Романовы. От предательства до расстрела

– Да, да! – согласился Керенский. – Бескровная революция, это была моя всегдашняя мечта…

Выбор двух товарищей министра прошел довольно быстро. Было ясно, что только признак явной принадлежности к его политической партии улыбался новому министру, причем и из этого круга лиц он старательно обходил имена сколько-нибудь яркие»[61].

Правда, А. Ф. Керенский, находясь в эмиграции, публично опровергал это страшное обвинение в намерении предать Николая II суду и смертной казни.

* * *

Своим чередом разворачивались события в Царском Селе, где Николай II был под арестом с 9 марта по 1 августа 1917 года. Камердинер императрицы А. А. Волков в воспоминаниях «Около Царской семьи» (Париж, 1928) дает описание первых дней опалы бывших венценосцев в Александровском дворце:

«До сих пор из Петрограда никто не появлялся. Но вот приехал генерал Корнилов вместе с несколькими офицерами, среди которых был Коцебу, офицер гвардейского уланского полка и полковник Кобылинский… Корнилов просил доложить о нем Государыне, которая и приняла его в присутствии графа Бенкендорфа. Корнилов сказал императрице, что на него возложена обязанность объявить об аресте, и просил Государыню быть спокойной; ничего не только опасного, но даже особых стеснений арест за собой повлечь не может…

Выйдя от императрицы, он объявил, что все окружающие Царскую семью могут по собственной воле остаться, кто же не хочет, волен уйти. На принятие решения было дано два дня, после которых для остающихся с Царской семьей также наступал арест.

Комендантом был назначен Коцебу, а начальником охраны – полковник Кобылинский»[62].

В сопровождении четырех членов Государственной думы и военной охраны 9 марта 1917 года поезд с Николаем II прибыл из Могилева в Царское Село. Не успел бывший император сойти на перрон, как многие из его свиты поспешили незаметно удалиться, чтобы покинуть своего опального покровителя навсегда.

А. А. Волков подробно описывает приезд Николая II в Александровский дворец:

«Около 10 часов утра собрались во дворе и нестройно встали в вестибюле какие-то офицеры. Дежурный по караулу офицер вышел наружу. Через некоторое время от железнодорожного павильона подъехал автомобиль Государя. Ворота были закрыты, и дежурный офицер крикнул: “Открыть ворота бывшему царю!” Ворота открылись, автомобиль подъехал ко двору. Из автомобиля вышли Государь и князь Долгоруков (генерал-адъютант свиты).

Когда Государь проходил мимо собравшихся в вестибюле офицеров, никто его не приветствовал. Первый сделал это Государь. Только тогда все отдали ему привет.

Государь прошел к императрице. Свидание не было печальным. Как у Государя, так и императрицы на лице была радостная улыбка. Они поцеловались и тотчас же вошли наверх к детям»[63].

Однако переживания царской семьи были скрыты от чужих глаз, о чем повествуют дневники и письма Николая II, его супруги и детей.

В течение всего времени пребывания бывшего государя в Царском Селе А. Ф. Керенский, опекавший обитателей Александровского дворца, почти не вмешивался в жизнь императорской семьи, которая жестко регламентировалась инструкцией охраны. Вместе с тем относительная свобода Романовых вызывала протест революционно настроенного населения и солдат. По решению Петросовета в Царское Село были направлены отряд «запасников» – семеновцев и рота пулеметчиков…

Во дворце, занимаемом царской семьей, среди прислуги и окружения процветало фискальство. По доносу была арестована и удалена из дворца фрейлина императрицы Анна Вырубова, отстранен от должности коменданта П. П. Коцебу.

В Царском Селе

Постепенно напряжение вокруг царской семьи нарастало, что умело подогревалось желтой прессой. А. Ф. Керенский обратился к Николаю II и Александре Федоровне с просьбой по возможности проводить время раздельно, так как на этом якобы настаивает Совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет). Воспитатель цесаревича Пьер Жильяр 8 апреля 1917 года (по новому стилю, или 27 марта по старому стилю) записал в своем дневнике:

«После обедни Керенский объявляет Государю, что он должен отделить его от императрицы… Государь может ее видеть только за обеденным столом и при условии разговора непременно по-русски. Чай можно также пить вместе, но в присутствии офицера»[64].

Естественно, все это с возмущением было воспринято царской семьей. Так, например, государь Николай II в тот же день сделал следующую запись в дневнике:

«Начали говеть, но, для начала, не к радости началось это говенье. После обедни прибыл Керенский и просил ограничить наши встречи временем еды и с детьми сидеть раздельно; будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет рабочих и солдатских депутатов! Пришлось подчиниться, во избежание какого-нибудь насилия… Лег спать на своей тахте!»[65]

Более бурно реагировала на притеснения государыня Александра Федоровна. П. Жильяр пишет:

«Несколько позже императрица, очень взволнованная, подходит ко мне и говорит: “Поступать так по отношению с Государем – это низко, после того как Государь принес себя в жертву и отказался от престола, чтобы избегнуть гражданской войны… Как это дурно и как мелочно! Император не хотел, чтобы из-за него пролилась кровь хотя бы одного русского. Он всегда был готов отказаться от всего, если был уверен, что это послужит на благо России”. Затем, немного помолчав, она добавила: “Да, надо перенести и эту ужасную обиду”»[66].

В своем дневнике Александра Федоровна делала за эти дни короткие заметки:

«Март. 27-го. Понедельник, М[ария] – 36,3½º; Ан[астасия] – 36,4½º. 11 ч. церковь. Н[иколай] виделся с Керенским. 2½ ч. Видела, как офицеры сменили охрану. 4 ч. О[льга] – 38,5° – воспаление гланд (ангина). Н[иколаю] и мне разрешено встречаться только во время приема еды, но не спать вместе. 6½ ч. Церковь…»[67]

Впоследствии, когда белогвардейский следователь Н. А. Соколов пытался выяснить причины, которые явились поводом для такого странного решения, А. Ф. Керенский дал туманные и сбивчивые объяснения:

«Я принял это решение по собственному почину, после одного из докладов Чрезвычайной следственной комиссии; в нем предусматривалась возможность допроса Их Величеств. Отсюда и возникла необходимость их разлучить для беспристрастного расследования. Эта мера продолжалась около месяца. Она была отменена, как только надобность в ней миновала»[68].

На страницах периодической печати продолжалась антиромановская истерия. Даже княгиня Е. А. Нарышкина с горечью отмечала в своем дневнике 26 мая 1917 года:

«Эти гнусные газеты обливают Царскую чету самой грубой бранью. Кронштадтская республика постановила захватить государя, силой увезти в Кронштадт. Я заплакала, прочтя сегодня утром про эту низость… Думаю о них не переставая»[69].

Против желтой прессы, пытавшейся опорочить царскую семью и внушить обывателю, что с искоренением «распутинского маразма» последних Романовых страна решит все свои проблемы, выступал писатель Максим Горький. «Свободная пресса, – предупреждал Горький, – не может быть аморальной, стремиться “угодить инстинктам улицы”». И далее: «Хохотать над больным и несчастным человеком (имеется в виду императрица Александра Федоровна. – В. Х.) – кто бы он ни был – занятие хамское и подленькое. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом, хотя и понимали – смутно – их роль в России…»[70]

Следует отметить, что 20 июля 1917 года в газетах было опубликовано официальное сообщение о лишении членов бывшего императорского дома Романовых избирательных прав в Учредительное собрание. Таким образом, Романовы после революции в самой свободной стране мира (как любили часто подчеркивать политики и газетчики в России) оказались «изгоями своего отечества».

Вдруг Романовы стали чужими и никому не нужными. Не состоялась и высылка царской семьи за границу, как мы уже отмечали выше. Много позднее А. Ф. Керенский, находясь в эмиграции, в одном из интервью так объяснял причины этого, пытаясь оправдать Временное правительство и себя:

«Что же касается эвакуации царской семьи, то мы решили отправить их через Мурманск в Лондон. В марте 1917 г. получили согласие британского правительства, но в июле, когда все было готово для проезда на поезде до Мурманска и министр иностранных дел Терещенко отправил в Лондон телеграмму с просьбой выслать корабль для встречи царской семьи, посол Великобритании получил от Ллойд Джорджа ясный ответ: британское правительство, к сожалению, не может принять царскую семью в качестве гостей во время войны»[71].

Встает вопрос: почему британское правительство, дав вначале вроде бы свое согласие, в итоге не осуществило со своими коллегами по Временному правительству, казалось бы, общие намерения? На подлинные причины определенно указывают некоторые английские дипломаты, в том числе английский посол во Франции сэр Фрэнсис Берти:

«…Русские крайние социалисты могли бы этому поверить, что британское правительство держит бывшего императора в резерве в целях реставрации, если в эгоистических интересах Англии окажется выгодным поддержание внутренних разногласий в России»[72].

По поводу ссылки царской семьи в Сибирь великий князь Александр Михайлович с сарказмом отмечал в своих мемуарах:

«Приходили слухи, что император Николай II и вся царская семья будут высланы в Сибирь, хотя в марте ему и были даны гарантии, что ему будет предоставлен выбор между пребыванием в Англии или же в Крыму»[73].

Сохранился уникальный и скрываемый документ, который мы приведем по этому случаю полностью.

Письмо посла в Испании А. В. Неклюдова Председателю Временного правительства кн. Г. Е. Львову о приеме у испанского короля Альфонса XIII и участи бывшего царя Николая II.

Мадрид.

3 июля 1917 г. [нового ст.]

Глубокоуважаемый князь Георгий Евгеньевич,

Как Вам известно, я принят был 2 июля нового стиля в торжественной аудиенции королем Альфонсом XIII для вручения Его Величеству верительных грамот Временного правительства.

После обмена речей король, по обычаю, сошел с трона, пожал мне руку и начал со мною частный разговор, неслышный для стоявших поодаль членов правительства, придворных и грандов, с одной стороны, и свиты посла – с другой.

Король начал с того, что спросил у меня, кто именно является в настоящую минуту официальным главою русского правительства? Я ответил Его Величеству, что, по отношению к иностранным правительствам, таковым является лицо, подписавшее первым мои верительные грамоты, т. е. председатель Совета министров кн. Львов.

Тогда король, повторив значившуюся уже в его речи готовность оказывать посильную помощь всякому русскому гражданину, находящемуся в плену и в беде, обратился ко мне со следующими словами: «Но то же чувство человеколюбия побуждает меня обратиться через Ваше посредство, господин посол, ко Временному правительству России с горячею заботою и ходатайством о судьбе и личной безопасности бывшего первого гражданина России, ныне сверженного и заключенного, а также и о безопасности его семьи».

Я отвечал королю, что прежде всего прошу у него с первого же раза разрешения быть с ним вполне откровенным… «Я не только разрешаю, но прошу Вас об этом!» – «В таком случае, – продолжал я, – будьте уверены, что, пока существует в России нынешнее правительство, ни один волос не падет с головы бывшего императора. И всякие ходатайства извне в пользу его могут лишь причинить затруднения Временному правительству и осложнить положение, уже и без того трудное, поэтому я не считаю возможным передать официально ходатайство Вашего Величества. Я не вправе, конечно, скрыть от моего правительства слов Ваших, но я сообщу их лишь совершенно доверительно и частным образом, и притом не телеграммою». Король на минуту задумался и потом сказал: «Я понимаю Вас; мне кажется, что Вы правы. Но все-таки, когда Вы будете передавать содержание моих слов, прошу Вас адресовать Ваше письмо председателю Совета министров князю Львову». Я обещал поступить таким образом; и затем разговор перешел на личные расспросы о моей карьере и последнем оставленном мною посте; после нескольких любезных фраз король снова пожал мне руку и удалился.

Вернувшись из дворца, я, по принятому обычаю, отправился в мундире, но в другой, несколько менее раззолоченной карете к председателю Совета министров, встретившему меня, вкупе с министром иностранных дел, с тою же торжественною пышностью. Лишь только мы остались втроем, я, несмотря на совершенно церемониальную обстановку, сообщил господину Дато и маркизу де Лема содержание разговора моего с королем, причем более подробно и совершенно откровенно высказал перед ними мысль о неуместности и вреде всякого иностранного вмешательства в дело, представляющее собой столь исключительное затруднение для русского народа и для Временного правительства. Оба моих собеседника вполне со мною согласились, одобрили мой ответ королю и подчеркнули, что, обратившись ко мне с вышеприведенными словами, король действовал, без всякого сомнения, исключительно под влиянием весьма понятных личных чувств и по побуждению своего отзывчивого и горячего сердца.

Прошу Вас, глубокоуважаемый князь, верить чувствам моей искренней преданности.

А. Неклюдов[74].

В свою очередь деятели Временного правительства предпочли оставить Романовых заложниками революции, чем рисковать своим положением. Шла дипломатическая и политическая игра в связи с продолжавшейся в России борьбой за власть. В этих комбинациях Романовым отводилась лишь второстепенная роль, и о них вспоминали как о своеобразном громоотводе (в минуты новых общественных потрясений), виня и осыпая их проклятиями за все прошлые и будущие беды России.

Как выяснилось позднее, никто из лидеров революции не отрицал намерения «предать Государя суду». В широко известной ЧСК Временного правительства велось специальное делопроизводство о влиянии «темных сил» на Николая II и политику управления государственными делами. Но изобличающих и достоверных негативных фактов против бывшего царя следствию установить не удалось. Бывший глава Временного правительства князь Г. Е. Львов, уже находясь в эмиграции, дал по этому поводу следующие показания белогвардейскому следователю Н. А. Соколову:

«Одним из главных вопросов, которые смущали общественное мнение, было убеждение в том, что Государь под влиянием своей супруги, немки по происхождению, был готов подписать сепаратный мир и предпринимал даже некоторые попытки в этом направлении. Вопрос этот был выяснен. Керенский в своих докладах Временному правительству категорически и с полным убеждением утверждал, что невиновность Государя и императрицы была вполне точно установлена»[75].

Заметим, что освобождения невиновных не последовало, даже режим заключения и изоляции не был ослаблен. Перед Временным правительством стояла проблема: что же делать с экс-императором?

Позднее Пьер Жильяр, оценивая сложившуюся ситуацию, горестно писал в своих воспоминаниях:

«Мы были только в нескольких часах езды от финляндской границы… а потому казалось, что, действуя решительно и тайно, можно было бы без большого труда достичь одного из финляндских портов и вывезти затем царскую семью за границу. Но никто не хотел брать на себя ответственность, и каждый боялся себя скомпрометировать»[76].

Временное правительство посчитало, что в сложившейся обстановке надо найти более безопасное место ссылки для царской семьи, удалить ее от революционного Петрограда. Строились различные планы. Об этом упоминается в дневнике Николая II:

«11-го июля. Вторник. Утром погулял с Алексеем. По возвращении к себе узнал о приезде Керенского. В разговоре он упомянул о вероятном отъезде нашем на юг ввиду близости Ц[арского] Села к неспокойной столице»[77].

Епископ Тобольский и Сибирский Гермоген вроде бы предложил Керенскому направить бывшего царя с семьей в далекий сибирский губернский город Тобольск, где Советы не имели заметного влияния, а вся власть находилась в руках губернского комиссара Временного правительства. Сам же А. Ф. Керенский позднее объяснял ситуацию так:

«Разрешение этого вопроса было поручено мне. Я стал выяснять эту возможность. Первоначально я предполагал увезти их куда-нибудь в Центр России; останавливался на имениях Михаила Александровича или Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это… Немыслимо было увезти их на юг. Там уже проживали некоторые из великих князей и Мария Федоровна, и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов, я остановился на Тобольске…»[78]

Вопрос о ссылке царской семьи в Тобольск был решен окончательно на совещании четырех министров: премьер-министра князя Г. Е. Львова, иностранных дел М. И. Терещенко, финансов Н. В. Некрасова и юстиции А. Ф. Керенского. Остальные члены Временного правительства, по утверждению Керенского, «не знали ни о сроке, ни о направлении».

Свои соображения о мотивах ссылки царской семьи в Сибирь высказал Пьер Жильяр:

«Когда Керенский сообщил об этом императору, он объяснил необходимость переезда тем, что Временное правительство решило принять самые энергичные меры против большевиков; в результате, по его словам, неминуемо должны были произойти вооруженные столкновения, в которых первой жертвой могла бы оказаться царская семья… Другие же, напротив, предполагали, что это решение было лишь трусливой уступкой по отношению к крайне левым, требовавшим изгнания императора в Сибирь»[79].

Ближе к истине вторая часть высказывания наставника цесаревича. Особенно это кажется убедительным в связи с интервью министра внутренних дел Временного правительства А. М. Никитина, опубликованным в газете «Известия» 20 сентября 1917 года. На вопрос, каковы были причины отправки Романовых из Царского Села в Тобольск, министр ответил:

«Временное правительство сочло необходимым удалить их из Петрограда для того, чтобы ослабить или, вернее, в корне пресечь мысль о попытке восстановления их власти. Дальнейшие события показали, что Временное правительство было совершенно право. Представьте себе, что в корниловские дни семья Романовых находилась бы в Царском Селе…»

Ссылка царской семьи в Сибирь производила впечатление акции возмездия за все «беды России» и «прежние грехи» перед революционерами низвергнутого императора. На данном этапе Временное правительство нашло ответ на вопрос «что делать с экс-императором», но дни этого правительства уже были сочтены.

Свидетелей отправки поезда с царской семьей, шедшего в далекую Сибирь, было немного. Среди них находился командир 2-го гвардейского стрелкового запасного полка полковник Н. А. Артабалевский, который позднее делился воспоминаниями и писал:

«Царская семья начала свой страдный путь, и толпа русских людей, их подданных, свидетельствовала его своим священным молчанием и тишиной… В окне снова показались Государь и Цесаревич. Государыня взглянула в окно и улыбнулась нам. Государь приложил руку к козырьку своей фуражки. Цесаревич кивал головой. Также кивали головой царевны, собравшиеся в соседнем окне. Мы отдали честь, потом сняли фуражки и склонили головы. Когда мы их подняли, то все окна вагона оказались наглухо задернутыми шторами. Вдоль вагона медленно прошел Козьмин, подошел к нам и, ничего не сказав, встал около нас, точно настороже… Поезд медленно тронулся. Серая людская толпа вдруг всколыхнулась и замахала руками, платками и шапками. Замахала молча, без одного возгласа, без одного всхлипывания…»[80]

Путь царской семьи лежал на восток, навстречу восходящему солнцу – в полную неизвестность…

Впереди была сибирская ссылка в Тобольске.

Глава 3

Тобольск. Начало конца

1 августа 1917 года в 6 ч. 10 мин. утра из Царского Села на восток вышел поезд. В спальном вагоне международного класса разместились семья Николая II и часть свиты, а в других восьми вагонах – прислуга и охрана из гвардейских стрелков 1-го полка. Вскоре по этому же маршруту ушел состав сопровождения, в десяти вагонах которого находились остальная часть свиты и прислуги, а также охрана из солдат 2-го и 4-го полков. В общей сложности в обоих составах, кроме Романовых, расположились 45 человек приближенных царской семьи, 330 солдат и 6 офицеров караула.

Поезд бывшего императора для конспирации шел под американским флагом. На вагоне, где разместилась царская семья, красовалась надпись: «Американская миссия Красного Креста». По другим газетным сведениям, поезд шел под японским флагом.

Маршрут состава был тщательно проработан. Вся операция по перевозке царя находилась под личным контролем А. Ф. Керенского, собственноручно написавшего по этому поводу специальную инструкцию. С дороги на его имя посылались телеграфные сообщения о продвижении поезда на восток.

Камердинер императрицы А. А. Волков позднее вспоминал:

«Поездка по Северной дороге до Тюмени шла двое суток с лишком без приключений. Лишь на Званке толпа рабочих подходила к поезду и расспрашивала, кто едет. Получив разъяснение, толпа отошла. С нами ехала охрана, состоявшая из гвардейских стрелков. Сопровождали царскую семью Макаров, помощник комиссара, член Государственной думы Вершинин и полковник Кобылинский. Все трое – прекрасные люди»[81].

«Путешествие» произвело большое впечатление на Романовых. В дневнике Николая II читаем:

«1-го августа. Поместились всей семьей в хорошем спальном вагоне международного общества. Залег в 7.45 и поспал до 9.15 час. Было очень душно и пыльно – в вагоне 26°. Гуляли днем с нашими стрелками, собирали цветы и ягоды. Едим в ресторане, кормят очень вкусно, кухня Вост. – Китайской ж. д.

2-го августа. Гуляли до Вятки, та же погода и пыль. На всех станциях должны были по просьбе коменданта завешивать окна; глупо и скучно! […]

4-го августа. Перевалив Урал, почувствовали значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром. Все эти дни часто нагонял нас второй эшелон со стрелками – встречались, как со старыми знакомыми. Тащились невероятно медленно, чтобы прибыть в Тюмень поздно – в 11½ час. Там поезд подошел почти к пристани…»[82]

За продвижением царского поезда, как оказалось, очень внимательно наблюдали местные Советы. Первый сигнал тревоги прозвучал с Урала. Их обеспокоенность объяснялась появлением в печати многочисленных противоречивых сведений о мотивах и новом месте ссылки бывшего царя.

Из Тюмени на адрес А. Ф. Керенского 5 августа пошла еще одна депеша:

«Посадка на пароход совершена вполне благополучно… Шестого вечером прибываем в Тобольск. Кобылинский, Вершинин, Макаров»[83].

6 августа 1917 года вечером пароходы подошли к Тобольску. Николай II сделал очередную запись:

«На берегу стояло много народу – значит, знали о нашем прибытии. Вспомнил вид на собор и дома на горе. Как только пароход пристал, начали выгружать наш багаж. Валя Долгоруков, комиссар и комендант отправились осматривать дома, назначенные для нас и свиты. По возвращении первого узнали, что помещения пустые, без всякой мебели, грязны и переезжать в них нельзя. Поэтому остались на пароходе…»[84]

Любопытны воспоминания Пьера Жильяра:

«Мы проходили мимо родного села Распутина, и Царская семья, собравшись на палубе, имела возможность видеть дом “старца”, ясно выделявшийся среди изб. В этом для Царской семьи не было ничего удивительного, потому что Распутин это предсказал. Случай снова, казалось, подтверждал его пророческие слова»[85].

И на следующий день перебраться в новую «резиденцию» (губернаторский дом, или «Дом свободы») царской семье не удалось. Пришлось еще семь дней жить на пароходе. В этот период Романовы побывали в окрестностях Тобольска.

Письмо князя В. А. Долгорукова из Тобольска отчиму графу П. К. Бенкендорфу в Петроград от 14 августа 1917 года

Дорогой мой Павел!

В Тобольск прибыли в 6 часов вечера. Дабы убедиться, какой дом и что приготовлено, мы решились с Макаровым ранее других справиться в город и произвести разведку.

Картина в общем была удручающая и полно разочарование слов Ивана: шикарная усадьба с булочной, кондитерской, погребами и т. д.! Ничуть не бывало, грязный, заколоченный, вонючий дом в 13 жилых комнат, с некоторою мебелью, с ужасными уборными и ванными. В чердачном помещении 5 комнат для прислуги. Для сопровождающих лиц: Татищева, Гендриковой, Боткина, Шнейдер, меня и др. офицеров (там же полк. Кобылинский) – отведен напротив улицы другой дом, Корнилова, довольно просторный, но грязный и без всякой мебели, одним словом, сараи, но с паркетами. Надо тебе сказать, что оба дома находятся в центре города. На главной улице «Свободы».

Такая картина подействовала на Макарова и меня чрезвычайно тяжело, и мы решили в тот же вечер отправиться наверх, на горе осмотреть помещение архиерея и все, что могло пригодиться. Увы, чем дальше, тем хуже и хуже. Пришлось вернуться и предложить всей семье остаться несколько дней на пароходе, покуда дома приведут в порядок. Я поражен беспечностью и попустительством властей, допустившим такую халатность.