Доверенные лица императорского двора

И сейчас, когда на его столе лежит записка погибшего друга, а за окном туман скрывает шпиль Петропавловского собора, он чувствует то самое знакомое напряжение, которое предшествует большой охоте. Он знает: «Коломбина в крепости» – это не просто слова. Это ключ. Это приглашение в прошлое, где тридцать лет назад произошло нечто, за что убивают до сих пор.

Он поднимается с кресла, накидывает пальто и, хромая, выходит в туман. Сомов ждёт в морге. Ночь будет долгой. Но Гаршин привык работать по ночам – в темноте легче разглядеть тени, которые при свете кажутся невинными прохожими.

*Такова история человека, которому предстоит распутать клубок, где переплелись любовь и предательство, политика и уголовщина, театральные маски и настоящие лица. Впереди – ночь в морге, встреча с теми, кто придет на панихиду, и первый шаг к Петропавловской крепости, где ждёт ответ. *

Глава 9. Мертвец на Обуховском.

Обуховский проспект в этот час напоминал ущелье, по дну которого текли не люди, а тени. Фонари горели через один, и Гаршин, опираясь на трость, шагал по мокрым плитам тротуара с той размеренной осторожностью, которую вырабатывают годы хромоты. Туман здесь был гуще, чем в центре, – близость Невы давала о себе знать, и воздух пах не просто сыростью, а чем-то глубинным, речным, кладбищенским.

Здание полицейского морга, куда свозили неопознанные тела и жертв уличных происшествий, помещалось в длинном одноэтажном флигеле, прилепившемся к пожарной части. Окна его были зарешечены, дверь обита железом, и вся постройка казалась не городским учреждением, а загородной острожной баней – такой же неприглядной, такой же пахнущей карболкой и известкой.

У входа, привалившись спиной к стене и покуривая дешёвую папиросу, стоял Андрей Петрович Сомов. Увидев Гаршина, он отлепился от кирпичной кладки, раздавил окурок каблуком и пошёл навстречу, широко расставляя ноги – привычка человека, привыкшего держаться устойчиво на любой поверхности.

– Лев Ильич, – голос у Сомова был низкий, простуженный, с хрипотцой. – А я уж думал, не придёте. Фельдшер здешний, Пахомыч, уже спать ложился. Еле уговорил подождать.

– Не мог раньше, – Гаршин остановился, перевел дыхание. Нога после долгой ходьбы ныла так, что перед глазами плыли жёлтые круги. – Дома клиент был. Что скажете?

Сомов оглянулся на дверь, понизил голос:

– Тело здесь. Привезли сегодня к вечеру. С набережной Фонтанки, прямо от Летнего сада. По документам – статский советник Ключарев, Александр Дмитриевич. Но я, Лев Ильич, вам доложу: не всё тут чисто.

– Что значит «не чисто»?

– А то, – Сомов приблизился почти вплотную, и Гаршин почувствовал запах дешёвого табака и ещё чего-то кислого, служебного, – что кучер, который задавил, – бесследно исчез. Экипаж нашли в переулке у Симеоновского моста, лошадь привязана, а кучера нет. И нет даже следа, чтобы он оттуда пешком уходил. Будто сквозь землю провалился.

– Полиция что?

– Полиция, – Сомов скривился, – полиция пишет «несчастный случай». Свидетели нашлись, говорят, статский советник на мостовую выскочил не глядя, лошади испугались, ну и… Один свидетель даже утверждает, что господин Ключарев был пьян.

– Не был, – резко сказал Гаршин. – Ключарев не пил. Вообще.

Сомов взглянул на него с пониманием.

– Значит, свидетель врёт. Или его подкупили. Или запугали. В любом случае, Лев Ильич, я вам так скажу: Пахомыч, фельдшер, пока тело принимал, нашёл кое-что. Он сам вам покажет.

Они вошли внутрь. В коридоре пахло хлоркой, керосином и тем сладковатым, невыносимым духом, который бывает только там, где лежат мёртвые тела. Гаршин, несмотря на весь свой опыт, каждый раз заново привыкал к этому запаху. Он шёл, стараясь не переносить вес на правую ногу, и мысленно перебирал то, что уже знал.

Ключарев мёртв. Убит, вне всякого сомнения, – экипаж не мог просто так взять и наехать на пешехода в том месте, где тротуар отделён от мостовой гранитным бордюром. Кучер исчез. Свидетель говорит о пьянстве – значит, кто-то заметает следы. Записка, в которой Ключарев предупреждает Нестеровского об опасности, написана за час до гибели. И в ней – «Коломбина в крепости».

Всё это складывалось в картину, но картина была смазана, как акварель под дождём. Не хватало одного – мотива. За что убили Ключарева? Что он знал? И при чём здесь дочь Нестеровского, Саша, которая пропала в ту же ночь, оставив на столике маску Арлекина?

Пахомыч, морговский фельдшер, оказался сухоньким старичком с лицом, напоминающим печёное яблоко, и руками, которые, несмотря на профессию, были удивительно чисты и ухожены. Он встретил Гаршина без лишних слов – привык к ночным визитам сыщиков.

– Лев Ильич, – сказал он, отворяя дверь в прозекторскую, – вы уж простите за прямоту, но я своё дело знаю. Тридцать лет с мертвецами. И скажу вам: господин этот не сам под колёса бросился.

– Откуда такая уверенность?

Пахомыч молча подошёл к столу, накрытому простынёй, и откинул ткань.

Гаршин сделал шаг вперёд и замер.

Ключарев лежал с закрытыми глазами, и в жёлтом свете керосиновой лампы лицо его казалось восковым, чужим. Но Гаршин узнал бы эти черты среди тысячи – острый нос, высокий лоб, тонкие губы, которые в юности так легко складывались в улыбку. Теперь улыбаться было нечему. Грудная клетка проломлена, правая рука неестественно вывернута, и вся левая половина лица – от виска до подбородка – представляла собой сплошной кровоподтёк.

– Смотрите сюда, – Пахомыч взял лампу и поднёс ближе к голове покойного. – Вот, за левым ухом. Видите?

Гаршин наклонился. За ухом, там, где волосы были редкими, виднелась небольшая, с копеечную монету, ссадина, а под ней – припухлость. Фельдшер кончиком пинцета осторожно приподнял край кожи, и Гаршин увидел то, что искал: маленькое, почти незаметное отверстие, края которого уже начали темнеть.

– Это не от удара о мостовую, – тихо сказал Пахомыч. – Это шило. Или тонкий стилет. Удар нанесён сзади, сверху вниз. И знаете что? Смерть наступила не от того, что экипаж переехал. Он уже был мёртв, когда под колёса попал. Или почти мёртв. Удар в затылок – он парализует, Лев Ильич. Человек падает, не может двинуть ни рукой, ни ногой. А уж потом…

Пахомыч замолчал, аккуратно прикрывая рану.

– Значит, сначала удар, – медленно проговорил Гаршин, – потом экипаж.

– Так точно. И сделано умеючи. Тот, кто бил, знал, куда ткнуть. Я таких ран насмотрелся. Это не разбойник на тёмной улице. Это профессионал.

Гаршин выпрямился. Нога болела, но голова работала ясно, даже слишком ясно. Профессионал. Удар сзади. Экипаж, который подъезжает вовремя, чтобы скрыть следы убийства. Исчезнувший кучер. Всё это пахло не уличным преступлением и не случайным нападением. Это была казнь.

– Пахомыч, – спросил он, – а что в вещах покойного? Деньги, бумаги?

Фельдшер развёл руками.

– Пусто. Карманы вывернуты. Часы золотые – пропали. Бумажник – пропал. Даже запонки с манжет сняли. На первый взгляд – обычный грабёж.

– Слишком чисто для грабежа, – заметил Сомов из угла. – Грабитель заберёт часы, бумажник, но запонки – это уж слишком. Это не грабёж, это заметание следов. Чтобы никто не нашёл того, что у покойного было с собой.

Гаршин кивнул, не отрывая взгляда от лица друга. Он знал, что искали убийцы. Записку, которую Ключарев отправил Нестеровскому, они не нашли – она была при нём, но Нестеровский успел её извлечь, прежде чем вызвать полицию? Или Ключарев отправил её до того, как вышел на набережную? Скорее второе. Ключарев знал, что идёт на смерть, и успел предупредить друга.

Но была ещё одна вещь. Список пассажиров парохода, идущего в Штеттин. Копия, которую Ключарев добыл. Где она? Если убийцы её нашли – значит, они знают, что кому-то ещё известно о списке. И этот кто-то – Нестеровский.

– Сомов, – сказал Гаршин, поворачиваясь, – вы остаётесь здесь. Утром приедет полицейский врач для официального осмотра. Вы будете рядом и проследите, чтобы все выводы Пахомыча попали в протокол. Ни слова о ране за ухом – только то, что видят глаза. Пусть официально это будет несчастный случай. Чем меньше знает полиция на этом этапе, тем лучше.

– А вы, Лев Ильич?

– Я, – Гаршин накинул пальто, – еду к Нестеровскому. Нужно понять, что именно знал Ключарев. И найти Сашу, пока её не нашли те, кто убил её отцовского друга.

Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на лицо Ключарева, залитое жёлтым светом лампы.

– Прости, Саша, – сказал он тихо, так, чтобы не слышали другие. – Я найду.

Глава 10. Дом на Сергиевской.

Дом Нестеровских на Сергиевской улице был одним из тех петербургских особняков, которые кажутся спящими даже среди бела дня. Двухэтажный, с колоннами портика, он стоял в глубине двора, отделённый от улицы чугунной оградой с воротами, на которых застыли бронзовые грифоны. Сейчас, в час ночи, окна были тёмными, если не считать одного – на втором этаже, где, судя по всему, горела свеча за плотной шторой.

Гаршин позвонил. Долго не открывали, и он уже собрался позвонить вторично, когда калитка со скрипом отворилась. На пороге стоял старый слуга в сюртуке, накинутом наспех, с лицом, опухшим от бессонницы.

– Господин Нестеровский ждёт? – спросил Гаршин, не снимая котелка.

Слуга молча кивнул и провёл его в дом. Внутри пахло лампадным маслом, сушёными травами и тем особенным, трудноуловимым запахом, который бывает в домах, где случилось горе. В прихожей на столике лежала визитная карточка – Гаршин машинально прочитал: «Князь П.П. Мещерский». Кто-то уже был здесь сегодня. Кто-то из высоких.

Нестеровский ждал в кабинете, у камина. Он не переодевался с вечера – тот же сюртук, те же домашние туфли, которые Гаршин заметил ещё при первой встрече. Но теперь он выглядел не просто взволнованным, а раздавленным. Глаза запали, пальцы нервно теребили угол платка.

– Лев Ильич, – сказал он, когда Гаршин вошёл, – я уже думал, что вы не придёте. Вы были… там?

– Был, – Гаршин опустился в кресло, протянул руки к огню. – Ваш друг мёртв. Но не от колёс. Его убили ударом в затылок, а экипаж – только прикрытие. Кто-то очень хотел, чтобы смерть выглядела как несчастный случай.

Нестеровский побелел. Он открыл рот, но не издал ни звука – только сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

– Говорите, – Гаршин смотрел на него в упор. – Что знал Ключарев? Что за список пассажиров? Куда пропала ваша дочь? Я не уйду отсюда, пока не получу ответы.

Нестеровский молчал так долго, что Гаршин уже начал терять терпение. Но наконец тот заговорил – тихо, срывающимся голосом.

– Вы знаете, что в 1845 году, когда мы все были ещё в лицее, произошло нечто… негласное. Дело, о котором не писали в газетах, не говорили в гостиных. Следствие вели жандармы, лично граф Орлов. В Петербурге тогда открылась сеть подпольных типографий. Печатали не прокламации, не запрещённые стихи – печатали фальшивые ассигнации.

Гаршин нахмурился.

– Фальшивомонетчики? Это дело полиции, не тайной канцелярии.

– Не просто фальшивомонетчики, – Нестеровский поднял на него глаза, и в них был такой страх, что Гаршин невольно подался вперёд. – Типографии находились в имениях крупнейших дворянских фамилий. Деньги печатали не для обогащения – для финансирования тайного общества. Заговор, Лев Ильич. Настоящий заговор. Участники планировали переворот, хотели сменить императора ещё до того, как Николай Павлович успеет состариться.

– И что же? – Гаршин чувствовал, как в груди разливается холод. – Заговор раскрыли?

– Раскрыли, но… тихо. Очень тихо. Орлов доложил государю, а государь… он не захотел публичного скандала. Участников не судили, не сослали в Сибирь. Их… использовали. Шантажировали. Заставили работать на III Отделение. А тех, кто отказался, – убрали. Как убрали сегодня Ключарева.

Гаршин медленно выдохнул.

– Ключарев был замешан?

– Нет! – Нестеровский почти выкрикнул это слово. – Саша был чист. Но он узнал. Совсем недавно, случайно, разбирая бумаги своего покойного дяди, который служил в Сенате. Дядя вёл секретное делопроизводство по этому делу. И Саша понял, что заговор не был раскрыт до конца. Кто-то из самых верховных участников не просто уцелел – он остался при власти. И теперь, тридцать лет спустя, этот человек готовится нанести новый удар. А список пассажиров парохода в Штеттин – это список людей, которых вывозят из России. Свидетелей. Тех, кто знал правду и кого нужно убрать с дороги.

– Пароход. Штеттин. – Гаршин прикрыл глаза. – Когда отплытие?

– Завтра. В полдень. Список у меня. Ключарев передал его перед смертью. Но в списке нет одного имени. Того, кто всем этим управляет.

– И вы думаете, что Саша…

– Саша нашла этот список, – голос Нестеровского сорвался. – Она читала мои бумаги. Она умная, Лев Ильич, слишком умная. И она решила, что должна… что должна что-то сделать. Найти «Коломбину в крепости». Я не знаю, что это значит, но она уверена, что это ключ. И вчера вечером, после того как пришла весть о смерти Ключарева, она исчезла. Взяла маску – ту, что мы купили в итальянской опере год назад – и ушла. Оставила записку: «Не ищите меня, папа. Я вернусь, когда всё закончится. Я знаю, кто убил дядю Сашу».

– Записка у вас?

Нестеровский протянул ему маленький листок почтовой бумаги, исписанный аккуратным, ученическим почерком. Гаршин прочитал, сложил и убрал во внутренний карман.

– Она знает, кто убил, – повторил он. – Девочка знает больше, чем её отец. И она пошла в крепость. В Петропавловскую.

– Но зачем? Что там?

– «Коломбина», – медленно сказал Гаршин. – В итальянской комедии Коломбина – служанка, умная, хитрая, всегда знает больше, чем говорит. Она помогает влюблённым, но сама никогда не попадает в ловушку. Если ваш друг назвал это «Коломбиной в крепости», значит, речь не о человеке. Речь о тайнике. О месте, где спрятано нечто, что может всё объяснить. И ваша дочь туда пошла.

Он поднялся, чувствуя, как нога отказывается слушаться, но не позволяя себе показать боль.

– Я найду её. Но вы должны мне кое-что пообещать, Лев Ильич.

– Всё что угодно.

– Не вмешиваться. Сидеть дома. Никуда не выходить. Ваш друг мёртв, потому что что-то знал. Вы знаете то же самое, и вы следующий. Если с вами что-то случится, я не смогу помочь вашей дочери.

Нестеровский кивнул, и Гаршин увидел в его глазах благодарность, смешанную с тем самым бессильным страхом, который он так хорошо знал.

Гаршин вышел на Сергиевскую. Туман рассеялся, и над крышами показался шпиль Петропавловского собора, чёрный на фоне серого неба. Часы на колокольне показывали половину третьего.

Крепость. Там, в казематах Трубецкого бастиона, тридцать лет назад держали тех, кого нельзя было судить, но нельзя было и отпустить. Там прятали тайны, которые могли потрясти империю. И туда, в самое сердце этой каменной тюрьмы, ушла семнадцатилетняя девочка с маской Арлекина в руках.

– Сомов, – сказал Гаршин, когда его друг, словно из темноты, материализовался рядом. – Мы идём в крепость.

– Сейчас? – Сомов оглянулся на часы. – Лев Ильич, туда без пропуска…

– У меня есть пропуск. – Гаршин достал из кармана пожелтевший лист, скреплённый сургучной печатью. – Старый, но до сих пор действительный. Ещё с тех пор, как я служил в канцелярии. Там написано: «Предъявитель сего имеет право доступа во все казённые учреждения Санкт-Петербурга в связи с исполнением служебных обязанностей». Пока никто не отменил.

Сомов посмотрел на бумагу, на Гаршина, снова на бумагу.

– Вы, Лев Ильич, – сказал он наконец, – удивительный человек. Но вы понимаете, что, если нас там поймают – не спасут никакие бумажки?

– Понимаю, – Гаршин запахнул пальто и, хромая, направился в сторону Невы. – Поэтому постараемся не попадаться.

Глава 11. Крепость. Трубецкой бастион.

Петропавловская крепость в предрассветный час была похожа на огромный каменный зверь, прилёгший на берегу. Зубцы стен, чёрные амбразуры, и над всем этим – шпиль собора, уходящий в небо, где уже начинали гаснуть звёзды.

Гаршин знал это место. Он бывал здесь по делам службы – в те годы, когда ещё носил мундир и подчинялся начальству. Но тогда он входил через главные ворота, при свете дня, с бумагами, подписанными генералом. Сейчас он подошёл к крепости со стороны Кронверкской протоки, там, где стена выходила к самой воде.

– Здесь, – сказал он Сомову. – Старый лаз. Ещё с тех времён, когда крепость была тюрьмой для декабристов. Смотрители знают, но смотрят сквозь пальцы – для своих.

Лаз оказался полу заваленным кирпичом, но Сомов, кряхтя, разобрал проход, и они оказались в узком коридоре, пахнущем плесенью, сыростью и чем-то ещё – старым, металлическим, неуловимым.

Они шли медленно. Гаршин опирался на трость, и каждый удар её о каменный пол казался ему оглушительным, хотя Сомов ступал совершенно бесшумно. Наконец они вышли в главный коридор Трубецкого бастиона. Здесь было темно, и только где-то далеко, в конце коридора, мерцал слабый свет – кто-то забыл керосиновую лампу или специально оставил.

– Тише, – прошептал Сомов, вынимая револьвер.

Гаршин покачал головой.

– Не понадобится. Если здесь кто-то есть, он не станет стрелять. Слишком много шума. Здесь работают иначе.

Он двинулся на свет, и чем ближе подходил, тем яснее понимал, что это не просто забытая лампа. Свет шёл из открытой камеры – одной из тех, что в глубине бастиона, куда не возят экскурсии и о которой не пишут в путеводителях.

Камера была маленькой, шагов пять в длину и три в ширину. В ней не было ничего, кроме железной койки, привинченной к полу, и грубого деревянного стола. На столе стояла лампа, а рядом с лампой…

Гаршин остановился на пороге.

На столе, рядом с лампой, лежала маска. Белая. С полуулыбкой, застывшей в вечной насмешке. Арлекин.

А под маской – лист бумаги, сложенный треугольником. Гаршин взял его, развернул. Почерк был незнакомым – крупным, размашистым, явно мужским.

*«Тот, кто ищет Коломбину, должен помнить: Коломбина не там, где её ждут. Она там, где её боятся. Спроси у старого смотрителя, кто в сорок пятом году держал ключи от этой камеры. И тогда ты узнаешь, почему вчера умер Ключарев и куда ушла девочка с глазами, которые видели слишком много. *

*P.S. Ваша Саша жива. Пока. *

*P.P.S. Не доверяйте Нестеровскому. Он сказал вам не всё.» *

Гаршин перечитал записку дважды. Потом сунул её в карман, рядом с письмом Ключарева. Нога болела невыносимо, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только холод, идущий от каменных стен, и понимание того, что игра только началась.

– Сомов, – сказал он тихо. – Ищем старого смотрителя. И молим Бога, чтобы он ещё помнил 1845 год.

*Так начинается настоящее расследование. Впереди – допрос смотрителя, встреча с теми, кто придет на панихиду по Ключареву, и первый настоящий удар по тем, кто тридцать лет прятал правду в казематах Петропавловской крепости. Саша Нестеровская жива – но где она и кто её держит? И что скрывает её собственный отец? *

Вот продолжение истории. В этой главе Гаршин и Сомов покидают Петропавловскую крепость и отправляются в ресторан, чтобы подкрепиться перед долгим днём. Но дорога через ночной Петербург таит в себе не только туман и холод, но и тех, кто привык охотиться на зазевавшихся прохожих.

Глава 12. Ресторан «Лондон». Дорога через Лиговку

Из крепости они вышли, когда небо на востоке начало сереть, но рассвет этот был петербургским – без радости, без обещания тепла, просто серые полосы, медленно разъедающие черноту ночи. Гаршин чувствовал, как нога гудит от напряжения, а в голове вертится записка, оставленная неизвестным доброжелателем в камере Трубецкого бастиона.

«Не доверяйте Нестеровскому. Он сказал вам не всё».

Эти слова въелись под кожу. Нестеровский – друг юности, человек, которого Гаршин знал тридцать лет. Или думал, что знал. Но если есть тайна, которую Нестеровский утаил, даже глядя в глаза сыщику, даже когда речь идёт о жизни дочери, – значит, тайна эта страшнее, чем кажется.

– Лев Ильич, – Сомов шёл рядом, широко шагая, но подстраиваясь под хромоту Гаршина, – нам бы, где перекусить. До утра ещё далеко, а вы с ног валитесь.

– Валитесь – это вы про меня или про свою совесть? – Гаршин усмехнулся краем рта. – Но по делу говорите. Есть поблизости что-то, где кормят в такую рань?

– На Лиговке, – Сомов почесал затылок. – Трактир «Лондон». Для простого люда, но чисто. И кормят там славно – щи, каша, пироги с визигой. Хозяин, старовер, порядок любит. И главное – круглосуточно. Для извозчиков держит.

– Ведите.

Они повернули на Лиговский проспект. Здесь город был другим – не чопорным, не дворянским, а тем, настоящим, где пахло дешёвым табаком, конюшнями и жареным луком. Дома стояли вплотную друг к другу, с арками, из которых тянуло сыростью и кошачьей мочой. Фонари здесь горели редко, и мостовая была вымощена так, что Гаршин то и дело спотыкался, проклиная про себя и булыжники, и свою ногу, и весь Петербург с его вечной сыростью.

– Стойте, – вдруг сказал Сомов, замедляя шаг. – Лев Ильич, у нас хвост.

Гаршин не обернулся – он знал это правило с юности. На улице никогда не оборачивайся резко, не показывай, что заметил. Но краем глаза, в мутном отражении витрины закрытой лавки, он увидел тени. Три, нет, четыре фигуры, которые держались в двадцати шагах позади, переходя с одной стороны улицы на другую, но не отставая.

– Местные, – тихо сказал Сомов. – Лиговская шпана. Мелкая сошка, но наглые. Приезжих обирают, пьяных, одиноких. Нас двое, но я без формы, а вы… – он запнулся, подбирая слова.

– А я хромой и с тростью, – закончил Гаршин спокойно. – Лёгкая добыча. Так, значит?

– Они ещё не знают, с кем имеют дело, – Сомов усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Они миновали арку, и Гаршин заметил, что улица сузилась. Впереди, в конце квартала, горела вывеска трактира – тусклая, но узнаваемая: «Лондонъ». До неё было шагов сто. Но эти сто шагов, в темноте, между глухими стенами складов, были идеальным местом для того, кого задумали обчистить.

– Сейчас, – прошептал Сомов.

Гаршин почувствовал это раньше, чем увидел. Тонкое движение воздуха, чужое присутствие за спиной, нарушившее привычный ритм ночной улицы. Он успел чуть сместить вес на здоровую ногу, когда из подворотни вынырнула фигура – высокая, худая, в рваном армяке, с лицом, скрытым надвинутым картузом.

– Господин хороший, – голос был вкрадчивым, почти ласковым, – монетку не найдётся? Христа ради, на пропитание…

Гаршин знал этот приём. Один отвлекает разговором, жмётся, хватает за рукав, заслоняет обзор – а в это время двое других подходят сзади и с боков, лезут в карманы, срезают кошельки, вытаскивают часы. Классика Лиговки.

Он не стал ждать, пока руки полезут в карманы.

– Андрей Петрович, – сказал он спокойно, не повышая голоса, – у вас сзади двое.

Сомов не обернулся. Он просто шагнул назад – резко, всем корпусом, – и Гаршин услышал сдавленный вскрик и звук падения. Один из «хвостов», подошедший слишком близко, получил локтем в солнечное сплетение и теперь лежал на булыжнике, хватая ртом воздух.

Но второй, тот, что был, с другой стороны, оказался проворнее. Гаршин почувствовал, как чья-то рука скользнула в боковой карман его пальто, туда, где лежал бумажник с деньгами и, что гораздо важнее, записки Ключарева и та, что была найдена в камере.

Реакция у Гаршина, несмотря на хромоту и возраст, осталась той же, что в Севастополе. Он не стал хватать вора за руку – тот бы выскользнул. Он сделал иначе. Трость, на которую он опирался, в одно движение превратилась из опоры в оружие. Крюк набалдашника, выточенного в виде волчьей головы, вцепился в воротник армяка вора, и Гаршин рванул на себя с такой силой, что вор, не удержав равновесия, полетел на мостовую, увлекая за собой сыщика. Гаршин устоял – нога взвыла огнём, но он удержался, навалившись на трость всем весом.

– Лежать! – голос Гаршина, обычно спокойный и тихий, вдруг обрёл ту самую командирскую ноту, которая заставляла замирать даже самых отчаянных. – Руки на затылок. Мордой вниз.