Полная версия:
ЧЕРНАЯ КРЕПОСТЬ
Мне не мил стратег высокий, с гордой поступью стратег,
С дивно-пышными кудрями, с гладко выбритым лицом!
Пусть он будет низок ростом, пусть он будет кривоног,
Лишь бы шел он твердым шагом, лишь бы мощь в себе таил…
Талант, не правда ли! ? А ты?! Прочитай нам что-нибудь из своего!
— Я пишу на армянском. Но могу перевести на греческий. — скромно ответила Вероника.
— На армянском? Не понимаю? — выразил недоумение кириос Георгиадис и с неодобрением глянул на заводчика.
— Да вот, захотела учиться в армянской школе и ездила несколько лет в Карахисар. — оправдательно заворковал заводчик, — Я же не деспот, любую прихоть своей дочурки готов исполнить. Но и греческое домашнее образование Вероника получила, не сомневайтесь.
— Так она прихожанка Армянской церкви? — не в силах скрыть неодобрение спросил кириос Георгиадис.
— Армяне — христиане. — напомнил Константинилдис.
Такой ответ плантатор посчитал за дерзость.
— Да, только они в Храме Гроба Господнего в Иерусалиме, куда я совершил паломничество в прошлом году, с греческими дьяконами все время дерутся, даже по самому ничтожному поводу — например, чья очередь на уборку храма! Да и в Трапезунде я с армянскими дельцами я стараюсь дел не иметь — все они шельмы! — перешел на крик гость, но быстро успокоился, так как смекнул, что лучшей партии для его оболтуса в округе не сыскать, а тут будет чем упрекнуть строптивую невестку.
Протерев платком вспотевший лоб и отпив пару глотков из кубка он задал еще один вопрос:
— И как же ты добиралась из Гиросуна до армянской школы.
— Верхом. — глядя прямо в глаза плантатору поведала девушка, — До него от Карахисара вдоль русла Волчьей реки не больше двух лун на быстрой повозке, а верхом можно обернуться и за день. Я проворная наездница! Преодолевала расстояние с учетом передышек и огибания мечетей, коими усеяны холмистые берега Келькита, меньше, чем за пять часов. И мне не нравится Архилох!
Архилох заерзал на инкрустированном кресле из Дамаска, схватившись за подлокотники, но его страх был связан исключительно с ожиданием реакции отца, который мог обвинить сына в том, что тот виноват, что эта надменная выскочка не оценила его, наследника крупного состояния, должным образом.
Однако, после дополнения Вероники, отпрыск Георгиадисов с облегчением выдохнул. Она продолжила:
— Я имею в виду поэта. Мне больше нравится греческий поэт Ригас*, вдохновивший греков на борьбу с османами.
____________
*Ригас Констандинос — греческий поэт конца XVIII века. Писал свободолюбивые, воинственные песни. Был выдан австрийскими властями туркам и по распоряжению белградского паши казнён в 1798 году. Мученическая смерть поэта усилила значение и влияние его песен. По всей Греции и всюду, где проживали греки, стали образовываться тайные общества, гетерии (дружества), имевшие целью освобождение Греции.
Она встала из-за стола и начала декларировать «Военную песнь» Ригаса:
Воспряньте,
Греции народы!
День славы наступил.
Докажем мы, что грек свободы
И чести не забыл.
Расторгнем рабство вековое,
Оковы с выи мы сорвём;
Отмстим отечество святое,
Покрытое стыдом!
К оружию, о греки, к бою!
Пойдём, за правых Бог!
И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!..
Теперь встал кириос Георгиадис и подал знаки жене, чтобы та направлялась к выходу, заодно прихватив привезенный в дар сундучок. Отчим Вероники покачал головой, догадавшись, что «сделка» сорвана». А Вероника продолжала, словно подгоняя влиятельную супружескую пару из Трапезунда с их неуклюжим сынком, кудри которого торчали как у овцы перед постригом, к выходу.
…К оружию, о греки, к бою!
Пойдём, за правых Бог!
И пусть тиранов кровь — рекою
Кипит у наших ног!
О Спарта, Спарта, мать героев!
Что рабским сном ты спишь?
Афин союзница, услышь
Клич мстительных их строев!
В ряды! и в песнях призовём Героя Леонида,
Пред кем могучая Персида
Упала в прах челом!
Георгиадис чуть не упал, споткнувшись. Его словно окатили в этот летний зной холодным душем, но он был ледяным как снег на пиках армянских гор.
Как только гости встали из-за стола, налетели голодные чайки, давно дежурившие у прибрежных скал и взирающие с высоты на виллу с шатром, где на резном столе пропадало столько пищи. Для птиц нет преград и заборов. Яства манили и придавали бесстрашия.
Толстый баклан спикировал на тарелку плантатора и вцепился клювом в кусок скумбрии. Чайки кружили возле мангалов и вертела, где слуги разделывали тушку барашки, готовя основное горячее блюдо. Казан с пловом был накрыт, но издавал настолько притягательный аромат, что крупный баклан, умыкнувший кусок Георгиадиса, чуть его не выронил, пролетая мимо…
Недоросль прыгнул в карету первым, не подав матери руки — похоже, воспитанность являлась еще одним недостающим качеством болвана.
Вероника, словно одержимая, не осталась на месте, а вскочила и пошла за Георгиадисами, не сомневаясь, что они уносят ноги. Какое бескультурье! Они даже не собирались поблагодарить за радушный прием и попрощаться с хозяевами дома!
Мачеха Вероники тяжело вздохнула, но с не встала с резного табурета. Лишь моргнула служанке поднести пиалу с медом. Та поставила чашечку с янтарным вязким деликатесом, собранным на собственной пасеке кириоса Ионидиса, перед хозяйкой. Женщина использовала протертую ритуальную ложку по прямому назначению, пригубив лакомство. Затем зачерпнула больше, облизнула ложку и запила чаем.
Вспомним, братья, Фермопилы,
И за свободу бой!
С трёхстами храбрых — персов силы
Один сдержал герой…
Кучер ударил по вожжам. Плантатор спрятался за стенку кареты, проронив напоследок:
— Эта семейка подведет нас под монастырь. Она же истинная Немизида*, одержимая местью!Отъезжая от виллы Георгиадис не предъявил сыну ни одной претензии. Единственным из троицы в карете, кто всю дорогу улыбался, был Архилох. Его родители промолчали весь путь и, только въезжая в Трапезунд, плантатор спросил жену:— Ты забрала золотую ложку?В ответ она утвердительно кивнула. Сын сладко спал на сиденье, уткнувшись в подушку. Слугам по приезде пришлось перенести его на кровать в доме.
________________
*Немезида — (Немесида, др.-греч. Νέμεσις — «возмездие») — в древнегреческой мифологии крылатая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков. В последствие армянские мстители из партии «Дашнакцутюн» назвали свою операцию по ликвидации виновников геноцила армян 1915 года «Немезис» в честь греческой богини возмездия.
Глава 7. Кровь
Отец даже не пожурил приемную дочь. Он все понял и осознал свою ошибку. Потрепав свою бороду и почесав ухо, кириос Ионидис подошел к дочери и шепнул ей на ухо:
— Прости меня, доченька.
Он слишком любил ее, чтобы отдать ее в семью, которая не достойна ни ее красоты, ни пережитого ей опыта. К тому же, эти жестокосердные трапезундские олигархи Георгиадисы никогда не смирились бы со свободолюбивой натурой Вероники и попытались бы поставить ее на место, затюкать, она была бы несчастна. А потом на нее бы вылили ушаты грязи и обсыпали бы камнепадом упреков. Ведь она могла не родить…
Разве мог допустить отец такую несправедливость в отношении пусть и не родной, но воспитанной им с пеленок девочку , взлелеянную им и супругой как родное дитя. А в начале ее нужно было выходить…
Благо, когда врач-хэким Ованес обнаружил девочку в разграбленном и оскверненном доме, он сразу обратился к кириосу Ионидису, так как знал его чуткость к чужому горю, непоколебимую веру в чудо и желание завести ребенка.
Хэким Ованес считался лучшим доктором во всех армянских вилайетах. Турки признавали это, и еще в 1854 году посадили врача Ованеса в обоз, а затем на парусный фрегат. Так хэким Ованес был задействован в организации полевых госпиталей во время Крымской войны с русскими. Там он многому научился и приобрел бесценный опыт.
Ей было полтора года от роду, когда в ее дом ворвались головорезы и убили всех ее близких. Но сперва они подняли за ножки полуторагодовалую девочку и потребовали у ее матери выдать все ценности добровольно. Мать, не задумываясь, достала из комода все украшения, но курд не поверил и ударил девочку кулаком, а затем раскачал и швырнул словно живодер беззащитного котенка, без капли сострадания, невинное дитя со всего размаху.
Девочка, рыдавшая во весь голос, затихла, когда ударилась головой об стену глинобитного дома. Когда убийцы уходили, они подожгли дом, чтобы стереть все следы преступления. Они боялись не Бога и не властей, а своего племенного вождя, с которым пришлось бы делиться даже скудной добычей. А так, мало ли что случилось — пожар заметает улики…
Осмотрев ожившего младенца, вынесенного соседями из горящего дома, хэким Ованес вынес свой вердикт: удар головой не страшен, гематома при надлежащем уходе и при щедром финансировании лечения малышки кириосом Ионидисом скоро рассосется. А вот ушиб таза в области лонного сочленения лобковой кости — травма более серьезная и впоследствии грозит воспалением и кистой в самом неподходящем для женщины месте… Она будет жить, но испытывать боли, и вряд ли сможет родить.
Разве мог помнящий все перипетии судьбы малышки удочеривший ее и назвавшей именем истинной победительницы отец хоть на минуту представить, что его Вероника, покинув отчий дом, не может согреться простым человеческим теплом в чужой семье. Ведь никакое богатство в мире не заменит любовь.
— Отец, — она обняла отчима, увидев слезы в его глазах, — Это ты прости, что не оправдала твоих надежд. Но я не могу пойти против воли. И… У меня уже есть избранник. Я хочу отправиться навстречу своей судьбе, если ты разрешишь.
— Он армянин… — Ионидис не спрашивал, Он знал. — Как его зовут?
— Андраник.
— Это к нему ты всякий раз стремишься стремглав на чужом жеребце? — попытался изречь шутку отец, — Бери лучшего коня из конюшни и скачи к своему Апполону…
— Я хочу родить от него льва, который отомстит за всех нас, если он сам не успеет… — теперь плакала Вероника.
— Месть Бог велел оставить ему. Думай о жизни, смирившись с болью. Наслаждайся светлыми днями. — посоветовал отец. — Хотя кому я это говорю? Моей свирепой воительнице Веронике, подобной грому и амазонкам.
— Я всего лишь армянка и моя жизнь и есть месть. Ибо я не должна была выжить, и ты это знаешь.
Кириос Ионидис опустил глаза, Его голос дрожал, он знал, что прощается со своей дочерью навсегда. Он сказал:
— Кровь, она зовет тебя в путь. Она зовет тебя домой… Но знай, что здесь тоже твой дом… И ты всегда можешь вернуться.
Она обняла свою вторую маму, и со всей решимостью отправилась в свою комнату. Девушка расшнуровала тугой жилет и аккуратно сложила греческую одежду на кровать с белоснежными простынями, ту самую, где помимо кошмаров снились и сладкие сны. Она сбросила неудобные царухи* с разноцветными помпонами и надела «чмушк»* — свои любимые шлепанцы без задников из сыромятной кожи.
____________
* Царухи (греч. Τσαρούχι, во множественном греч. τσαρούχια) — один из видов кожаных ботинок-сабо, часть национального греческого костюма.
*Чмушк— nрадиционная армянская обувь, остроносые туфли без задника на небольшом каблуке, с сильно загнутым кверху носком. Они изготавливались из чёрной кожи (мужские) или зелёной (женские), имели кожаную подкладку, а лицевая поверхность обильно расшивалась линейными узорами
Она прощалась с прежней жизнью, невольно сопоставляя условия, в которых ей приходилось обитать в школьные годы, а зачастую это были сырые крипты армянских храмов в окрестностях Карахисара, с роскошью прибрежной виллы одного из самых богатых жителей Гиресуна.
Но одно было точно — на кушетке в монашеской келье или на грубой соломе амбара ей спалось спокойнее, она стремилась туда, где свобода не ищет комфорта, а расправляет крылья, чтобы взлететь.
Да, она расставалась с беззаботной жизнью и собирала свой скромный скарб решительно и бесповоротно.
Бесшабашность присуща молодым максималистам, не боящимся окунуться в настоящий водоворот, что сулит опасности, но и открывает новую страницу собственного летоисчесления. Юные сердца не приемлют компромиссов. Они могут отправиться в путь без оглядки, рассчитывая на собственные силы, но не просчитывая последствий.
Долгие прощания — лишние слезы… Она оседлала проворного скакуна и натянула вожжи. Ворота были открыты, и у них стоял отец, скрывающий слезы…
Когда она проезжала рядом, он успел протянуть свою морщинистую руку, чтобы в последний раз прикоснуться к ноге своего дитя.
…Она скакала по набережной мимо порта, где всегда шла оживленная торговля, и где ее отчим был далеко не последним человеком. Ком в горле периодически появлялся, но дальняя дорога требовала сосредоточенности — действие подавляет тревогу…
Глядя на море, где штиль стоял до горизонта, а седые волоски морской ряби отражали солнечные блики, она вдруг подумала, что все народы мечтают о море, естественной житнице жизни и обители красоты. Армяне чем хуже? И почему их мечты должны отличаться?
Пришлый кочевник оттеснил их от моря. Как жаль. Сделал их безропотными инородцами даже в Киликии, на собственной земле! Турок снисходительно позволил смотреть на море, любоваться его закатами, словно его воля есть воля самого Всевышнего.
Армянам остались лишь горы, шепот которых мог успокоить скитальца. Им достались их камни.
Но они научились возделывать каменистую почву и ваять шедевры из известняка, доломита и пористого вулканического туфа. Из того, что не смогут отнять, ибо не неискушенный взор воителя, для которого легче забрать, а не создать, не увидит в том ценности. Чтобы увидеть в камне красоту, его сперва нужно обработать. Лишь обточенный, отшлифованный, с резьбой и орнаментом он приобретает цену. Но армяне видят многое наперед.
Многое? Тогда почему они не смогли предвидеть того, что с ними сделают турки? Так размышляла Вероника. Почему не объединились, чтобы дать отпор!? Ведь это же прописная истина — только вместе можно одолеть врага!
Она знала, что брусчатку в порту клали армяне. Что городские власти нанимали их и платили за труд. Что красоты Гиресуна — во многом заслуга ее соотечественников.
Она любовалась городом своего детства, роскошными особняками, окруженными пальмами и кипарисами, рыбацкими лодками, усеявшими гавань… Но увидев красный флаг с белыми полумесяцем и звездой на здании администрации, возвышающимся над скалой, и бывший православный храм рядом с ней, превращенный в мечеть, она сжала бока шенкелем* и наклонилась вперед. Жеребец перешел на рысь, а потом на галоп.
_____________
*шенкель — внутренняя часть ноги всадника от щиколотки до колена, им управляют лошадью, нажимая на бока животного.
Армяне и греки — народы с похожей судьбой. Они жили бок о бок, часто конкурировали, спорили, могли повздорить и даже пустить в ход кулаки. Но горячность улетучивалась быстро и до кровавых и необратимых конфликтов никогда не доходило: одна участь и одна мечта всегда останавливали распри. Мечта о свободе и независимости…
Она покидала отчий дом и мчалась навстречу новой жизни. К своему Андранику. Она собиралась подарить ему счастье и маленького львенка, хотя бы попытаться, если Бог позволит. Если она сдюжит. Если поможет хэким Ованес. Эти «если»… Их было так много, но сомнения улетучивались вместе с ветром, растрепавшим ее густые кудри, когда она скакала верхом вдоль русла Вольчей реки. Еще неиного вниз по течению, огибая селения с мечетями, где обитали враги, а дальше прямиком к Черной крепости, нависшей над скрытым в тумане Карахисаром.
Глава 8. Монисто
— Я покинула отчий дом, потому что здесь мое место. Здесь мой настоящий дом. — сказал Верооника тому, кто внимал каждому ее слову, будто с ним говорила сама судьба, которая не терпит возражений и лишь очерчивает план, который надлежит исполнить во что бы то ни стало. Фатум, предопределение, путь. Ты можешь стоять перед камнем на перепутье и указателем на три дороги, но даже если будет иллюзия выбора, ты пойдешь ты лишь по своей тропе, изначально предназначенной для тебя.
— Я хочу подарить тебе то, что принадлежало моей маме, а потом сестре. Теперь это должно стать твоим. — Андраник извлек из внутреннего кармана своего ворсистого безрукавного елака довольно скромное украшение из монет, пробитых и висящих на обычном шнурке и протянул возлюбленной.
— Ты хочешь купить меня побрякушками? — усмехнулась она, — Это уже пытались сделать в Гиресуне. Не вышло. — но тут же смягчилась, приподняла копну волос и попросила пристегнуть защелку. Андраник смог это сделать не с первого раза.
— После того, как я видела тебя в седле, я подумала, что ты проворен во всем. — снова улыбнулась она.
Они отправились к водопаду и долго слушали шум воды, размышляя о будущем, что их ждало.
— Разве могут армяне что-то планировать? — с горящими глазами молвила Вероника, — Нам остается уповать лишь на Бога и верить в то, что он сделает нас инструментом своей мести. Ведь нельзя прощать зло… Особенно тем, кто не кается. Ты же не станешь спорить?!
Андраник соглашался во всем. Да и не было смысла спорить. Она знала намного больше него и умела говорть не только на армянском, но и на греческом и даже на русском.
— Нам труднее всех, и почему мы все еще живы? — задала она риторический вопрос, не ожидая ответа, но Андраник ответил:
— Мы живы, потому что умеем ждать…
— Ждать — это мало. Ждать, пока придет всесильный герой и спасет нас? Ждать, когда придут англичане, французы или русские? Как к грекам?
— Как грекам. — подтвердил Андраник. — Иного выхода нет. Без союзников такого врага как турки не одолеть.
— Освободитель приходит тогда, когда народ сражается. Когда он превращает отчаяние в знамя. Спаситель не не приходит к трусам, к тем, кто смирился. К грекам!? Не все греки одинаковые. В Трапезунде была греческая империя, защищенная с юга горами, а с севера морем. Это не помогло им. Они сдались на милость врагу, и их храм превратили в мечеть, окружив минаретами. То же сделали с нами, ведь у нас только горы.
— Наши горы… — вгляделся в хребты и ущелья Андраник, и вслед за ним окинула взором лесистые горы она. Здесь на лужайке, где они разлеглись после купания под водопадом, пахло миртами, источающими запах, похожий на эвкалипт, и рододендроном, издающим ягодный аромат, перемежающийся с нотками хвойного леса, что рос на склонах ущелья у падающей воды.
— Наши горы и наши монастыри. Наша вера. Наш язык. Это то, что у нас не отнять.
— Ты же сама сказала, что греческие соборы превратили в мечети. Почему турки не сделают то же с нашими церквями?
— Потому что наши церкви строились как крепости. — уверенно и с блеском в глазах заявила вероника, словно сообщила некий до селе скрываемый за семью печатями секрет. Жочешь, я прочту тебе свои стихи об этом?
— Хочу.
Она встала и глядя на одиноко стоящую сосну, пустившую корни вопреки всякой естественной логике, на известняковом утесе, тихо, но с выражением начала:
Стоит на утесе большой монастырь –
Монаха обитель и мой поводырь.
Он — крепость, что сдержит осаду любую,
Укроет паломника в снежную бурю.
От зноя спасёт и от взгляда врага,
Армяне ведь строят всегда на века.
А как же Иисус? Он учил не роптать.
Но веру свою он учил защищать.
Поэтому выбрана эта гора!
Взять в руки оружие всем нам пора…
Армянская церковь – всегда цитадель,
Для путника доброго светлая дверь.
Орел над горою здесь гордо парит,
И тишь монастырская всюду царит.
Утес неприступен, ущелье как ров,
На пиках армянских седеет покров.
Готовься, народ, принять свою долю -
Придётся сразиться за жизнь и за волю…
Андраник подошел к возлюбленной и обнял за плечи, погладив ее дивные рыжие волосы, отражающие горное солце.
— Ес кез сирум эм… — признался он в любви.
Она обернулась и ответила на греческом:
— Σ ' αγαπώ. Так на греческом — я люблю тебя.
— Ты слишком красива для сражений и слишком разумна для ненависти… — задумчиво произнес он.
— Ненависть — это продолжение любви к тем, кого не убило зло. — отрезала Вероника, — Она — часть меня. И если она исчезнет, то я перестану существовать. Или это буду не я.
— Ненависти слишком много и она нарастает. А если она заполонит всю душу и поглотит разум? Останется ли место для размышлений о любви. о счастье? И разве вернет отмщение наших близких?
Она заплакала, положив голову на его плечо. Ей было нечего ответить. Но скоро она отыскала в закоулках сознания объяснение и обрела прежнюю уверенность. Вероника спросила, словно ее осенило:
— Ты знаешь, почему у греков есть женские монастыри, а у армян только мужские?
— Нет. — честно признался Андраник.
— Наш католикос запретил женское монашество, чтобы женщины рожали мальчиков. Наш народ после стольких потерь, мытарств и страданий возрождается снова и снова. Смирение и страх не могут быть вечными как жизнь. А за жизнь надо бороться. Коль она вечная, значит и мы будет бороться вечно. Будем верить в Победу, ведь я — Вероника, я стремлюсь к ней, как к недостижимой, но желанной истине. Путь к ней есть жизнь. Я рожу воина. От тебя, Андраник. Мы назовем его Левоном, потому что он родится львенком. И даже если мы не увидим победы, то свободу завоюет наш лев, а если и он не достигнет покоя для нашего народа, то это сделает его сын. А потом сын его сына…
Андраник сиял от счастья и целовал ее щеки, ее глаза, ее волосы. Жизнь дарит мгновения счастья даже тем, кто познал столько горя, и кому предстояли еще более страшные испытания…
Глава 9. Шанкр
Бумеранг падет на злодея, даже замыслившего зло. Осуществивший же свой корыстный замысел получит сполна за все содеянное. Кто сразу, а кто в срок, установленный Небесами…
Мехмет-бей стал начальником столичной жандармерии благодаря влиятельным покровителям, среди которых числились и племенные вожди курдов. Ага* Башир Халил был одним из тех, кому был обязан Мехмет-бей своим возвышением.
__________
* Ага— в некоторых странах Востока форма обращения к старшему по рангу, обозначение племенной знати и титул.
Курдский вождь Башир Халил подмасливал высших сановников Дивана от имени самого будущего мушира Мехмета Зеки-Паши, тезки главного заптия Константинополя, бинбаши* Мехмет-бея. Черкес Зеки-Паша считлся приближенным самого султана.
В этой запутанной иерархии, основанной на взятках, родственных связях и происхождении, глава жандармерии Мехмет-бей был всего лишь винтиком огромного механизма. Но находился этот винтик в самом грязном машинном отсеке, где запускался поршень репрессий, прессующий целые народы, сдавливая эту жижу из людских масс до предела, в котором невозможно было дышать.
Но двигатель должен был работать бесперебойно, чтобы качать топливо в виде крови поданных и вырабатывать энергию, за счет которой жили чиновники и «поборники закона».
В какой-то момент расшатанный винтик мнит себя важной деталью, без которой сломается поршень. Такая метаморфоза и произошла и с теперь уже бинбаши Мехмет-Беем.
Коррумпированный жандарм стал использовать свою должность для обогащения, что в свою очередь было призвано обеспечить преодоление новых ступеней служебной лестницы.
__________
* Бинбаши(от турецкого Binbaşı— «начальник тысячи», «хилиарх») — звание майора в османской армии или в жандармерии.
Деньги текли рекой. И это были гораздо большие деньги, чем конфискованные в армянских вилайетах средства.
Рука руку моет! Главный жандарм завязал «дружбу по расчету» с начальником таможенной заставы.
Порт есть порт. Контрабанда незадекларированного таможней табака и кофе, пряностей, фундука и шелка по Мраморному морю во Фракию, а зерна, оружия и живого товара — в Анатолию.
В распоряжении главы жандармерии появились продажные кадии-судьи и мюдиры.
Не забывал бинбаши Мехмет-Бей и о своих старых друзьях. Тех самых, коим он содействовал в грабежах армян еще в свою бытность капитана-юзбаши. Правда, курд Башир Халил, в своем немодном одеянии племенного вождя кочевого племени, вряд ли бы понадобился так срочно Мехмет-бею, если б не одна весьма деликатная причина…
Сперва Мехмет-бей обнаружил небольшое покраснение на своем детородном органе. Он опрометчиво понадеялся, что пятнышко исчезнет само по себе… Ведь ничего поначалу не болело и не чесалось. Но скоро начались рези при мочеиспускании, а затем появился твердеющий язвенный шанкр.
