Доверенные лица императорского двора

Вор, парень лет восемнадцати, с лицом, испещрённым оспинами, попытался дёрнуться, но крюк трости держал мёртво. Гаршин, не выпуская его, полез в карман жилета и вытащил полицейский свисток – старый, медный, с вытертой от времени гравировкой. Он не пользовался им много лет, но носил по привычке, заведённой ещё на службе.

Свисток взвизгнул – резко, пронзительно, по-особенному, как свистят только городовые, знающие своё дело. Этот звук в ночной тишине Лиговки прозвучал как сигнал тревоги, и эхо его унеслось далеко в переулки.

Эффект был мгновенным. Те двое, что были с Сомовым – один лежал, свернувшись калачиком, второй, молодой и шустрый, – бросились наутёк, исчезнув в подворотне так быстро, словно их и не было. Третий, тот, что пытался заговорить Гаршина, тоже метнулся было прочь, но споткнулся о своего подельника и рухнул, запутавшись в полах длинного армяка.

Сомов наступил ему на спину ногой, не сильно, но весомо.

– Сиди, сокол. Не дёргайся.

Из-за угла, тяжело топая сапогами, показалась фигура городового – дюжего мужчины в промокшей шинели, с фонарём в руке. Он держался за шашку, но, увидев Сомова, остановился, прищурился.

– Андрей Петрович? – голос у городового был удивлённый. – Вы ли это? А я слышу свисток, думаю – что за оказия, наши здесь не дежурят…

– Здравствуй, Ефремов, – Сомов кивнул, не убирая ноги со спины лежащего. – Вот, господин частный сыщик Гаршин, – он кивнул в сторону Льва Ильича, который всё ещё держал вора на крюке трости, – изволили поймать местную шушеру за карманным промыслом. Трое напали, двое утекли, этих, – он ткнул носком сапога в спину под собой, – прими в участок.

Городовой, Ефремов, подошёл ближе, посветил фонарём. Увидел Гаршина, его спокойное, жёсткое лицо, трость, которой тот держал за шиворот корчившегося парня, и почему-то козырнул – хотя Гаршин не был ни в форме, ни при чине.

– Господин Гаршин, – сказал Ефремов с уважением. – Слышал о вас. Андрей Петрович сказывал. Позвольте, я этих голубчиков приму.

– Забирай, – Гаршин отпустил трость, и вор, освобождённый от хватки, попытался было вскочить, но тут же был придавлен сапогом Ефремова.

– А этих, что утекли, – добавил Гаршин, обращаясь к городовому, – не ищите сегодня. Мелкая сошка, завтра сами объявятся в другом месте. Но того, который в карман мне лез, – он кивнул на парня, которого держал, – допросите. Спросите, кто их наставил. Не похоже это на простую лиговскую шпану. Слишком нагло, слишком умело. Кто-то их послал, чтобы проверить, что у меня в карманах.

Ефремов и Сомов переглянулись.

– Думаете, Лев Ильич, – начал было Сомов, но Гаршин перебил:

– Уверен. Обычные уличные воры не ждут жертву у стен крепости в четыре утра. И не работают такой слаженной четвёркой ради бумажника случайного прохожего. Это была засада. Кто-то очень хотел узнать, что мы вынесли из Трубецкого бастиона.

Он нагнулся – нога пронзила болью, но он стиснул зубы, – и поднял с мостовой то, что выпало из кармана вора при падении. Маленький, аккуратно сложенный листок. Не его. Воровской.

Гаршин развернул его. На клочке серой бумаги было написано карандашом, торопливо, но разборчиво:

*«Двое из крепости. Хромой и здоровый. Идут к «Лондону». Взять бумаги у хромого. Плата – двадцать пять рублей. Не убивать. Только бумаги.» *

Он протянул записку Сомову. Тот прочитал, присвистнул.

– Двадцать пять рублей за ваш бумажник, Лев Ильич. Это дорого. Кто-то очень хочет получить то, что вы нашли.

– Или то, что думает, что я нашёл, – поправил Гаршин. – Значит, мы на верном следу.

Он повернулся к Ефремову, который уже связывал задержанных сыромятным ремнём.

– Ефремов, когда будете допрашивать этого молодца, спросите, кто дал задание. Как выглядел заказчик. Говорил ли он что-нибудь ещё. И передайте в участок, чтобы мне сообщили. Я сейчас буду в «Лондоне», потом – к себе на Малую Садовую.

– Слушаюсь, – Ефремов козырнул вторично.

– И ещё, – Гаршин остановился, уже сделав шаг в сторону трактира. – Выпьете с нами чаю, когда сдадите этих. Я угощаю.

Ефремов улыбнулся в усы.

– Благодарствую, Лев Ильич. Забегу, как управлюсь.

Глава 13. «Лондон». Утренний чай и старые связи.

Трактир «Лондон» на Лиговке был заведением неказистым, но крепким. Длинная стойка из морёного дуба, лавки вдоль стен, тяжёлые столы, исцарапанные ножами за много лет. Пахло здесь щами, ржаным хлебом и тем особым, уютным духом, который бывает только в местах, где кормят сытно и честно.

Хозяин, Фёдор Прокофьевич, старовер с окладистой седой бородой, встретил их поклоном. С Сомовым они были знакомы – Андрей Петрович частенько захаживал сюда после службы, когда ещё носил мундир.

– Садитесь, гости дорогие, – прогудел хозяин, пододвигая лавку. – Щей налить? Каша гречневая с маслом есть. Пироги с визигой, с рыжиками. Чай китайский, настоящий.

– Всё неси, Фёдор Прокофьевич, – Сомов снял пальто, повесил на крюк у входа. – И самовар ставь. У господина Гаршина сегодня ночка выдалась.

Гаршин опустился на лавку с облегчением – нога наконец-то получила отдых. Он положил трость рядом, расстегнул пальто и только сейчас заметил, что рукав надорван – вор, когда Гаршин рванул его на себя, успел ухватиться за ткань. Мелочь, но неприятная. Это пальто шила ему ещё жена, Елизавета Павловна, в последний год их жизни вместе. Он носил его бережно, как память.

– Сомов, – сказал он, когда перед ними поставили дымящиеся миски со щами, – вы знаете этого Ефремова?

– Знаю, – Сомов хлебнул щей, крякнул от удовольствия. – Мужик толковый. Из мещан, в полиции лет десять. На Лиговке служит, знает здесь каждую щель и каждую душу. Если кто из местных на такое дело подрядился – Ефремов выведает. Только…

– Что?

– Только я не думаю, что заказчик был из местных. Двадцать пять рублей для лиговской шпаны – целое состояние. За такие деньги они бы и убить могли, а не просто бумаги вытащить. А тут – чёткий приказ: «не убивать, только бумаги». Кто-то очень хочет узнать, что вы нашли, но не хочет поднимать шум.

Гаршин молча жевал пирог с визигой – начинка была острой, пряной, и тепло разливалось по телу, вытесняя холод крепостных стен. Он думал.

Кто мог знать, что они с Сомовым пойдут в крепость? Только Нестеровский. Но если Нестеровский – заказчик, зачем ему нанимать шпану, чтобы украсть бумаги, которые он и так мог бы попросить показать? Нестеровский – человек робкий, но не глупый. Он понимает, что Гаршин работает на него, что его дочь в опасности. Ссориться с сыщиком ему не с руки.

Значит, не Нестеровский.

Кто-то следил за домом Нестеровского. Видел, как Гаршин пришёл, как ушёл. Возможно, даже знал, что он отправился в крепость. И расставил ловушку на обратном пути.

– Сомов, – Гаршин отодвинул пустую миску, – после чая поедем ко мне. Нужно разобрать бумаги, которые у нас есть. И нужно найти старого смотрителя крепости.

– Я уже думал об этом, – Сомов отставил кружку с чаем. – Старых смотрителей там двое. Один – Иван Матвеевич Хромов, отслужил тридцать лет, сейчас на покое, живёт на Петроградской стороне. Второй – Тимофей Кузьмич Зайцев, тот вообще при крепости живёт, сторожем в соборе. Но он… того.

– Чего «того»?

– Говорят после того, как в сорок пятом там камеры чистили после одного секретного дела, он умом тронулся. Сидит у собора, на паперти, ни с кем не разговаривает. Только крестится и шепчет что-то. Может, знает, а может, и нет. Но Хромов – человек дельный. Если кто помнит, кто в сорок пятом ключи держал – это он.

– Хромов, – повторил Гаршин. – Хромого ищет хромой. Ирония судьбы.

Он взял в руки записку, найденную у вора, перечитал ещё раз. «Двое из крепости». Значит, тот, кто отправил шпану, знал, откуда они идут. Но не знал имён. Иначе написал бы «Гаршин и Сомов». Это утешало – значит, их личности ещё не раскрыты. Но тревожило – кто-то следит за каждым их шагом.

– Лев Ильич, – Сомов понизил голос, хотя в трактире, кроме них и хозяина, никого не было. – А что, если эта записка из камеры – не подсказка, а ловушка? Если нас туда заманили специально, чтобы мы нашли её и побежали по ложному следу?

– Я думал об этом, – Гаршин откинулся на спинку лавки. – Но слишком сложно. Слишком много неизвестных. Чтобы заманить нас в крепость, нужно было знать, что Нестеровский придёт ко мне, что я соглашусь, что мы полезем именно в Трубецкой бастион, а не куда-нибудь ещё. Это не ловушка, Сомов. Это приглашение.

– Приглашение к чему?

– К игре. Кто-то хочет, чтобы мы копали в этом направлении. Потому что у этого «кого-то» есть свои счёты с тем, кто убил Ключарева и держит Сашу Нестеровскую.

Он допил чай, поставил кружку на стол.

– Едем. Нужно найти Хромова, пока он не исчез, как тот кучер. И нужно понять, что за список пассажиров в Штеттин достал Ключарев. И почему Нестеровский, глядя мне в глаза, что-то недоговаривает.

Гаршин поднялся, опираясь на трость. Нога за время отдыха немного отпустила, но боль не ушла – она притаилась, ожидая следующего шага.

Он бросил на стол рубль – щедро, гораздо больше, чем стоил ужин.

– Фёдор Прокофьевич, – сказал он хозяину, – если кто будет спрашивать о нас – не говорите, что мы были. Скажите, что никого не видели.

Старовер понимающе кивнул.

– Знаю, барин. Умею молчать, когда надо. Не впервой.

Они вышли на улицу. Рассвет наконец-то вступил в свои права – серый, безнадёжный, но всё-таки свет. Гаршин посмотрел на восток, где над крышами вставало тусклое, негреющее солнце, и подумал о Саше Нестеровской. Где она сейчас? В какой подвал, в какую каморку её затащили? Или она сама ушла, как написала в записке – «я знаю, кто убил»?

– Сомов, – сказал он, не оборачиваясь. – Берите извозчика. Едем на Петроградскую. К Хромову.

– А если не застанем?

– Застанем, – Гаршин запахнул порванное пальто, пряча от утреннего ветра и от чужого взгляда ту самую прореху, которую так и не успела зашить Елизавета. – Или мы найдём его, или он найдёт нас. Третьего не дано.

*Так, после столкновения с лиговской шпаной и сытного завтрака в трактире «Лондон», Гаршин и Сомов отправляются на поиски старого смотрителя Петропавловской крепости, который хранит ключи не только от камер, но и от тайны, тридцать лет пролежавшей в сырых стенах Трубецкого бастиона. Впереди – встреча с человеком, который знал 1845 год не по бумагам, и первые настоящие ответы на вопросы, которые Гаршин боится задавать даже самому себе. *

Вот продолжение истории. Гаршин возвращается домой, чтобы разобрать бумаги и перевести дух, но утренняя газета приносит ему неожиданную зацепку, которая меняет всё направление расследования.

Глава 14. Дом на Малой Садовой. Утренняя газета.

В контору на Малой Садовой они вернулись, когда город уже проснулся. За окнами слышался глухой перестук колёс по торцам, выкрики торговок с лотками, далёкий звон колоколов Исаакиевского собора – обычный утренний гул Петербурга, который всегда казался Гаршину самым честным звуком этого города. Город просыпался и делал вид, что ночь с её смертями, заговорами и пропавшими девушками была всего лишь дурным сном.

Сомов, войдя в контору, сразу направился к печке – раздуть огонь и поставить чайник. Гаршин же, не раздеваясь, опустился в своё кресло у камина, вытянув больную ногу на скамеечку. Всё тело ломило после бессонной ночи, но мысли работали с той лихорадочной ясностью, которая всегда посещала его на грани изнеможения. Он знал: если сейчас закроет глаза – уснёт, а спать нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

– Андрей Петрович, – сказал он, расстёгивая пальто. – На столе, слева, лежат бумаги Ключарева. Те, что передал Нестеровский. Принесите, будем разбирать.

Сомов принёс папку из тиснёной кожи – дорогую, явно не канцелярскую. Ключарев, даже будучи человеком осторожным, любил хорошие вещи. Гаршин раскрыл папку, и содержимое её рассыпалось по столу: несколько листов плотной бумаги, исписанных убористым почерком; сложенная вдвое выписка из какого-то документа с сургучной печатью; и главное – тот самый список пассажиров парохода, идущего в Штеттин.

Гаршин взял список в руки. Бумага была тонкой, почти прозрачной, почерк – канцелярским, безликим. Двадцать три фамилии. Большинство – немецкие, некоторые – русские с переделанными на западный манер окончаниями. Гаршин пробежал глазами столбцы: «Мюллер К.Ф., коммерции советник», «фон Берг А.А., статский советник», «Петровский И.И., купец 1-й гильдии» … Ничего примечательного на первый взгляд. Обычные люди, обычные фамилии. Но Ключарев отдал за этот список жизнь.

– Сомов, – Гаршин отложил бумаги. – Что вы знаете о Штеттине?

– Порт, – Сомов пожал плечами, ставя на стол закипевший чайник. – Немецкий. Паромы ходят из Петербурга регулярно. Купцы наши возят туда лес, пеньку, хлеб. Оттуда везут машины, вина, всякую тонкость. А почему вы спрашиваете?

– Потому что двадцать три человека, включая коммерции советника и статского советника, не садятся на паром в Штеттин просто так, чтобы купить пеньку. Они бегут. Кто-то из них бежит от долгов, кто-то – от правосудия, а кто-то, возможно, – от пули. И Ключарев узнал, кто именно и почему.

– Думаете, убийцы искали этот список?

– Уверен. Но нашли ли? Если бы нашли – Нестеровский был бы уже мёртв. Значит, список не нашли. Или нашли, но поняли, что это копия, а оригинал – у Нестеровского.

Гаршин налил себе чаю в стакан, отхлебнул. Обжигающе горячий, с бергамотом – Елизавета всегда покупала такой. Он отогнал воспоминание и вернулся к бумагам.

Среди листов нашлась и та самая выписка из документа. Гаршин развернул её, прочитал и замер.

Это был приговор. Не судебный – нет. Какой-то внутренний, ведомственный. На бланке III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Датирован 15 декабря 1845 года. В приговоре говорилось о некоем «деле № 47», которое надлежало считать «секретным, без права оглашения впредь до особого распоряжения». Под текстом стояли подписи: граф Орлов, начальник III Отделения, и ещё одна – размашистая, с росчерком, который Гаршин узнал бы из тысячи. Генерал-майор Шувалов-Бельский. Тот самый Шувалов-Бельский, который был врагом Гаршина ещё с лицейской скамьи, а ныне – один из самых влиятельных людей в тайной полиции.

– Вот оно, – тихо сказал Гаршин. – Теперь я понимаю, почему Ключарев не пошёл в официальные инстанции.

Сомов подошёл ближе, взглянул на бумагу. Лицо его, обычно спокойное, потемнело.

– Шувалов-Бельский, – проговорил он. – Тот самый?

– Тот самый. В сорок пятом он был молодым, но уже рвущимся к власти. И, судя по всему, именно он вёл это дело. А теперь, тридцать лет спустя, он генерал-майор, приближён ко двору, и, если кто-то хочет поднять эту историю – он уничтожит любого. Ключарева он уничтожил. И Сашу Нестеровскую уничтожит, если она действительно что-то знает.

Гаршин отодвинул бумаги, откинулся в кресле. Глаза слипались, но он заставил себя смотреть на огонь в камине, перебирая в голове всё, что узнал за ночь. Ключарев убит профессиональным ударом в затылок. В камере Трубецкого бастиона их ждала записка с намёком на смотрителя. На обратном пути их попытались ограбить по наводке, причём грабители искали именно бумаги. Всё это звенья одной цепи, но центральное звено – Саша Нестеровская – пока отсутствовало.

– Мне нужно подумать, – сказал он Сомову. – Один. Вы пока сходите на Петроградскую, разузнайте про Хромова. Не подходите к нему, просто посмотрите, где живёт, кто к нему ходит, не было ли чужих. Если он под колпаком у тех, кто убил Ключарева, нам нужно знать об этом до того, как мы с ним встретимся.

– А вы? – Сомов взял с вешалки пальто.

– А я посплю два часа. И потом почитаю газеты.

– Газеты? – Сомов удивился. – Лев Ильич, какое сейчас чтиво? Вы же сами говорите, что времени в обрез.

– Именно потому, что времени в обрез, я и хочу понять, что происходит в городе помимо нашего дела. Преступник всегда оставляет след не только на месте убийства, но и в воздухе времени. Если я пойму, чем живёт сегодня Петербург, может быть, пойму, где искать Сашу.

Сомов покачал головой, но спорить не стал. Он знал Гаршина – если тот что-то решил, переубедить его невозможно. Они выпили по второму стакану чая, после чего Сомов ушёл, а Гаршин, с трудом поднявшись, добрался до дивана в углу конторы, накрылся пледом и провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.

Проснулся он ровно через два часа – привычка, выработанная за годы службы, когда спать приходилось урывками. За окном разгулялось серое петербургское утро, но в комнате было тепло: Сомов перед уходом подбросил дров в печь.

Гаршин умылся ледяной водой из рукомойника, привёл себя в порядок и сел за стол. Свежие газеты – «Санкт-Петербургские ведомости», «Голос», «Петербургский листок» – он выписывал постоянно, хотя в последнее время редко находил время их читать. Сегодняшние номера лежали на этажерке у входа, ещё пахнущие типографской краской.

Он начал с «Ведомостей» – официальных, чопорных, где новости перемежались с высочайшими манифестами и биржевыми сводками. Ничего. Потом взял «Голос» – либеральную газету, где печатали городские хроники, судебные отчёты и объявления. Пролистал первые страницы. Убийство на Фонтанке, конечно, упоминалось, но в трёх строках: «Статский советник А.Д. Ключарев скончался в результате несчастного случая, попав под экипаж». Ни имён свидетелей, ни подробностей. Кто-то очень постарался, чтобы дело выглядело заурядным.

Он уже хотел отложить газету, когда взгляд его упал на последнюю страницу – ту, где печатали афиши и объявления. Крупным шрифтом было набрано:

**«Впервые в Петербурге! **

**Бродячий цирк мадемуазель Ленорман!**

**Представления ежедневно на Лиговском проспекте, у Пороховых складов. **

**Акробаты, клоуны, дрессированные звери! **

**Итальянская комедия масок – в новом исполнении! **

**Вход: 30 копеек, ложа: 3 рубля.» **

Гаршин не понял сначала, что именно его зацепило. Он перечитал объявление ещё раз, и вдруг всё встало на свои места.

*Итальянская комедия масок. *

Коломбина. Арлекин. Маски, которые оставила Саша Нестеровская. Театральная маска на её столике. И записка в крепости – «Коломбина там, где её боятся».

Он резко поднялся, забыв о больной ноге, и сделал шаг к окну. На Лиговке, у Пороховых складов – это же в двух шагах от того места, где на них напала шпана! Где они завтракали в «Лондоне»! Цирк стоит там, на Лиговке, и его афиша обещает итальянскую комедию масок.

– Чёрт возьми, – прошептал Гаршин. – Как я сразу не понял?

Он схватил газету, перечитал объявление в третий раз. «Мадемуазель Ленорман». Имя было французским, но цирк – бродячий, приезжий. Такие труппы кочуют из города в город, дают представления на ярмарках, в балаганах. Они – идеальное прикрытие для чего угодно: для передачи сообщений, для встреч, для укрывательства людей. И если Саша Нестеровская ушла из дома, взяв маску Арлекина, значит, она шла именно туда. К тем, кто играет эту комедию. К тем, кто знает, что такое «Коломбина в крепости».

Гаршин начал ходить по комнате, насколько позволяла хромота, перебирая в уме факты.

Лиговка. Шпана, которая на них напала, действовала по наводке. Кто-то знал, что они идут из крепости, и хотел украсть бумаги. Этот «кто-то» не убийца – убийца действует чище, профессиональнее. Нет, это посредник. Человек, который следит, собирает информацию, передаёт дальше. И такой человек идеально может скрываться в цирковой труппе – там, где каждый день новые лица, где все в гриме, где легко исчезнуть и появиться под другим именем.

А главное – маска. Белая маска Арлекина на столике Саши. Она оставила её не случайно. Она хотела, чтобы отец понял: она уходит к тем, кто связан с театром. К тем, кто может помочь ей найти Коломбину.

Но что такое «Коломбина в крепости»? Гаршин всё думал об этом. В итальянской комедии Коломбина – не героиня, не жертва. Она – посредник. Она знает тайны всех, но сама остаётся в тени. Она помогает влюблённым, но никогда не попадается. «Коломбина в крепости» – это не человек, не место. Это способ. Способ передать информацию из самого охраняемого места в империи – из Петропавловской крепости. Кто-то, тридцать лет назад, сумел вынести из казематов то, что должно было навсегда остаться в тайне. И этот «кто-то» использовал цирк. Бродячих актёров, которые могли проходить куда угодно, не вызывая подозрений.