Романовы. От предательства до расстрела

Таким образом, Джордж Бьюкенен негативно (волей или неволей) повлиял и на трагическую судьбу многих представителей династии Романовых. Через три месяца после Февральской революции, в июне 1917 года, с позволения А. Ф. Керенского великий князь Георгий Михайлович уехал в Финляндию с тайной надеждой оттуда перебраться к семье, жившей в то время в Англии, но британцы не оказали должной помощи и не дали разрешения на эту поездку. Он был арестован и в письме к семье с горьким отчаянием писал:

«Много лет Англия была убежищем для всех наших нигилистов и революционеров, никогда не соглашаясь на их высылку. Теперь эта страна отказывает в гостеприимстве членам павшей династии Романовых. Это называется свободой!»[19]

Французская поговорка гласит: «Предают только свои». В этой связи напомним горькое признание одного из лидеров «Прогрессивного блока», бывшего правого монархиста и националиста В. В. Шульгина, последовавшее уже 26 апреля 1917 года:

«Не скажу, чтобы вся Дума целиком желала революции; это было бы неправдой… Но даже не желая этого, мы революцию творили… Нам от этой революции не отречься, мы с ней связались, мы с ней спаялись и несем за это моральную ответственность»[20].

Посеявшие ветер Февральской революции пожали бурю Октября, которая не только разрушила радужные перспективы, но поломала и оборвала судьбы многих, привела страну на грань национальной катастрофы. Известно, что год спустя после печальных событий 1917 года, незадолго до своей смерти, бывший начальник штаба царской Ставки генерал М. В. Алексеев, стоявший у истоков организации Белого движения, говорил, что «никогда не прощу себе» той роли, которую он сыграл в отречении царя[21]. Многие из уцелевших политических и военных лидеров России, оказавшись за кордоном, еще долго изводили перья, чернила и бумагу, пытаясь задним числом оправдать свои поступки и действия, просто и коротко определявшиеся – государственная измена.

Глава 2

Борьба за мировое господство: причины и следствия

Вначале XX века Российская империя выдвинулась в число передовых стран мира. Недаром известный в то время французский экономический обозреватель, редактор Economiste Europeen, ученый Эдмонд Тэри, анализируя ход мирового процесса, в книге «Россия в 1914 году» писал:

«Рассматривая результаты, полученные с начала XX века, они (читатели. — В. Х.) придут к заключению, что если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении…»

Стремительным экономическим взлетом страна отметила в 1913 году 300-летие дома Романовых, который праздновал свой триумф. Во времена Советского Союза еще долгие десятилетия будут браться за ориентир заветной цели экономические показатели предвоенного 1913 года.

Являлась ли Российская империя слабейшим звеном в цепи капиталистических государств, как утверждал В. И. Ленин и его соратники?! Была ли она так уж неизбежно обречена на революцию?! Не доказывает ли противоположное то, что сама Февральская революция, после памятного поражения вспышек антиправительственных выступлений 1905–1907 годов, оказалась для вождей большевиков полной неожиданностью? Они фактически проворонили («великую и бескровную») революцию. Если бы не помощь А. Ф. Керенского, который от имени Временного правительства реабилитировал и по амнистии призвал «на подмогу» революционеров всех мастей, не было бы и «триумфа Великого Октябрьского переворота большевиков» 1917 года. Правда, позднее А. Ф. Керенский отрицал свой решающий первоначальный вклад в общее дело «мировой революции».

В эмигрантских воспоминаниях генерала А. С. Лукомского имеются любопытные сведения:

«В обществе было и будет много споров о том, “кто сделал революцию?”. Как мне передавали, А. Ф. Керенский, которого как-то упрекнули в том, что он был одним из руководителей революционного движения в феврале и марте 1917 года и что этим он сыграл в руку немцам, – будто бы ответил: “Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались направить ее в должное русло”»[22].

В России имелись влиятельные силы, которые были заинтересованы в большой войне. Для них война являлась беспроигрышной лотереей. С одной стороны, на войне и спекуляции можно было нажить огромные капиталы и в случае победы получить новые рынки сбыта, подавить своих конкурентов. Российская империя была по своему экономическому развитию пятой державой в мире, а по ряду отраслей занимала первые места; каждый седьмой человек планеты жил на ее территории, которая составляла 1/6 часть земного шара. Существовала и другая сторона медали. Реальные силы оппозиции в условиях мирного времени при успешном экономическом и социальном развитии страны не могли рассчитывать на уступки власти со стороны царского режима. Этого можно было добиться лишь в трудных условиях военного времени. Такие же надежды питали и революционеры, так как их ставка на восстание 120 млн крестьян в борьбе за землю также была подорвана аграрной реформой П. А. Столыпина.

Рвавшийся к государственному рулю новый класс, главным образом в лице крупной буржуазии, понять было можно. Россия управлялась, по меткому выражению императора Николая I, «30000 столоначальников»[23], то есть профессиональной бюрократией. Для того чтобы добиться влиятельного положения в государственном аппарате и стать директором департамента, сенатором или министром, нужно было пройти длинную лестницу служебной карьеры, никакие миллионы не могли играть решающей роли и освободить от этой обязанности. Российская буржуазия считала себя обиженной таким положением. Она стремилась играть в России такую же доминирующую роль, которую имела крупная буржуазия в Европе. Таким образом, приближалось время открытой схватки с царем за перестройку российской государственности по меркам их личных и сословных интересов. Военная обстановка этому благоприятствовала, как и во времена Русско-японской войны 1904–1905 годов, когда удалось создать Государственную думу и другие «демократические» институты. Оппозиции хотелось большего, а главное – взять в свои руки правление Российской империей.

После Февральского военно-политического заговора и переворота 1917 года царская семья неожиданно была подвергнута аресту Временным правительством, очевидно, в знак большой благодарности за широко объявленное в печати «добровольное» и бескровное отречение Николая II от престола и передачу власти своему преемнику Михаилу II, а фактически – в руки клятвопреступников и заговорщиков. Теперь же в их интересах во все нарастающей борьбе с конкурентами за власть выгоднее было представить весь переворот не «добровольным» отречением царя, а его «низвержением» и объявить себя единственными и незаменимыми защитниками «революционных завоеваний народа».

Во многих поступках Николая II в этот судьбоносный период прослеживался, по мнению некоторых очевидцев, некий фатализм. Он коренился, как полагали его современники, в глубочайшей религиозности:

«Я питаю твердую, абсолютную уверенность, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи находятся в руке Бога, поставившего меня на то место, где я нахожусь. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей с сознанием того, что у меня никогда не было иной мысли, чем служить стране, которую Он мне вверил».

Всего за несколько недель до крушения империи, когда многие говорили ему о сложной ситуации в стране, он якобы ответил:

«На все воля Божья. Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу»[24].

Сохранилась семейная переписка государя, в том числе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Так, например, в 1902 году он писал матери:

«Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я всегда прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дело»[25].

В частности, своеобразие характера императора отмечал французский президент Эмиль Франсуа Лубе:

«Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан своим идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществления которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет»[26].

Эту черту в характере последнего самодержца отмечал и известный заместитель министра внутренних дел П. А. Столыпина, позднее член Государственного совета по выборам от Тверского губернского земства (в 1912–1917 годах) Владимир Иосифович Гурко (Ромейко-Гурко) в своей эмигрантской книге «Царь и царица», посвященной царской чете:

«Стойко продолжал он лелеять собственные мысли, нередко прибегая для проведения их в жизнь к окольным путям»[27].

Несмотря на то что на Николая II большое влияние имела его супруга, ее настойчивые просьбы, как свидетельствуют их многочисленные письма и дневники, далеко не всегда исполнялись императором. В годы испытаний Великой войны часть ближайшего окружения императора ошибочно считала, что влияние Александры Федоровны (бывшей немецкой принцессы) пагубно для России. Взаимоотношения царя и царицы, конечно, имели своеобразие, так как здесь тесно переплетались семейные и государственные дела.

Глава 3

Предательство и вынужденное отречение

Против государя созрел тогда широкомасштабный заговор, прежде всего в думских политических кругах и в высших эшелонах военного командования.

Император под большим давлением уступил заговорщикам и передал трон своему брату, великому князю Михаилу Александровичу. Верность Николаю II осмелились выразить лишь отдельные крупные генералы: граф Ф. А. Келлер (убит петлюровцами в Киеве в декабре 1918 года) и, по некоторым слухам, Гуссейн хан Нахичеванский (расстрелян большевиками в начале 1919 года), но их телеграммы не были переданы вовремя государю до его «отречения». Отказался поддержать просьбу заговорщиков об отречении и известный адмирал А. И. Русин.

В памяти Николая II были еще свежи уроки грозного 1905 года, когда наказ его отца, Александра III, о сохранении в неприкосновенности устоев самодержавия был нарушен. И в те дни было много противоречивых советов, как спасти «больную» Россию, – от рецепта дяди царя, великого князя Владимира Александровича: «Лучшее лекарство от народных бедствий – это повесить сотню бунтовщиков» до уступок оппозиции и провозглашения конституции. Тогда пришлось пойти на компромисс и, таким образом, спасти положение, но в душе Николая II все протестовало, когда решения навязывались помимо его воли. Недаром граф С. Ю. Витте, отмечая особенности характера императора, сердито говорил писателю А. С. Суворину: «Он не самоволец, а своеволец». Граф Витте недолюбливал императора, который нашел ему достойную замену в лице П. А. Столыпина.

В Пскове оппозиция фактически предъявила Николаю II ультиматум. Император, оказавшись в штабе Северного фронта у генерала Н. В. Рузского, пытался найти политический компромисс и боролся до конца. Позднее Рузский излагал в интервью журналистам:

«Основная мысль Государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, “подав с кабинетом в отставку…”. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, – все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей»[28].

Государь пошел на жертву во имя спасения России – согласился на «отречение» под давлением, убежденный, что это необходимо для блага страны. Он искренно верил: этот вынужденный шаг успокоит не только заговорщиков и мятежников, но и пойдет на благо укрепления всей державы с новым «конституционным» монархом, и не его вина, что так не случилось.

Николай II в Ставке

Важно отметить еще один факт – «добровольного» отречения не было, так как царь по законам Российской империи не мог отрекаться за себя, а тем более за ближайшего своего преемника цесаревича Алексея Николаевича. Государь Николай II был, по сути, «низложен». По большому счету можно утверждать, что и никакого манифеста об отречении Николая II от престола тоже не было, так как под всем известным якобы «манифестом» фигурирует телеграмма государя для согласования начальнику штаба царской Ставки в Могилеве, где готовился и зрел заговор, генерал-адъютанту (предателю) М. В. Алексееву. В итоге в Пскове были спешно и по принуждению проставлены у такого же генерал-адъютанта (предателя) Н. В. Рузского подписи, вроде бы на официальной бумаге, самого Николая II и министра императорского двора Фредерикса. Им (заговорщикам) этого показалось достаточно, чтобы внешне придать заговору и их измене, то есть государственному перевороту, черты хоть какой-либо легитимности. Даже наличие по всем правилам оформленного манифеста об отречении не снимало бы проблемы его законности. Нарушен был закон и о восхождении на престол очередного преемника императора. Последующий новый монарх должен был быть объявлен сразу же после подписания первого манифеста, чтобы избежать какого-либо даже очень короткого периода междуцарствия.

Недаром государь, покидая в ночь со 2 на 3 марта 1917 года Ставку в Пскове, с горечью записал в поезде в своем дневнике:

«Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц[иал] – дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!»[29]

Выразить свое отношение к событиям у последнего «самодержца» Николая II были основания. Среди телеграмм с требованием об отречении императора было послание и от великого князя Николая Николаевича, который командовал армией и Кавказским фронтом. Влиятельный дядя царя «коленопреклонно» умолял его в телеграмме оставить престол:

«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверх меры. Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги необходимым коленопреклонно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему. Осенив Себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас.

Генерал-адъютант Николай»[30].

Приближенный к царской семье Пьер Жильяр в своих воспоминаниях указывал:

«Ответ Думы ставил перед царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была бы гражданская война в присутствии неприятеля… У Николая II не было колебаний… он передал генералу Рузскому телеграмму с уведомлением о своем намерении отречься от престола в пользу сына.

Несколько часов спустя Государь приказал позвать к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему: “Сергей Петрович, ответьте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима?”

Профессор Федоров, отдавая себе отчет во всем значении того, что ему предстояло сказать, ответил: “Государь, наука говорит нам, что эта болезнь неизлечима. Бывают, однако, случаи, когда лицо, одержимое ею, достигает почтенного возраста. Но Алексей Николаевич тем не менее во власти случайности”. Государь грустно опустил голову и прошептал: “Это как раз то, что мне говорила Государыня… Ну, раз это так, раз Алексей не может быть полезен Родине, как бы я того желал, то мы имеем право сохранить его при себе”»[31].

Однако Пьер Жильяр упустил одну небольшую, но очень важную деталь при описании этой беседы. Профессор С. П. Федоров предупредил государя, что одним из требований «заговорщиков» при передаче трона наследнику-цесаревичу Алексею является разлучение его с царской семьей, чтобы родители не могли влиять на него при воспитании «конституционного монарха». Спрашивается, кто бы из нас принял такие условия?! Кто бы решился на такой шаг: передать судьбу родного опасно больного единственного сына в руки клятвопреступников и предателей? Поэтому первоначальное решение государя было изменено и престол был передан по манифесту младшему брату царя Михаилу II Александровичу.

Государю был нанесен колоссальный удар, так как этот «акт» принимали от Думы его личный давний враг А. И. Гучков и недавний «верный» монархист В. В. Шульгин, который тоже переметнулся в стан думского «Прогрессивного блока». Недаром императрица Александра Федоровна отметила этот факт в одном из писем (на английском языке) супругу от 4 марта 1917 года:

«Как унизили тебя, послав этих двух скотов! Я не знала, кто это были, до тех пор, пока ты не сказал [по телефону] сам. Я чувствую, что армия восстанет…»[32]

Переживания и опасения Николая II за благополучие семьи и болевших корью детей в этих трагических событиях имели большое место.

Однако заговорщики во многом блефовали и просто нагло обманывали государя. В стане восставших, особенно до 28 февраля 1917 года, не было никакой уверенности в своей победе. Был момент, когда даже лидеры социалистических партий считали, что революционная волна пошла на спад. Знаменитый железнодорожный комиссар Временного правительства А. А. Бубликов признавался:

«Ведь в Петербурге (так в воспоминаниях, правильно: в Петрограде. – В. Х.) была такая неразбериха. Петербургский гарнизон уже тогда был настолько деморализован, на “верхах” так мало было толку, порядка и действительно властной мысли, что достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание в корне было подавлено. Больше того, его можно было усмирить даже простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. Мне это, сидя в Министерстве путей сообщения, было особенно ясно видно»[33].

Подписав «отречение», Николай II выехал из Пскова в Ставку в Могилев, формально – попрощаться с войсками и сдать верховное командование. Возможно, в глубине его души чуть теплилась надежда, что еще удастся разорвать круг заговорщиков и переломить ситуацию. Во всяком случае, он имел шанс до конца понять, где была допущена ошибка и кто его предал. Это он понял. Тому есть ряд свидетельств. Приведем одно из них. Генерал от кавалерии В. Ф. Винберг (бывший почетный опекун Опекунского совета учреждений императрицы Марии) указывал на такие свидетельства в воспоминаниях со слов государя:

«Генерал Рузский был первым, который поднял вопрос о моем отречении от престола. Он поднялся ко мне во время моего следования и вошел в мой вагон-салон без доклада, – с обидой вспоминал впоследствии царь. – Бог не оставляет меня. Он дает мне силы простить всех моих врагов и мучителей, но я не могу победить себя только в одном – генерал-адъютанту Рузскому я простить не могу»[34].

Знала это и государыня Александра Федоровна, которая в письме к мужу из Александровского дворца Царского Села от 3 марта 1917 года с отчаянием писала:

«Я вполне понимаю твой поступок, о мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противному тому, в чем ты клялся на коронации. Мы знаем друг друга абсолютно, нам не нужно слов, и я клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства, и (Иуда Рузский) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране. Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души. Целую, целую, целую, благославляю тебя и всегда понимаю тебя. Женушка»[35].

С дороги в Могилев (со станции Сиротино, что находится в 45 км западнее Витебска) 3 марта в 14 ч. 56 мин. государь посылает телеграмму:

«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине.

Ники»[36].

Однако это послание до адресата вовремя так и не дошло.

Под таким же сильным давлением великий князь Михаил Александрович не решился взойти на престол, а отложил решение этого вопроса до созыва Учредительного собрания, уступив до того момента всю полноту власти Временному правительству.

Николай II записал 3 марта 1917 года в дневнике следующее:

«Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9½ перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше»[37].

Вернувшись из Пскова в Ставку в Могилев, государь вскоре сдал Верховное главнокомандование, подписал прощальный приказ и дожидался изволения Временного правительства на разрешение выезда в Царское Село к своей семье. Бывший царь проявил полную лояльность к новым правителям России и призвал армию продолжать стоять на страже Отчизны перед внешним врагом до полной победы и подчиняться распоряжениям Временного правительства, в ответ на это власти запретили обнародовать последний государев приказ. Прощальное обращение Николая II к войскам по указанию Временного правительства не было доведено до фронтовых армейских частей. Сам документ, написанный «опальным императором», в итоге по распоряжению генерала М. В. Алексеева был передан на хранение в архив Ставки в Могилеве[38].

Вот содержание окончательного, но урезанного текста за подписью генерала М. В. Алексеева, который вскоре по решению Временного правительства был за свои «заслуги» провозглашен Верховным главнокомандующим вместо намечаемого ранее великого князя Николая Николаевича:

Приказ № 371 начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева о прощальном слове Николая II к войскам

8 марта 1917 г.

Отрекшийся от престола император Николай II перед своим отъездом из района Действующей армии обратился к войскам со следующим прощальным словом:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в наших сердцах беспредельная любовь к вашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

НИКОЛАЙ».

Ставка.

Подписал: начальник штаба генерал Алексеев[39].