Тень Петроградского волка

Отлеживаясь в углу малины — рёбра были сломаны, левый глаз не открывался три дня, — мальчик подружился с Липой, старым бродягой, который когда-то учился в семинарии и помнил по слогам Евангелие. Липа оказался дьяконом, расстриженным за любовь к мальчикам и копчёной рыбе.

— Грамоте хочешь? — спросил Липа, пережёвывая краюху.

— Зачем мне грамота? — Арсюшка даже говорить боялся — так болело в груди.

— Затем, что умеющий читать и писать имеет ключ от двери, за которой нет замков. А не умеющий — всегда собака на цепи, даже если он хозяин.

— Ты вор, — сказал Арсюшка. — Какая у вора дверь?

— Я не вор, — Липа обиженно скривил губы. — Я падший. А падший — это человек, который упал, но может встать. Вор — это тот, кто с рождения ползёт. Ты, мальчик, упал. А встанешь ли — не знаю.

Липа учил его читать по старым «Правительственным вестникам», которые тащил из трактиров. Писал на обрывках обоев углём. Буква за буквой, слог за слогом. Арсюшка оказался понятливым — схватывал на лету, глотал знания, как голодный хлеб.

Через месяц он уже читал вывески аптек на Лиговском. Ещё через месяц — написал своё первое письмо: в Рижское частное сыскное агентство «Берг и сын». Письмо было корявым, безграмотным (продиктовал его Липа), но в нём десятилетний мальчик просил взять его «учеником в сыщики, потому что я знаю, как думает вор, потому что я сам почти стал вором, но хочу быть на другой стороне».

Ответ пришёл через три недели. На бланке с золотым тиснением. Старый Берг писал: «Приезжай. Если выдержишь экзамен — возьму».

Крест, узнав о планах, расхохотался.

— Ты? В сыщики? Да ты червяк. Тебя же при первой облаве укусят собственные.

— Укусят, — согласился Арсюшка, — но я их всех перекусаю. Потому что у них нет того, что есть у меня.

— И что же у тебя?

— Я знаю, как падать. И я никогда больше не упаду.

Он сбежал из Петербурга в товарном вагоне, под ворохом соломы, сжимая в кармане червонец — последний, что дал ему Липа перед смертью: старый дьякон замерз в начале декабря на чердаке, не дожив до Рождества двух недель.

Рига встретила его ветром с моря и запахом селёдки.

Агентство «Берг и сын» располагалось на улице Калькю, в трёхэтажном доме с вывеской, на которой был изображён пёс, нюхающий след. Контора была бедной, захламлённой — старые папки, чёрный диван, на стене портрет Александра II с простреленной фигурой (заклеили, но дырка просвечивалась).

Старый Берг — шестидесятилетний эстонец с бачками и лицом, изъеденным оспой, — экзаменовал Арсюшку три часа.

— Скажи, мальчик, — спросил Берг, — зачем ты хочешь ловить воров, если сам был почти вором?

— Потому что я знаю, где вор споткнётся.

— Где же?

— На своей жадности. Вор всегда крадёт больше, чем ему нужно. А сыщик ищет именно то, что вору не нужно, но он его не заметил.

Берг помолчал. Потом повернулся к сыну — усатому верзиле по имени Пауль:

— Возьми его. Сначала будет мыть полы и чистить пепельницы. Но он уже мыслит, как наш человек.

Мытьё полов длилось полгода. Арсюшка драил паркет, подавал чай, бегал за папиросами, запоминал каждое слово, каждое движение сыщиков. Ночью, в каморке при конторе, он читал старые дела — о подделках, об убийствах, о кражах со взломом. Он выучил наизусть «Уложение о наказаниях» и «Устав уголовного судопроизводства».

Свой первый успех он одержал в тринадцать лет.

По Риге прошёл слух о серийном поджигателе. Горели склады, амбары, один раз — приют для престарелых. Каждый раз перед пожаром видели мальчика с корзиной — но никто не придавал значения. Берг и сын зашли в тупик.

Арсюшка предложил: «Дайте мне детское лицо и старую куртку. Я пойду просить милостыню у дверей подозреваемого».

— У кого? — удивился Берг.

— У лесопромышленника Тимме, чьи склады горели первыми. Страховку он получил, но потом пожары пошли дальше, и он сам испугался. Значит, не он поджигал. Но он знает, кто.

Арсюшка с неделю торчал у дома Тимме, изображая нищего, пока не заметил девушку лет семнадцати — горничную, которая каждый вечер выносила ему хлеб. Она была бледная, взволнованная, с красными глазами.

— Ты чего плачешь? — спросил Арсюшка.

— О... Господи, мальчик, уходи. Здесь злой человек живёт.

— Кто злой?

— Хозяин. Он... он меня по ночам... — она не договорила, закрыла лицо передником.

Арсюшка передал всё Бергу. Через три дня горничная созналась: она поджигала склады по приказу своего мучителя, который заставлял её делать это, а потом шантажировал — «если ты не подожжёшь следующий склад, я скажу полиции, что это ты начала».

Тимме арестовали. Слава о маленьком сыщике разнеслась по Риге. Берг, умирая от рака, успел сказать ему:

— Ты, Арсений, — не собака, а волк. Потому что волк умеет ждать и кусает только один раз. Запомни: в Петербурге тебя сожрут, если ты будешь слабым. Будь всегда на два шага впереди.

Девятнадцать лет. Варшава.

Сыскная полиция Царства Польского — отдельное пекло. Язык, обычаи, лабиринты старых домов, где в одной квартире живут семь человек, а в подвале прячут бомбы.

Барятинский — уже Арсений Владимирович, получивший паспорт по протекции рижского генерал-губернатора, — служит младшим околоточным, но делает работу за старших. Именно он нашёл «Ночного дровосека».

Этого маньяка боялись даже самые отпетые бандиты. Он убивал извозчиков на окраинах Варшавы — подходил сзади, ударял топором по голове, забирал выручку и исчезал. Полиция искала его три года. Барятинский нашёл за две недели.

Метод: он сам сел на козлы извозчика — переодевшись, с фальшивой бородой, с топором под сиденьем. Три ночи ждал на Васильковской улице. На четвёртую — услышал шаги. Шаги были мягкие, почти женские. Человек подошёл сзади, занёс топор.

Барятинский не стал ждать удара — он прыгнул вперёд, перекатился, схватил преступника за ноги. Они покатились по брусчатке. Дровосек оказался тощим мужичком лет сорока, который работал в городской бойне. Его звали Ян Ковальский.

— Зачем ты их убивал? — спросил Барятинский, заламывая ему руку за спину.

— Они все одинаковые, — тихо сказал Ковальский. — Едут и везут чужих. Никто и никого не знает. Я им показывал, что они не одни. Что есть я.

— Ты показывал им смерть.

— А жизнь хуже, пан сыщик. Вы ещё это узнаете.

Ковальского повесили. Барятинский получил чин и приглашение в Петербург.

Он вернулся в город, где когда-то валялся с переломанными рёбрами в луже, и стал надворным советником.

— Ваше благородие! Ваше благородие!

Голос выдернул его из прошлого.

Барятинский открыл глаза. Он всё так же сидел на корточках у стены дома № 37 по Лиговскому. Дождь усилился — шляпа промокла насквозь, в ботинках хлюпало. Перед ним стоял запыхавшийся городовой — тот самый, с повинной головой, что принёс кольцо.

— Что случилось?

— Господин Штольц велел вас найти. Экстренно. Вскрытие курьера показало: цианид был впрыснут шприцем в нёбо. Смерть через сорок секунд. Но это не главное.

— А что главное?

— В морге пропал труп.

Барятинский поднялся. Боль в пояснице — от неудобной позы, от сырости, от пятнадцати лет службы, которые давили на плечи чугунными пудовыми гирями.

— Как пропал?

— В шесть утра труп доставили. Вскрыл полицейский врач Груздев в семь. В половине восьмого он вышел покурить в коридор, вернулся — стола нет, трупа нет. Окно открыто, на подоконнике след ботинка.

— Идиоты, — сказал Барятинский беззлобно. — Идиоты конченые.

Он достал папиросу, наконец закурил, глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым прочищает лёгкие от запаха Лиговки.

— Срочно в морг, — приказал он. — И найдите мне жену.

— Какую жену, ваше благородие?

— Мою. Софью Гиршфельд-Барятинскую. Она фармацевт, работает в аптеке Григорьева на Невском. Я должен её допросить.

— То есть вы подозреваете собственную...

— Я ничего не подозреваю, — оборвал Барятинский. — Я просто хочу посмотреть ей в глаза. И спросить, где её кольцо.

Он бросил папиросу в лужу и зашагал по Лиговскому проспекту прочь — к Невскому, к аптеке, к той, которая была его самой большой удачей и, быть может, самой большой ошибкой.

По пути он думал об одном: он поднялся с самого дна. Он знал цену падениям и победам. Он пообещал себе никогда больше не быть жертвой. Но сейчас, когда в кармане лежало кольцо жены, найденное на лестнице убитого курьера, он почувствовал себя тем десятилетним Червяком — таким же маленьким, беспомощным и смертельно испуганным.

Разница была лишь в том, что тогда он боялся генеральского сапога.

А сейчас он боялся правды.

Глава 3. Платок на брусчатке.

Сенатская набережная в ноябре — место для самоубийц и министров. Разница между ними лишь в том, что первые прыгают в Неву, а вторые сидят в кабинетах с видом на неё, медленно топят себя в департаментских бумагах и казённом коньяке.

Департамент путей сообщения располагался в здании с колоннадой, напротив Медного всадника. Барятинский поднялся по широкой лестнице, минуя швейцаров, которые по одному взгляду на его котелок и потёртый портфель поняли: этот не для просьб о пособии. Этот — с обнажённым скальпелем в кармане.

Приёмная князя Феликса Ливена была выдержана в стиле «Людовик встречает николаевскую Россию»: лепнина на потолке, паркет из карельской берёзы, на стенах — карты железных дорог в золочёных рамах. Секретарь — молодой человек с выхолощенным лицом и запахом фиалкового одеколона — попытался было сказать, что князь не принимает без записи.

— Передайте его сиятельству, — Барятинский положил на стол визитную карточку, — что, если я не войду сейчас, через час его примут следователи по особо важным делам. Выбор за князем.

Через тридцать секунд двойные двери распахнулись.

Кабинет Ливена пах дорогой кожей, сигарами «Ромео и Джульетта» и сухими цветами в напольных вазах. Сам князь — мужчина лет пятидесяти пяти, с гладко выбритым лицом аристократа-скептика, с длинными холёными пальцами, унизанными перстнями, — сидел за столом красного дерева и не встал при входе.

— Надворный советник Барятинский, — произнёс он голосом, в котором вежливость скрипела, как несмазанная дверь. — Вы, кажется, служите в сыскной полиции? Забавно. Мой отец утверждал, что сыщики — это бывшие воры, которым удалось договориться с властями.

— Ваш отец был знаком с ворами? — спросил Барятинский, усаживаясь в кресло без приглашения. — Или это он так делился опытом?

Ливен побелел. Не от страха — от ярости, которую аристократическое воспитание требовало подавлять.

— Я не привык к панибратству с чиновниками из охранки.

— Я не из охранки. Я из сыскной полиции. Разница в том, что мы ловим преступников, а они — революционеров. А преступники, ваше сиятельство, часто сидят в кабинетах с видом на Неву и думают, что никто не догадается.

— Вы обвиняете меня?

— Пока что я задаю вопросы. Курьер вашего министерства Ефим Саенко убит вчера вечером на Надеждинской. Вы знали его?

— Лично? Нет. Из списков — возможно. Я не запоминаю лиц курьеров.

— А его маршрут вчерашний?

Ливен на секунду замер. Всего на секунду. Но Барятинский, который учился читать мимику в рижских подворотнях, заметил эту секунду, как волк замечает сбившийся дыхание зайца.

— Я не имею привычки следить за перемещениями моих подчинённых, — ответил князь, уже слишком гладко. — В департаменте для этого есть специальные люди.

— Специальные люди сказали, что Саенко вчера нёс дело особой важности. Бриллиант «Голубой Нил», предназначенный для императрицы. Кто знал о транспортировке?

— Четыре человека. Я, мой заместитель, начальник охраны и... — Ливен запнулся. — И ещё один.

— Кто?

— Это конфиденциальная информация. Ваш чин, надворный советник, не позволяет вам...

— Мой чин, ваше сиятельство, позволяет мне арестовать вас прямо сейчас по подозрению в халатности, приведшей к смерти государственного служащего. Хотите проверить?

В кабинете повисла тишина. Где-то за стеной пробили часы. Ливен медленно, очень медленно взял со стола серебряный портсигар, достал папиросу, закурил. Рука его не дрожала — что было дурным знаком: спокойствие бывает двух видов — от невиновности и от той уверенности, которую даёт опытный преступник, знающий, что его не тронут.

— Кроме нас четырёх, — сказал наконец князь, — о бриллианте знала одна особа. Женщина. Я был неосторожен и... упомянул об этом в неподобающей обстановке.

— В постели? — уточнил Барятинский.

— В приватной беседе, — поправил Ливен с ледяным достоинством. — Её зовут Мариэтта Павлова. Она актриса Малого театра. Вы её найдёте в театральном проезде, дом 11, квартира 7.

— Благодарю за содействие, — Барятинский встал. — Последний вопрос: вы когда-нибудь пользовались духами с ванилью?

На лице князя впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на испуг. Всего на мгновение.

— Это... нелепый вопрос.

— Ответьте.

— Нет. Я пользуюсь одеколоном от Ревельона. Цитрусовые ноты.

— Понятно. До свидания, ваше сиятельство.

В дверях Барятинский обернулся.

— Если вы солгали мне хоть в одной мелочи, князь, я вытащу вас из этого кабинета так, что перстни не помогут ухватиться за дверные косяки.

Ливен ничего не ответил. Он смотрел в окно, на Медного всадника, и на его лице застыло выражение человека, который только что понял: он выпустил волка в свою овчарню.

«Выцветшая любовница» оказалась женщиной, которая сама себя превратила в акварельный рисунок — слишком бледная для губной помады, слишком худая для корсета, слишком молодая для той усталости, которая сквозила в каждом жесте.

Мариэтта Павлова, двадцати трёх лет, блондинка с пепельным отливом волос и глазами цвета зимней Невы, встретила Барятинского в халате, расшитом китайскими драконами. Квартира её была завалена шёлковыми подушками, французскими романами и пустыми флаконами из-под шампанского.

— Вы от Феликса? — спросила она, накидывая папиросу. — Скажите ему, чтобы прислал денег до пятницы. Иначе я приду на приём к губернатору в том же платье, что и в прошлый раз. Это произведёт фурор.

— Я не от Феликса. Я из сыскной полиции.

Мариэтта выронила папиросу на ковёр. Потушила туфелькой, но не сразу — сначала смотрела на Барятинского так, как смотрят на привидение в три часа ночи.

— Вы арестовали князя?

— Пока что — нет. Вы знали курьера по фамилии Саенко?

— Это который... который вчера... — она побледнела ещё сильнее, что казалось невозможным. — Я видела в газетах. Боже...

— Вы его знали?

— Нет! Я вообще не знаю никаких курьеров. Феликс иногда рассказывал о работе, но я не слушала. Мужчины так скучны, когда говорят о делах, правда?

Барятинский сел напротив неё, положил портфель на колени, открыл.

— Мариэтта Павлова, — спокойно сказал он, — курьера отравили цианидом. На месте преступления найден перочинный нож с гравировкой. Гравировка — две буквы: «М» и «П». Ваши инициалы. Хотите объяснить?

Он, конечно, блефовал. На ноже была неразборчивая гравировка, которую лаборатория ещё не расшифровала. Но актриса не могла этого знать.

Лицо Мариэтты превратилось в маску. Пару секунд она боролась с желанием выдать правду — и проиграла.

— Этот нож... я подарила его Феликсу на прошлое Рождество. Он носил его всегда. Говорил, что им удобно вскрывать конверты с докладами. Но откуда нож у курьера? Я не знаю. Клянусь, я ничего не знаю!

— Нож — у трупа. Кто ещё мог взять нож у князя?

— Любовницы у него нет — только я. Но у него есть секретарь Петровский. И камердинер Степан. И... — она запнулась, — и иногда приходит его брат.

— Брат?

— Владимир. Он не любит Феликса. Говорит, что Феликс промотал родовое состояние на бриллианты для таких, как я. А он, Владимир, вернёт былое величие.

— Где живёт Владимир Ливен?

— Я не знаю. Но он пахнет... странно.

— Чем же?

— Ванилью. Дешёвые духи, как у цыганок на окраине. Феликс над ним смеётся. А я... я почему-то боюсь Владимира. Он всегда тихий. А тихие — самые страшные.

Барятинский медленно кивнул. картина складывалась. Князь Феликс — болтливый аристократ, который ищет лёгких путей. Его брат Владимир — тихий заговорщик, пахнущий ванилью, который мог украсть нож, чтобы подставить брата или чтобы убить курьера. Актриса — пешка, которая не понимает, в какую партию её замешали.

— Спасибо, — сказал он. — Но, если вы солжёте или попытаетесь сбежать... вы понимаете?

— Я никуда не сбегу, — Мариэтта горько усмехнулась. — Куда бежать-то? От Феликса? От вас? От всех вас? Я заперта здесь, в этой красивой клетке, с этими дурацкими драконами на халате. Знаете, что самое страшное? Я даже не люблю Феликса. Я просто хотела быть нужной кому-то.

— Моя жена тоже так говорила, — тихо сказал Барятинский. — Берегите себя, мадам. Зло, с которым вы столкнулись, пахнет ванилью, но кусается как цианид.

Вечером Барятинский поехал на Толкучий рынок.

Не парадным подъездом — через чёрный ход, как учили на Лиговке. Гласмы — собрания столичных воров — проходили раз в месяц в подвале дома № 47 по Садовой, где заправлял старый вор в законе по кличке Лакей. Лакей когда-то был камердинером у графа Шереметева, украл бриллиантовую запонку, сел на каторгу, вышел — и стал главным человеком на всём Толкучем рынке.

Барятинский знал Лакея десять лет, и они относились друг к другу с тем странным уважением, какое возможно только между волком и ловчим.

— Садись, сыщик, — Лакей кивнул на табуретку. Ему было под семьдесят, но глаза смотрели молодо и зло. — Слышал про твоего курьера. Дело плохое.

— Что говорят на рынке?

— А то и говорят: заказ на «Голубой Нил» сделал не наш человек. Не вор. Кто-то из чистой публики. Платит хорошо — десять тысяч серебром.

— Кто именно?

— Незнакомец с седой бородой. Волосы крашеные, а борода седая — нестыковка. Пахнет дешёвой ванилью. Ходит с тростью, набалдашник серебряный, в виде волчьей головы. Люди такого не знают. Он приходил на рынок один раз, говорил с Косым — помнишь Косого, который в прошлом году украл иконостас из Казанского собора?

— Косой в тюрьме.

— А его подручный — Чернец — на свободе. Чернец сказал, что седобородый просил найти исполнителя для ограбления специального поезда. Конкретно — вагона, где везут «Голубой Нил».

— Исполнителя нашли?

— Нашли. Но исполнитель вчера уехал из Петербурга. Внезапно. С большими деньгами.

— Сбежал?

— Или его убрали. Одно из двух.

Барятинский закурил, пустил дым в потолок подвала, где висели копчёные колбасы — прикрытие для торговли краденым.

— Мне нужна помощь.

— Лакей поднял бровь.

— Ты у нас всегда был гордым, Арсений. Никогда не просил.

— А сейчас прошу. Мне нужно подбросить кое-кому фальшивый бриллиант. Такой, чтобы он повёлся. И чтобы заказчик о нём узнал.

— Кому подбросить?

— Сутенёру по кличке Шкап. Он работает на Лиговке, держит трёх девушек. Через него седобородый может искать новых исполнителей. Шкап — болтун. Если я дам ему бриллиант и намёк, что его можно продать за большие деньги, Шкап сам побежит к заказчику.

— А почему ты думаешь, что заказчик клюнет?

— Потому что заказчик жадный. И нервный. Он убил курьера, но бриллианта не получил. Значит, он будет хвататься за любую возможность.

Лакей долго молчал. Потом хлопнул ладонью по столу.

— Ладно. Сделаем. Дай мне твой фальшивый камень.

Барятинский достал из кармана фианит — искусственный бриллиант, купленный в ювелирной лавке на Малой Садовой. С виду — точно, как «Голубой Нил», если не смотреть в лупу.

— Передашь Шкапу через свою девку Маньку-Железную. Скажешь, что камень из того же ограбления, но его не удалось сбыть. Пусть Шкап думает, что это лёгкие деньги.

— А что дальше?

— Дальше я установлю наблюдение за Шкапом. Куда он пойдёт, с кем встретится — и выйду на заказчика.

План был остроумный. Нестандартный. Рискованный. Но Барятинский не сомневался: седобородый клюнет.

Ошибка была только в одном. Он не знал, что седобородый уже знает о нём.

Операция началась в десять вечера.

Манька-Железная — женщина с лицом, изъеденным оспой, и стальными зубами (отсюда и кличка) — встретила Шкапа в трактире «Красный петух». Подсела к нему за столик, заказала водки, начала разговор ни о чём. Потом, как бы невзначай, показала из кошелька «бриллиант».

Шкап — толстый, лысый, с родимым пятном во всю щеку — чуть не подавился пирогом.

— Где взяла?

— С неба упало, — засмеялась Манька. — Хочешь купить? Пять тысяч.

— Ты рехнулась. Откуда у тебя пять тысяч?

— Есть люди, которые дали. Но камень настоящий, Федька меня крестиком крестил. Из того самого... из ограбления.

Вот тут Барятинский, сидевший в засаде в экипаже напротив, допустил самую главную ошибку.

Он не подумал, что Шкап — не просто сутенёр, а осведомитель самого седобородого.

Шкап кивнул, сделал вид, что заинтересован, заплатил за водку и вышел. Но пошёл не к седобородому — а к извозчику, который стоял у входа, и что-то быстро прошептал ему на ухо. Извозчик хлестнул лошадь и уехал.

— Чёрт, — выругался Барятинский. — Он его послал передать весть.

Через пятнадцать минут Шкап вышел из трактира уже с другим лицом — спокойным, почти весёлым. Он направился к пролётке, но сел не в неё, а застыл на тротуаре, будто кого-то ждал.

Потом из переулка показалась фигура.

Человек в длинном пальто с поднятым воротником, в котелке, с тростью. Борода седая, но брови чёрные. При свете фонаря блеснул набалдашник трости — волчья голова.

Барятинский сжал револьвер, но стрелять не собирался. Ему нужно было только проследить.

Седобородый приблизился к Шкапу, что-то сказал, сунул ему конверт. Шкап поклонился и ушёл. А седобородый... седобородый повернулся и пошёл прямо к экипажу, где прятался Барятинский.

— Этого не может быть, — прошептал сыщик.

Но могло.

Седобородый подошёл к экипажу, открыл дверцу и сел на сиденье напротив Барятинского.

— Добрый вечер, надворный советник, — произнёс он голосом, в котором не было ни страха, ни торжества. Только спокойствие хирурга, который знает, что пациент уже не жилец. — Вы искали меня? Я здесь.

Барятинский выхватил револьвер, направил в грудь незнакомца.

— Руки на стол. Вы арестованы.

— Не горячитесь, — седобородый улыбнулся. — У меня нет оружия. И я не тот, кого вы ищете. Я тот, кто поможет вам найти убийцу. Если, конечно, вы согласитесь играть по моим правилам.

— Мои правила таковы: выходите из экипажа и ложитесь лицом вниз. Или я стреляю.

— Стреляйте. Тогда вы никогда не узнаете, кто заказал «Голубой Нил». И кто убил вашего курьера. И, самое главное, — незнакомец наклонился вперёд, и запах ванили ударил в нос с утроенной силой, — зачем ваша жена была на лестнице в день убийства.

Барятинский опустил револьвер. На секунду. Всего на секунду.

Этого хватило.

Седобородый с неожиданной силой ударил тростью по руке — револьвер вылетел. Вторым ударом, наотмашь, он разбил фонарь в экипаже. Наступила темнота. В темноте Барятинский услышал, как открывается дверца, и чьи-то шаги зашлёпали по брусчатке.

Он выскочил следом, выхватил вторым револьвером (всегда носил два), но улица была пуста. Седобородый исчез — как сквозь землю провалился.

И только на сиденье экипажа остался небольшой предмет, которого раньше не было.

Барятинский взял его дрожащими пальцами.

Носовой платок. Женский, батистовый, с вышитыми инициалами «С.Б.» — Софья Барятинская.

Весь в крови. Ещё тёплой.

— Соня, — одними губами прошептал Арсений. — Что он с тобой сделал?