Код «Стерх». Книга 2. Тихий интерфейс

— Исчез. На два месяца пропал из поля зрения — не выходил на связь, не платил за квартиру, не пользовался банковскими картами.

— Мог уехать за границу?

— Мог, но пограничники его не фиксировали. Или он перешёл границу там, где камер нет. Или его не было на территории России.

— А потом?

— Потом всплыл. В Петербурге, в той же лаборатории, где работал Вознесенский.

— Его пустили обратно?

— Нет. Он пришёл как посетитель — на конференцию по квантовой энергетике. Вход был свободный, пригласительные не требовались.

— Когда это было?

— 28 ноября. За два дня до исчезновения Вознесенского.

Арсений замер. Слишком близко. Слишком прямо. Слишком похоже на месть.

— Кольцов и Вознесенский пересекались?

— Кто-то говорит, что да. Видели, как они разговаривали в курилке. Кто-то говорит — нет. Камеры в курилке нет, а свидетели расходятся.

— Сколько свидетелей?

— Двое. Один — коллега Вознесенского, профессор Звягинцев. Второй — уборщица, женщина пожилая.

— Что говорят?

— Звягинцев утверждает, что Вознесенский и Кольцов мирно беседовали, потом разошлись. Уборщица — что Вознесенский кричал на Кольцова, а Кольцов плакал.

— Кому верить?

— Никому. Оба могут ошибаться.

Арсений откинулся на спинку стула.

— Найди Кольцова, — сказал он. — Живого или мёртвого.

— Уже ищу. Но он снова исчез.

— После конференции?

— Да. Его коммуникатор молчит, соцсети не обновляются, банковские карты не используют. Как сквозь землю провалился.

— Или как Вознесенский.

Лека кивнул, лицо его было мрачным.

— Два исчезновения за два дня. Один — старый профессор, другой — молодой учёный. Оба работали над одной темой.

— Квантовая энергия.

— Квантовая энергия, которую можно добывать без амулета.

Арсений встал, подошёл к окну — за толстым стеклом мерцали огни ночной Москвы.

— Это уже не просто пропажа, Лека. Это тренд.

— Тренд?

— Кто-то убирает тех, кто знает о квантовой энергии слишком много. Или тех, кто знает слишком мало.

— Кого убирают за незнание? Это бессмысленно.

— Если ты знаешь, чего не знаешь, — возразил Арсений, — ты опаснее, чем тот, кто знает всё. Незнание создаёт вопросы. Вопросы ведут к расследованиям. Расследования — к раскрытию тайн.

Лека вздохнул — тяжело, как человек, который привык нажимать на кнопки, а не распутывать заговоры.

— Я лучше побуду техником. Вам, сыщикам, нравится усложнять.

— Мир сложен, — сказал Арсений. — Мы не выбираем. Мы реагируем.

Часом позже, когда Лека ушёл настраивать оборудование для завтрашнего вылета, в кабинет постучали — коротко, три удара. Алина.

— Можно?

— Заходи.

Алина была в домашнем — свитер, джинсы, волосы стянуты в хвост. Редкий для неё вид: без формы, без макияжа, без защитных механизмов. Арсений знал, что она собиралась спать, но что-то заставило её вернуться.

— Не могла уснуть, — сказала она, садясь на стул.

— Я тоже.

— Думал о Кольцове?

— О нём. И о Вознесенском.

— У меня есть кое-что, — Алина положила на стол старый квантовый накопитель — серую коробочку с потёртыми краями. — Помнишь базу данных Штерна? Ту, что мы вытащили из «Гипермеханики»?

— Конечно.

— Я нашла там упоминание Вознесенского. Не просто упоминание — переписку.

Арсений напрягся.

— Какого года?

— 2177-й. Как раз, когда они со Штерном работали над «Тихим интерфейсом».

— Покажи.

Алина подключила накопитель к терминалу. На экране засветились строчки — старый формат, ещё с мёртвых языков программирования.

Штерн: «Даниил, я понимаю твои страхи, но технология необходима. “Тихий интерфейс” — это не оружие. Это инструмент. Как нож — им можно резать хлеб или убивать. Выбор за человеком».

Вознесенский: «Ты создаёшь нож, который делает выбор за человека. Остановись, Эдуард. Пока не поздно».

Штерн: «Ты слаб. Как и все, кто боится будущего».

Вознесенский: «Я не боюсь будущего. Я боюсь тебя».

Штерн: «Бойся кого хочешь. Через десять лет ты поймёшь, что я был прав».

Вознесенский: «Через десять лет ты будешь мёртв или в тюрьме».

— Пророчество сбылось, — сказал Арсений, дочитав. — Штерн умер в тюрьме. А Вознесенский пропал.

— Но не из-за Штерна. Штерн не мог организовать похищение из могилы.

— Мог, если его сообщники живы.

— Кто? Кондратьев в тюрьме. Виктор Торопов — тоже. Орлов арестован. Остальные разбежались.

— Или затаились.

Алина кивнула.

— Есть ещё кое-что. Кольцов, оказывается, был знаком со Штерном. Лично.

Арсений резко выпрямился.

— Откуда данные?

— Штерн вёл дневник. Я нашла его в глухом архиве — старые записи на диктофон, оцифрованные перед смертью. В одном из фрагментов он говорит о талантливом студенте, который помогал ему с расчётами квантовых флуктуаций.

— Студент — Кольцов?

— Да. Кольцов учился у Штерна в 2175-м году. Потом Штерн его отчислил.

— За что?

— За дерзость. Кольцов критиковал «Тихий интерфейс». Говорил, что эти разработки опасны.

— Значит, Кольцов был против «Тихого интерфейса»?

— Был. А потом ушёл к Вознесенскому, который тоже был против. И работал над альтернативой — квантовыми генераторами без порабощающего эффекта.

— Идеальная любовь.

— Идеальная, пока Вознесенский не украл его патент.

Арсений отключил терминал.

— Завтра летим в Питер. Поговорим с коллегами Вознесенского, осмотрим лабораторию.

— А Кольцов?

— Кольцова искать по горячим следам. Лека подключится ко всем камерам в городе, прочешет социальные сети, опросит информаторов.

— Ты думаешь, он остался в Питере?

— Если он похитил Вознесенского — да. Если он сам похищен — тоже.

Алина собралась уходить, но задержалась у двери.

— Арс, будь осторожен.

— Всегда.

— Нет. Не всегда. В прошлый раз ты чуть не погиб.

— И выжил.

— В этот раз может не повезти.

Арсений подошёл к ней, взял за руку.

— Ты боишься за меня? Или за расследование?

— За тебя. Расследование может подождать.

— Не может. Если Вознесенский и Кольцов исчезли не случайно, кто-то зачищает концы. Завтра может быть поздно.

Алина высвободила руку.

— Тогда спи сегодня. Не сиди до утра.

— Обещаю.

Она ушла. Арсений остался один. Обещание он сдержал — лёг в два часа ночи и спал без снов.

Вертолётная площадка на крыше ГСК встретила их морозом и ветром. Температура упала до минус двадцати за ночь — климатические дроны, отключённые с осени, не смягчали погоду, и декабрь брал своё. Арсений кутался в армейский полушубок, Алина — в длинное пальто из верблюжьей шерсти (подарок отца), Лека — в утеплённый комбинезон, который делал его похожим на космонавта.

— Всё взяли? — спросил Глеб, пришедший проводить.

— Взяли, — ответил Арсений. — Следи за Москвой.

— Всегда.

Они обнялись — быстро, по-мужски, без лишних слов.

Вертолёт поднялся в воздух. Москва осталась внизу — бескрайнее море огней, дыма и снега. Арсений смотрел в иллюминатор и вспоминал, как три года назад летел в Петербург с отцом — на маленьком частном самолёте, без охраны, без сопровождения. Отец учил его осматривать салон на предмет жучков.

— Никогда не доверяй чужому транспорту, — говорил он. — В любой техники есть закладки.

Арсений и сейчас проверил — нашёл два скрытых микрофона и один датчик движения. Аккуратно отключил. Пилот не заметил — или сделал вид.

— Ты чего возишься? — спросил Лека.

— Порядок навожу, — ответил Арсений.

09 часов 15 минут — Взлёт с площадки ГСК.

09 часов 22 минут — Набор высоты 1,5 тысячи метров. Видимость хорошая.

09 часов 34 минут — Прохождение зоны Твери. Болтанка.

09 часов 47 минут — Вход в воздушное пространство Новгородской области. Снегопад.

10 часов 03 минут — Снижение.

10 часов 15 минут — Посадка на вертолётной площадке ГСК-Питер.

Весь полёт занял ровно час. Арсений не спал — смотрел в окно и думал.

Петербург встретил их пургой.

Ветром, который дул с Финского залива, сбивал с ног и залеплял глаза снегом. Синтезаторы воздуха, встроенные когда-то в уличные фонари, не работали — их отключили за ненадобностью вместе с климатическими дронами. Город дышал тем, что есть — морозным, колючим, настоящим воздухом.

Пулковская обсерватория находилась в пригороде, на холме, с которого открывался вид на заснеженные поля и серое небо. Здание обсерватории — сталинский ампир, колонны, лепнина, купола, которые когда-то скрывали телескопы. Теперь телескопы были в подземелье — с поверхности звёзд не видно из-за светового загрязнения.

Их встретил директор обсерватории, профессор Василий Петрович Звягинцев — тот самый свидетель. Ему было под семьдесят, он носил старомодные очки с толстыми стёклами и опирался на трость.

— Соболев? — спросил он, щурясь. — Молодой. Я думал, вы старше.

— Мне двадцать.

— Двадцать — и уже в ГСК? В моё время в двадцать только в карты играли.

— В ваше время не было «Тихого интерфейса».

Звягинцев хмыкнул, но спорить не стал.

— Проходите. Кабинет Вознесенского опечатан. Ключи у меня.

Кабинет оказался маленькой комнатой на втором этаже, с окнами на юг. Стол завален бумагами — настоящими бумагами, не планшетами. Вознесенский не доверял цифре. Говорил — «это можно взломать, а бумагу — только сжечь».

Алина прошлась по комнате, включая портативный сканер.

— Чисто, — сказала она через минуту. — Нет жучков, нет камер. Профессор консервативен.

— Или знал, что за ним следят, и прятал следы, — возразил Лека.

Арсений подошёл к столу.

На столе — стопка журналов, кружка с остатками кофе, пепельница с окурками (квантовые папиросы, синий фильтр), и... пустое место там, где лежал амулет.

— Что пропало? — спросил Арсений.

— Амулет, который вы нашли, — ответил Звягинцев. — Раньше он лежал здесь.

— Вы видели его раньше?

— Нет. Вознесенский никому не показывал свои амулеты. Но я знал, что они у него есть.

— Сколько?

— Два. Этот и ещё один, который он носил на шее. Всегда. Даже в душе.

— Где второй?

— Исчез вместе с хозяином.

Арсений открыл ящик стола. Внутри — старые письма, конверты без марок (отправляли через обычную почту, не через сеть). В одном конверте — фотография. Чёрно-белая, выцветшая. Двое мужчин на фоне телескопа.

— Вознесенский и Штерн? — спросила Алина, заглядывая через плечо.

— Да, — подтвердил Звягинцев. — Сделано в 2175-м году. Тогда они ещё дружили.

Арсений перевернул фотографию. На обороте — подпись шариковой ручкой: «Эдуарду от Даниила. Прощай». И дата: 2178 год, сентябрь.

— Они поссорились в 2179-м, — сказал Арсений. — Но это письмо датировано 2178-м.

— Могли начать ссориться раньше, — предположила Алина. — А в 79-м просто поставили точку.

— Или точку поставил не Вознесенский, а Штерн.

Звягинцев покачал головой.

— Вы слишком усложняете. Вознесенский был хорошим человеком. Он никому не желал зла.

— Хорошие люди тоже умирают, — сказал Арсений. — И пропадают. Даже чаще, чем плохие.

Он убрал фотографию в карман — улика.

После осмотра кабинета Арсений допросил Звягинцева.

— Расскажите о последнем дне Вознесенского.

— Он был в лаборатории с утра, — начал Звягинцев. — Работал с формулами. После обеда пошёл покурить. Обычное дело.

— В курилке он был один?

— Не знаю. Я не хожу в курилку — бросил двадцать лет назад.

— Кто ещё курит в обсерватории?

— Двое лаборантов, уборщица и иногда аспиранты.

— Аспиранты? Их много?

— Сейчас трое. Но никто из них не курит. Одина девушка, веган, против курения. Второй — спортсмен. Третий — вообще не курит.

— Значит, курят только лаборанты и уборщица.

— Да.

— Кто из них был на месте в день исчезновения?

— Оба лаборанта были в отпуске. Осталась только уборщица.

— Клавдия Фёдорова?

— Да.

— Почему вы не упомянули её в рапорте?

— А зачем? Уборщица — не специалист. Она могла что-то перепутать.

— Или могла видеть то, чего не видели другие.

Звягинцев пожал плечами.

— Спросите её сами. Она живёт при обсерватории, в подсобном помещении.

Клавдия Фёдорова, семьдесят два года, работала в обсерватории с 2135-го — пятьдесят три года. Она помнила ещё советские времена, когда телескопы наводили вручную, а звёзды были видны невооружённым глазом. Она видела, как умирали директора, уходили учёные, рушились теории — и всё это на фоне неизменных куполов, которые казались вечными.

Арсений нашёл её в подсобке — маленькой комнатке с койкой, плитой и старой «Электроникой» (телевизор 2140-х годов, который работал только на двух каналах).

— Здравствуйте, — сказал Арсений, присаживаясь на табурет.

— Здравствуйте, — Клавдия Фёдорова не удивилась — за пятьдесят лет она привыкла ко всему.

— Мы расследуем исчезновение профессора Вознесенского. Вы знаете его?

— Конечно. Я здесь всех знаю.

— В тот день вы видели что-то необычное?

Клавдия Фёдорова задумалась.

— Необычное? Весь день обычный был. Снег, дурак. Учёные в своих кабинетах. А вечером — курилка.

— Что в курилке?

— Профессор курил. А с ним — молодой человек. Рыжий, злой. Они ругались.

— О чём?

— Не слышала. Я проходила мимо, за углом, швабру мыла. Но профессор кричал. Молодой — плакал.

— Это был Кольцов?

— Не знаю. Я его раньше не видела.

— Что было потом?

— Профессор вышел. Пошёл к себе. А молодой остался.

— Он тоже вышел?

— Не знаю. Я ушла.

Арсений записал показания.

— Спасибо, Клавдия Фёдоровна. Вы очень помогли.

— Помогла? — она усмехнулась беззубым ртом. — В чём? В том, что профессор пропал?