Тень Петроградского волка

Он ворвался в квартиру на Каменноостровском в первом часу ночи.

Соня сидела на кровати с книгой в руках — «Тереза Ракен» Золя, французское издание. При виде мужа она радостно улыбнулась, но улыбка тут же угасла.

— Арсений, что случилось? Ты бледнее смерти.

— Где твоё кольцо? — спросил он голосом, которого сам не узнал.

— Кольцо? Ты про то, с аметистом? Я...

— Отвечай!

— Я его потеряла, — она растерялась. — Вчера, когда ходила в аптеку. Наверное, соскочило с пальца. Я искала, но не нашла. Арсений, ради Бога, что произошло?

— Ты была на Надеждинской вчера?

— На Надеждинской? Зачем? Я была в аптеке, потом заходила к маме на Гороховую, потом...

— Не лги мне! — заорал он, швырнув кровавый платок на кровать. — Это твой платок? Твои инициалы?

Соня посмотрела на платок. Потом на мужа.

— Нет, — тихо сказала она. — У меня нет таких платков. Мои инициалы — «С.Г.», а не «С.Б.». Вспомни: Гиршфельд — моя девичья фамилия. Я не меняла их на твои. Ты сам говорил, что так безопаснее, из-за моего прошлого. «С.Б.» — это Софья Барятинская. Но у меня никогда не было вещей с этими инициалами.

Барятинский замер.

Она была права. Он сам настоял, чтобы она не брала его фамилию публично — из-за её подпольного прошлого, из страха, что враги найдут её через документы.

— Тогда чья это вещь? — спросил он, садясь на край кровати.

— Не знаю, — Соня подошла к нему, обняла за плечи. — Но кровь... чья эта кровь?

— Я не знаю. Но я найду того, кто подбросил мне этот платок. И когда найду...

Он не договорил. Потому что в этот момент в окно постучали. Резко, прямо по стеклу.

Барятинский подбежал, отдёрнул штору.

На карнизе сидел ворон. Чёрный, большой, с серебряным кольцом на лапе. В клюве он держал записку.

Сыщик открыл окно, взял записку. Ворон улетел.

На клочке бумаги было написано каллиграфическим почерком одно предложение:

«Если хочешь увидеть жену живой, откажись от дела о „Голубом Ниле“ до полудня завтрашнего дня. Иначе платок будет не единственным, что ты получишь с кровью».

Барятинский повернулся к постели.

Соня стояла на том же месте — живая, целая, с книгой в руке.

— Это угроза, — сказала она. — Он угрожает убить меня.

— Он не убьёт, — твёрдо сказал Барятинский. — Потому что до полудня завтрашнего дня я найду его и застрелю как бешеную собаку.

— Как?

— Старым способом, — он достал папиросу, закурил прямо в спальне, выпустил дым в приоткрытое окно. — Пусть думает, что запугал меня. Пусть думает, что я отступлю. А я буду искать по запаху ванили, по следам воров на Толкучем, по этой дурацкой волчьей трости. И когда найду — спрошу его, зачем он впутал в это тебя.

Соня положила голову ему на плечо.

— Я боюсь, Арсений.

— Не бойся. Помнишь, что я говорил на свадьбе?

— Ты говорил: «Пока я жив, с тобой ничего не случится».

— Вот видишь. А я пока жив.

Но сам он в эту ночь не спал. Сидел в кресле у окна, с револьвером на коленях, и слушал, как стучат капли ноябрьского дождя по стеклу. И в каждом стуке ему слышалась ванильная поступь седобородого, который был на шаг впереди — всегда на шаг впереди.

План провалился. Но война только начиналась.

Глава 4. Волчья свора.

Здание Сыскной полиции на Офицерской улице, дом 29, входило в число тех петербургских строений, которые специально строили уродливыми — чтобы граждане знали: здесь не красота, здесь закон.

Серый гранит, узкие окна с решётками, тяжёлые дубовые двери с коваными петлями, чугунные ступени, стёртые тысячами ног преступников, свидетелей и сыщиков. Внутри пахло карболкой, старыми папками и тем особым запахом канцелярского клея, который не выветривается десятилетиями.

Барятинский появился здесь в восемь утра — на два часа раньше обычного. Глаза красные, небритый, в шинели, которую он не снимал со вчерашнего вечера. В одной руке — портфель, в другой — смятая пачка «Беломора», в кармане — окровавленный платок, запаянный в конверт для улик.

Швейцар Филипп — старый солдат с седыми усами, торчащими как штыки, — при виде его покачал головой. Филипп служил здесь двадцать пять лет и помнил трёх начальников, двух самоубийц и одного сыщика, которого убили в собственной постели. Барятинского он уважал — за то, что тот никогда не бил городовых и помнил имена их жён.

— Плохо спится, ваше благородие, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Филипп.

— Хорошо спится тем, кто не знает правды, Филипп.

— Тогда я сплю отлично, — усмехнулся швейцар. — Заходите. Полковник Зубатов уже тут. Злой, как чёрт.

— Когда он не злой?

— Он никогда не злой. Он всегда спокоен. А сегодня он злой. Оттого и страшно.

Барятинский кивнул и шагнул в коридор.

Узкий коридор первого этажа был увешан фотографиями пойманных преступников. Десятки, сотни лиц: мрачные, наглые, испуганные, равнодушные. Под каждой — номер дела и дата поимки. Барятинский ленивым взглядом пробежал по ним, остановился на одной: «Коновалов И.С., по кличке Коновал, серийный убийца проституток на Лиговском проспекте. Пойман надворным советником Барятинским А.В. 15 мая 1909 года».

На фото Коновал выглядел как типичный петербургский чиновник: очки, бородка клинышком, лысина. Он вырезал у своих жертв внутренние органы и хранил их в спиртовых банках, составляя коллекцию. Барятинский поймал его, когда заметил, что у одного из трупов отсутствует левая бровь — слишком ровный срез, как бритвой. Коновал оказался парикмахером.

— Смотрю на своё прошлое? — раздался голос за спиной.

Барятинский обернулся. В дверях оперативной комнаты стоял титулярный советник Николай Панфилов — его самый близкий друг и единственный человек в сыскной полиции, которому Барятинский доверял как себе.

Панфилов был полной противоположностью Арсения: невысокий, коренастый, с круглым добродушным лицом и рыжими бакенбардами. Он выглядел как трактирщик из провинции, но за этой внешностью скрывался умнейший аналитик и криптограф — человек, который мог расшифровать любую тайнопись и найти нужную бумагу в завале дел за пять минут.

— Другое, — ответил Барятинский. — О настоящем.

— Я слышал про твоего курьера, — Панфилов понизил голос. — И про кольцо. И про платок. Мне вчера вечером доложили.

— Кто доложил?

— А ты думал, у тебя одни враги? — Панфилов взял его под руку и повёл в конец коридора, подальше от ушей. — Верещагин был в морге сегодня ночью. Он видел, откуда унесли труп.

— Откуда?

— Из окна на первый этаж. Кто-то изнутри открыл задвижку. Следов взлома нет. Значит, у врача Груздева есть ключи.

— Груздев? Тот, что проводил вскрытие?

— Он самый. У него долги в карты. И сестра работает в аптеке Григорьева — там же, где твоя жена.

Барятинский остановился, прислонился к стене, закрыл глаза.

— То есть моя жена — в центре этого дела. Даже если она не виновата, на неё укажут. А Груздеву заплатили, чтобы он отдал труп.

— Или чтобы он сделал ложное заключение о яде, — добавил Панфилов. — Но это потом. Сначала — оперативка. Полковник ждёт.

— Он знает?

— Пока нет. Я сказал только про кольцо. Про платок — молчок.

— Спасибо, Коля.

— Не благодари. Лучше скажи, что ты собираешься делать.

Барятинский открыл глаза. В них была сталь.

— Играть в поддавки. Пусть думают, что я отступил. А сам буду бить по тем, кто слабее.

— Это кто же?

— Князь Ливен. Актриса. Шкап. И этот, — он постучал по карману, где лежал запаянный платок, — вонючий седобородый.

Оперативная комната представляла собой длинное помещение с низким потолком и тремя рядами столов. Здесь всегда стоял особый шум — шелест бумаг, скрип перьев, покашливания, звяканье чайных ложек о стаканы. Курили прямо за столом — начальство не запрещало, потому что иначе сыщики курили бы в сортире, а оттуда табачный дым уже не выкурить.

Людей в комнате было человек пятнадцать. Разные: молодые щёголи из университетов, отставные военные с повадками полковых командиров, один бывший купец (специалист по подделкам векселей), даже бывший вор-медвежатник, которого перевербовали и дали форму.

Все они подняли головы, когда Барятинский вошёл. Он был здесь фигурой особой — не по чину (Панфилов, например, был того же ранга), а по репутации. Каждый из этих людей слышал хотя бы одну историю о Барятинском: как он взял «Ночного дровосека», как выследил Коновала, как на гласме у Лакея чуть не зарезали, а он отбился одним перочинным ножом.

— Господа, — Барятинский сел на своё место (второй стол от окна, третий ряд), — у нас проблема.

— У нас их каждый день два десятка, — отозвался с первого стола Алексей Верещагин, коллега по рангу, коренастый мужик с лицом, похожим на кулак. Верещагин был специалистом по уличной слежке — умел сливаться с толпой так, что его не замечали даже опытные преступники.

— Сегодня их будет двадцать один, — ответил Барятинский. — Кто был на Малой Садовой вчера вечером?

— Я был, — поднял руку молодой сыщик Борис Шаховской, дворянин из обедневшего рода, который пошёл в полицию от отчаяния. Ему было двадцать два, он краснел каждый раз, когда Барятинский с ним заговаривал, и мечтал стать таким же знаменитым сыщиком.

— Что видел?

— Ничего, ваше... — поправился, — Арсений Владимирович. В девять вечера трактир «Красный петух» работал как обычно. В десять началось какое-то движение. Вы вышли из экипажа, потом кто-то выбежал из переулка...

— Описывай.

— Человек в высоком росте, в пальто с бобровым воротником. Он перебежал дорогу и свернул на Сенную. Я попытался догнать, но он скрылся. Следы потерялись у колодца — там стройка, много следов.

— А ты, — Барятинский повернулся к Григорию Успенскому, тощему бледному мужчине лет сорока, — ты что делал на Сенной?

Успенский вздрогнул. Он был агентом наружного наблюдения, и его работа заключалась в том, чтобы сидеть в чайных и записывать, кто с кем встречается. Барятинский всегда относился к нему с подозрением — слишком гладкие у него были доклады, словно кто-то правил их заранее.

— Я.. я проверял информацию по делу о подделке ассигнаций, — замялся Успенский.

— В десять вечера?

— Я работаю в любое время, Арсений Владимирович.

— Это я заметил. Слишком любое.

В комнате повисла напряжённая тишина. Успенский побледнел, но промолчал.

Панфилов кашлянул, разряжая обстановку:

— Арсений, давайте по делу. У нас есть три основных направления: князь Ливен, его брат Владимир и неизвестный с седой бородой. Плюс возможная связь с Груздевым из морга. Кто за что берётся?

Барятинский встал, подошёл к висевшей на стене карте Петербурга, на которой булавками были отмечены места преступлений за последний месяц. Он снял три булавки, положил в карман.

— Ливена беру я. Его брата — ты, Коля. Верещагин — идёт в морг к Груздеву, пусть поболтает с ним по-дружески, узнает про долги и сестру. Шаховской — сидит на Шкапе, но теперь осторожно. Шкап — не дурак, он нас уже один раз провёл.

— А седобородый? — спросил Панфилов. — Кто им займётся?

— Седобородый — моя забота. И моя больная голова. — Барятинский потёр переносицу. — Но для этого мне нужно кое-что выяснить у одной... особы.

Он не сказал, у какой. Но все знали. Разговоры о жене Барятинского ходили по департаменту с самого их бракосочетания.

В половине десятого Барятинского вызвал к себе начальник.

Кабинет полковника Ивана Николаевича Зубатова находился на втором этаже, в самом конце коридора. Это была просторная комната в стиле ампир: дубовый стол, на столе — портрет государя, слева — бронзовый бюст Петра I, справа — чернильница в виде орла. Сам Зубатов — высокий, прямой, с сединой в тёмных волосах и усами, закрученными вниз, — походил на генерала из старой гвардии.

— Садитесь, Барятинский, — сказал он, не поднимая головы от бумаг.

Барятинский сел. Ждал.

Зубатов всегда так делал: заставлял ждать, чтобы ты начал нервничать. Но Барятинский знал этот приём ещё по Риге, и единственное, что он умел в такие минуты, — молчать и смотреть на бюст Петра, стараясь вспомнить, что тот заказывал на обед в день основания Петербурга. Враньё, конечно, но отвлекало.

— Читал ваш рапорт, — наконец произнёс полковник. — О деле «Голубой Нил». Знаете, что мне показалось странным?

— Не странным, а подозрительным, — поправил Барятинский. — Странности бывают у дам в театре. У нас — улики.

Зубатов поднял голову. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и они не выражали ничего. Такие глаза бывают у палачей и у людей, которые пережили слишком много смертей.

— Хорошо. Подозрительным. Мне показалась подозрительной ваша поспешность. Вы обвинили князя Ливена? Он позвонил губернатору. Губернатор — мне. Я — вам.

— Я не обвинял его, Иван Николаевич. Я задавал вопросы.

— Вы сказали ему, что вытащите его из кабинета за воротник. Мои слова?

— Почти. Я сказал — за дверные косяки.

— Разница несущественная. Ливен — директор департамента. Человек, близкий ко двору. Вы — надворный советник с репутацией выскочки, картёжника и дуэлянта. Угадайте, кому из вас двоих государь поверит больше?