операций и эфирный наркоз. Это была революция. Революция в медицине!

Волей проведения очередной штурм на позиции русских был успешным, и 349-дневная оборона Севастополя русскими закончилась победой англо-русско-турецкой коалиции.

Остатки сражающихся взорвали сохранившиеся несколько укреплений и организованно покинули Южную часть города морем. Пленных не расстреляли, но и не взяли с собой — плавучий мост из восьмидесяти шести плотов с якорями не выдюжил бы всех, переправиться нужно было всего за одну ночь… Лодок, плотов и весел не хватало. Лишние люди — большое бремя, тем паче чужие. Было не до них, . Так хэким Ованес