Владимир Гамаюн.

Остров «Недоразумения». Повести и рассказы о севере, о людях



скачать книгу бесплатно

Неожиданно умер дядя Саша. Всю ночь старый вояка куролесил у нас в общаге. Шла путина, и поэтому на острове был переизбыток работящих на «передок», вербованных женщин. И не зря говорят в народе: «Седина в бороду, бес в ребро». И старый перец всю ночь блажил среди этих «давалок», готовых за стакан водки и пачку сигарет «осчастливить» любого, кто пожелает. Вваливался дядя Саша несколько раз и к нам с Серым: «Айда со мной, партизаны, мы сейчас их всех перетрахаем. А-а, не хотите или не можете!? Я с вами в разведку не пойду! Что я, один их должен трахать?»

Уже утром этот старый трахальщик подался домой, просить у жены похмелиться: «Что-то хреново стало, сердце давит, дай, баба, чего-нибудь, ведь есть дома». Та отвечает: «Хрен тебе, блядун старый, иди магазин, открывай, вон и люди уже стоят со сранья, такие же алкаши, как и ты!»

В лавке дядя Саша всё равно подлечился бы, но не судьба, видно, Бог рассудил иначе. Дошел он до своего сельпо, вставил ключ в замок и осел, повалился на бок. И всё! Не стало дядя Саши, старого вояки. Вот тебе и северная пенсия, и обеспеченная старость. Похмеляться вовремя нужно. Мир праху твоему, ты спел напоследок песню свою.

 
Поездка за крабами
 

Зимой начинаются шквальные ветра, им негде остановиться, вокруг небо и лед. Они обрушиваются на наш островок, срывая крыши и унося далеко в море все, что можно, отрывая ледяные поля десятками километров, громоздя торосы и размалывая их в ледяную кашу. В такое ненастье сидеть лучше дома, какать в ведро, потому что не дойдешь до сортира, да и как потом выяснилось, его унесло в море километра за три. Что интересно, это то, что ни одна дощечка не оторвана, а двери аккуратно «застегнуты» на все «пуговицы», то есть закрыты на вертушки. Чудеса! Но свое «дерьмо» никто не понесет за три километра в тот гальюн, поэтому чекернули тросом, притащили и опять взгромоздили этот мавзолей на пять толчков на старое место, до следующего шторма.

Сидим как-то, бухаем, на улице морозяка, шторм стих, ветра нет. Серый бренчит на гитаре, дым в комнате коромыслом, гвалт. У нас в гостях был абориген из числа тех, кто любит выпить, «да денег нет». Чтоб как-то отблагодарить нас за пойло и заслужить право на дальнейшую попойку, он предлагает смотаться по льду на его «Урале» километров за пять за остров на краболовки. Они там у него давно стоят и наверняка забиты королевским крабом под завязку. Мы представили полное эмалированное ведро одних клешней размером с человеческую руку (ну приврал маленько), крабовое мясо под водочку, налили ему за его благое намерение стакан и благословили на промысел. У меня же, как всегда, шило в заднице сидит, и я кричу: «Погодь, я с тобой!» Вдвоем, конечно, сподручнее, что и говорить, завели мы «Урал» и погнали по шероховатому льду Охотского моря.

Ехали, орали песни, как чукчи, что видим, о том и поем, выписывали кренделя, пытаясь пустить мотоцикл юзом. В луче фары я увидел впереди темную, почти черную полосу.

Пока я «въезжал», чтобы это значило, абориген резко взял руль вправо, в сторону коляски, а я от неожиданности кувыркнулся на лед и затормозил костями и своей мордой у кромки льда. Впереди, насколько можно было видеть, была открытая вода. Во время шторма ветром оторвало ледяное поле, и луч фары освещал только ледяную свинцовую воду Охотского моря с мелкими барашками волн. Представив, какая смерть ждала нас в той пучине, у меня пошел мороз по шкуре и малахай приподнялся на башке.

Назад домчались быстро, боясь, что может ещё кусок льда оторваться, но уже вместе с нами. Я повторюсь если напомню уже про, уже не первый трагический случай, но: – За несколько лет до нас таким образом под лед ушли четыре машины. Они ехали на остров по промеренной ледовой дороге и вдоль ее вешки стояли. Выгрузив продукты и еще там чего-то, загрузив бочки с селедкой, они двинулись в обратный путь. Под действием течений и ветра вокруг острова образовались громадные трещины – туда и ушли грузовики один за другим. Лед опять сомкнулся, капкан захлопнулся. Никогда и никому море не прощало ошибок. Его можно любить или ненавидеть, но его нужно понимать и остерегаться. Только идиот, кретин ничего не боится.

Женская баня

Человеку лень чесаться, поэтому он ходит в баню. Это нужное мероприятие для тела и крепости духа. Я не расскажу тебе, как правильно хлестаться можжевеловым веником. Это хорошо, но не интересно. А вот когда у нас в воскресенье женская баня, когда толпа распаренных обнаженных женщин, не обращая никакого внимания на зрителей, которые заняли все вакантные места за сугробами около бани, это «кино» ещё то. Здесь есть и мужики, чьи жены сейчас барахтаются в снегу, но они пришли поглазеть на чужих баб и на молодых рыбных технологов, девчонок, которые пока визжат громче всех, и прикрывают лобки и соски грудочек, изображая стыд и невинность. Увы! Зрелые женщины более откровенны, им ведь не впервой, да и есть, слава богу, что показать, чем погордиться. Смотрите, мужичье, любуйтесь! Знайте, сволочи, что лучше наших баб не бывает в природе. Смотрите на наши груди, бедра, попки и лобки курчавые. Куда до нас каким-то вербованным лахудрам, да и ваши мы, родные! Берегите нас, любите нас!

Все это, кажется, витало в морозном воздухе: бесстыдство и целомудрие, опаска и доверие к нам. И мы были благодарны нашим женщинам за этот маленький стриптиз под полярным небом, усеянном звёздочками зарождающейся молодой любви, на маленьком островке, затерянном в просторах Охотского моря, на самом краешке Вселенной. В этот вечер в домах рано погаснет свет, а скрип кроватей подтвердит, что маленькая женская хитрость удалась, и цель достигнута. Теперь мужики надолго забудут о вербованных «давалках», как о тяжком, но уже прощённом грехе, и в семьях вновь будут мир и лад. И младые, незамужние девахи, рыбачки и технологи сегодня тоже одни спать не будут, увезли вербованных, и они опять любят и любимы! Они тоже уже простили нас и сделали нам ещё один праздник, а уж мы не подведём, глядишь, к весне и кто-то из девчат с «икоркой» будет, ну а кто-то к той поре, с божьей помощью, и отнерестится. У нас тоже всё как у людей, только вот места маловато, потому всё и знам. Ещё хочу сказать: да, правда, людей и земли у нас маловато, но это всё наше, а море? Оно и даёт нам жизнь, потому мы и есть люди моря, его дети.

 
А это дело, было летом
 

RS. Единственным человеком на острове, обладающим правом безназанно и бесстыдно глазеть в незакрашенные окна женской бани, был водовоз Толя. Человеком он был, как сейчас говорят не совсем адекватым, высок ростом, худ телом, и кое кто из молодух под большим секретом, (для всего острова) баял о его половой мощи, ибо больше пяти минут «её подруга» якобы выдержать не смогла. Когда его в первый раз застукали под окном бани, все бабы, и стар и млад, прикрываясь деревянными шайками дружно высыпали на улицу, дабы всыпать этими же шайками бесстыжему греховоднику.

Толя не убегал, он даже обрадовался их появлению и только с восторгом и восхищением, широко раскрыв глаза разглядывал женские прелести. Когда его попытались побить, опять теми же шайками, вышла небольшая заковыка. Шайку ведь нужно было с начала отнять от, так тщательно прикрываемого сокровенного места, а Толя только и ждал этого момента. Постыдив и поматерив по матушке этого равратника, бабы проигравшие эту небольшую войну, стали отступать на исходные позиции, уже прикрывая шайками, свои розовые пышные тылы. А тут, как на беду, с бутылками зелена вина, в кусты за баню торопилась толпа мужиков, у них там был оборудован стол из большого плоского камня, а вместо стульев валуны да брёвна плавника, и даже от ненастья был сотворён небольшой навес из рубероида.

Увидев толпу голых женщин, они раскрыли от удивления рты, и чуть не пороняли драгоценную влагу. Вот это была картина! Островные мужики вовсю глазели на молодых девчёнок с рыбозавода, а их жёны по началу онемев от такой наглости, а потом забыв о том что они совсем «Ню», размахивая шайками кинулись на своих благоверных с воплями. Типа: «Чо козёл старый, на молодую потянуло»? От такого неожидного нашествия Амазонок, мужики рванули вверх по склону, верно рассудив что на самую верхотуру, на обозрение всему острову своих пыщных задниц, и того, чего и вовсе нельзя никому показывать окромя родного мужа негодяя, и старого гинеколога.

Быстро опомнившись, и поняв что и битву за нравственность проиграли и смешного позору огребли по полной, женщины толпясь ринулись в двери бани. Когда напарившись, намывшись и насмеявшись над своей дуростью они вышли на улицу, где на оглоблях своей телеги с бочкой, поджидая их, сидел всё тот же Толя, нимало не мущаясь. «Вы бабы на меня не ругайтесь, не то ваши мужики узнают много интересного про вас «Недотрог». Вот так дурак, простак!

– «Вы-то каждую ночь с мужиками «тешитесь», а мне что? Своему мерину под хвост «заехать»? Вы все меня хоть и считаете за дурака, но я ведь тоже человек, мужик. А вербованными я брезгую, пусть их Филипыч «пялит», а мне это дело за падло. Скоро полечу домой женится, а пока потерпите, от вас не убудет если иной раз на вас и погляжу, а то что болтают обо мне на острове, не верьте, я ещё в жизни женщину не имел. Вот тут-то бабы и поняли свою промашку в суждениях о человеке с которым за столько лет не удосужились даже поговорить, поинтересоваться. А ведь как трудно нормальному человеку, быть отщепенцем, изгоем и совсем одиноким. Поверьте мне на слово. А мы все заняты своими делами, своими проблемами, и даже поговорить с человеком который рядом с тобой, всё недосуг.

Одно я знаю, это то что после этого случая, жизнь Толи именилясь в корне, во всех отношениях. А женщины получив такой жизненный урок, вспомнили что от стыда можно покраснеть, и тоже стали мягче и добрее.

Остров корабль

Меня постоянно тянет на эту тему, и мысль, что я про что-то не рассказал, или рассказал, но непонятно, заставляет опять пройти по этой, так волнующей меня, теме пройтись босиком, чтоб опять почувствовать каждый камешек, каждую песчинку на берегу того коротенького отрезка времени из моей жизни. Возможно, это ностальгия и не по острову, а по давно ушедшей молодости, но это и не столь важно, потому что я пишу о прошлом, которое было гораздо интересней настоящего, а если я пытаюсь заглянуть вперёд, мне станет не по себе, такого бедлама на земле ещё не было.

На остров мы приехали в марте и почти сразу угодили в последние зимние, или может в первые весенние шторма. В море ветру нет преград, и он хулиганит и буйствует, отрывая громадные ледяные поля, гонит водяные валы, сталкивая льдины, и играючи громоздя их друг на друга, создавая уже ледяные валы, торосы. Все эти хаотические нагромождения смерзаются, и вот он – готовый айсберг, угроза судоводителям не только обычных судов, но и ледоколов. Картина разгула стихии страшная, и не позавидуешь никому, попавшему в эту экстремальную круговерть.

У берегов картина не лучше, высота прилива порядка шести метров, но если ещё и ветер гонит к берегу волну, то это уже становится похожим на цунами, которое как бульдозер толкает всё это ледяное месиво всё выше на скалы и всё дальше по пологому берегу. Я первый раз в жизни наблюдаю такую картину, находясь почти на самой макушке острова, словно на ходовом мостике гигантского корабля, принимающего на себя всю мощь ударов стихии, и мне плевать на то, что творится впереди по курсу и вокруг моего корабля, хотя при мысли о тревоге «человек за бортом», у меня волосы встают дыбом.

Наш корабль-остров по-прежнему идёт вперёд, а я спускаюсь вниз к людям, матросам нашего экипажа, держась за скалы не только руками, но и всем телом впечатываясь в каждую ямку, цепляясь за каждый камень, трещину, кустик. Я чувствую, что ветер может оторвать меня от спасительной тверди, и как подушку забросить куда угодно.

Весь мокрый, исцарапанный, с бесчувственными от холода пальцами и обломанными до мяса ногтями, я наконец оказываюсь на островной палубе, где обстановка не намного лучше, чем вверху. Ветер бесчинствует, пытаясь снять с домов крыши и унести в море всё, что, на его взгляд, плохо лежит, или слишком мало весит. В такую погоду лучше всего сидеть дома, и слушать бессильное завывание шквального ветра с зарядами снега, с треском отдирающего доски с какого-то дома, или с чьей-то крыши.

 
Весна в Охотском море
 

Как правило, после такого приступа климатического бешенства наступает космическая тишина, на берегах громоздятся ледяные хрустальные высотки, с которых не выдержав собственного веса, с грохотом отваливаются то балконы, а то и целые лоджии. А немного погодя съезжает, в полном смысле этого слова, и ледяная крыша, рассыпаясь при этом тысячами хрустальных, сверкающих на солнце иголок. При солнечном свете вчерашнее уже не кажется таким страшным, зима выдала последний в этом году «концерт» и успокоилась, а весна окончательно вступила в свои права.

Через сутки прилив смоет звенящий ледяной хрусталь опять в море, а из того, самого крупного, что ещё осталось на берегу, солнышко наделает сначала ледяных сот, а потом и совсем растворит и вернёт в море всё до капельки. Это и будет конец ледяного кружева, кольцом окружающего остров и белой ледяной бахромы материкового берега.

Хотя я в своё время и служил в ВМФ на Балтике, бывал и штормах и на островах в Балтийском море, но такого сильного впечатления, как здесь, я почему-то в то время не получил. В Охотском море и на этом острове всё было для меня настолько ново и интересно, что я просто не успевал постичь умом эти новые для меня загадки и неожиданные откровения северной природы. Весна взорвалась весенним шумом: то со штормовым завыванием ветра, рёвом волн и грохотом прибрежных валунов, перекатывающихся как песчинки под ударами гигантских валов взбесившегося моря, то тишиной и полным штилем с запахами рыбы, крабов, йода, соли и морской капусты, тоннами устилавшей берег зелёной лентой. Это был невообразимый букет запахов, который я пил своими лёгкими и не мог надышаться.

Весна давно чувствовалась и в скудной природе острова, и я, хоть и ждал прихода лета, но внезапно обнаружил, что этот момент упустил. Всё произошло как в немом кино, просто кадры передернулись, и всё серое стало вдруг зелёным, с проплешинами белого снега, затаившегося на северных склонах. Уродливо кривые каменные берёзки выбросили молодые клейкие ярко-зелёные листочки, на фоне которых даже не блещущий стройностью ствол их матери казался изящным станом молодой берёзки средней полосы России. Залёгший на зиму кедровый стланик, проспав под снежным одеялом холода, поднялся, выпрямился и тоже выбросил почки, зачатки кедровых шишек, продолжателей рода.

Вечнозелёная пихта тоже выплеснула на свои мелкие иголки все запасы яркой зелени, красуясь перед кустарником, у которого ещё не было листочков, а лишь мелкие бутончики будущих листьев. Но это вопрос лишь нескольких дней или даже часов, ведь вся северная природа спешит взять у короткого лета каждую минуту тепла, каждый лучик солнца, и это основное правило в борьбе за выживание. Молодая травка да всё остальное росло прямо на камнях, на скалах, пуская свои корни в трещины, закрепляясь каким-то чудом и добывая себе необходимое питание.

Море стало совершенно чистым ото льда и поражало своей прозрачностью и чистотой. Блесну было видно и на глубине двадцати метров, а если она исчезла, значит её кто-то уже проглотил. Рыба иногда сверкала серебряным бочком, но сверху она вся была под цвет дна, ведь маскировка – это тоже одно из правил выживания. Бродишь иногда вдоль берега с острогой, смотришь на дно, как сквозь чистое увеличительное стекло, а лучи солнца, преломляясь в воде, искажают истинное расстояние до желаемой цели и саму цель, а камень, на который я хотел наступить оказался громадной камбалой-«каменушкой», которая исчезла в мгновение ока, другая камбала, которую я пытался поразить метким ударом остроги, оказался валуном, в который я очень удачно попал, после чего мне сразу пришлось прекратить это развлечение.

В засольные цеха рыбозавода стала поступать свежая селёдка. Её завозили плавбазы, принимая с сейнеров, которые вели только добычу, промысел, сами ничего не перерабатывая. Часть рыбы база перерабатывала сама, замораживая в брикетах и делая всевозможные консервы, пресервы, остальное сдавала нам и на береговые заводы. Каждая промысловая посудина, набив трюмы, спешила поскорей избавиться от улова и опять уйти в море.

Это была не просто спешка и желание побольше заработать, а иногда бывало, что простояв на якоре в очереди на выгрузку сутки, двое и потеряв кондицию, и сортность рыбы, сейнер выкачивал селёдку в море и опять спешил на место промысла, а когда он в очередной раз подходил к рыбозаводу опять с полными трюмами, подходила и его очередь. Завод попросту не успевал перерабатывать весь улов тралового флота и своих рыболовецких бригад.

На посоле рыбы и на конвейере работали в основном немногочисленное местное население и «вербота», как здесь называли сезонников, приехавших в надежде на длинный рубль, или сосланные из мегаполисов Советского времени тунеядцы, пьяницы и проститутки. Это были те, кому было предложено исчезнуть с поля зрения органов, в течение двадцати четырёх часов.

Нас шабашников, согласно договору, тоже привлекали к работе на рыбе, но только в качестве грубой рабочей силы, то есть катать, таскать, штабелевать бочки с селёдкой, пока кран – наша беда и выручка стоит на пирсе, широко расставив ноги и печально опустив голову, как жираф у ручья, в котором нет воды, только у нашего крана от обильной смазки заклинило шею и нам предстоят «танталовы муки» по прибытии плавбазы с рыбой. Бочек тысячи, в глазах уже рябит от их мелькания перед глазами, колени дрожат, спина уже не гнётся, а пот разъедает глаза, ведь каждую бочку по трапам, по покатам нужно выкатить из трюма плашкоута на пирс, где уже другие чуваки-бедолаги подхватят их и закинут в кузов «Газона», чтоб отвести в засольный цех.

В засольном цехе, брезентовых чанах, распятых на деревянных стойках, и произойдёт согласно технологии посол этой нежной, вкусной, но такой тяжёлой селёдочки. Её слоями переложат морским льдом, заготовленным ещё зимой, потом зальют тузлуком определённой плотности, потом время от времени будут продувать свежим морским воздухом, а когда она дойдёт до кондиции, отправят на конвейер, где рыбообработчицы отсортируют и уложат в бочки плотными рядами. После конвейера бондари на бочки поставят крышки, набьют потуже обручи и через пробочное отверстие опять зальют тузлуком, но уже свежим и другой плотности. И последняя стадия процесса – это когда бочки, не закрывая маленьких пробок, автокар увезёт в громадный капитальный холодильник для дозревания и окончательной доводки до кондиции. И только такая селёдка может считаться селёдкой, приготовленная на месте лова, а не оренбургских степях или татарском Альметьевске.

Я, кажется, повторяюсь, описывая процесс посола селёдки, но это лишь для того, чтобы люди знали и смотрели, что они покупают, иначе не ждите от этого нежного деликатесного продукта мало-мальского качества и вкуса.

 
Иван Филипыч
 

На острове проживали и не менее интересные колоритные люди, помимо бабы Даши, например, Иван Филипыч. Если увидишь свору здоровенных ездовых псов, порядка двадцати хвостов, а среди их спин мелькает грязная кожаная шапка с одним ухом вверх, как семафор, когда проезд открыт, значит – это и есть свинячий и собачий «король» острова со своей свитой собственной персоной. Возможно, «они» изволят посетить «Торговый центр» или просто пообщаться с островитянами, с народом. Если в это время идёт путина и уже прибыли вербованные женщины, то у «короля» свиноты возникает живейший интерес к слабому полу и происходит небольшой набор в гарем дам, не желающих работать ничем, кроме «органа», данного им природой и богом. Не важно, что это безногий старик, пропахший псиной и свинячим дерьмом, важно, что он будет худо-бедно их кормить, поить, а если повезет, то иногда и «любить».

В избенке, стоявшей на отшибе, всегда было навоза по колено. Под деревянным топчаном возились щенята, поросята, тоже щенячьего возраста. Если это было зимой, то там же, в тепле довольно похрюкивала и мама, которую сосали и те, и другие, и все были сыты и абсолютно счастливы. Я немного забежал вперед и забыл сказать, что Филипыч, помимо собачьей своры, держал свиней. Впрочем, слово держал, думаю, неправильное, потому что свинота, как кошки, жила сама по себе. Они просто были! Были, как были бы, скажем, олени, косули или козлы, они были составляющей частью фауны.

Эти хрюкающие плодились, как хотели, кормились, как могли, потому что Филипыч кормил их сухим кормом только зимой, когда море сковано льдом. А в обычное время эти дальние родственники слонов (наукой доказано) ели траву, ковыряли землю своими пятаками в поисках каких-то корешков, жрали какие-то лишайники и голубой олений мох. Думаю, что это меню было у них в разгрузочные дни, а в обычные дни они пожирали на берегу морские деликатесы, всё то, что оставалось после отлива или тем более после шторма. Это были целые горы морской капусты, рыба, крабы и остальная живность. Если выбросит на берег мертвую нерпу, «схарчат» и её.

Но любимое место, можно сказать, свинский ресторан, было на краю острова, куда вываливали тоннами селедочные головы и прочую рыбью тухлятину. В общем, это был громадный суши-бар, да еще и со шведским столом. Вот так-то! Мясо этих существ воняло рыбой хуже нерпы или тюленя. Он были обросшие шерстью не хуже диких собратьев средней полосы, лазили по горам, как горные бараны, и иногда можно было видеть на каком-нибудь утесе неподвижный, «гордый» свинячий силуэт хряка, смотревшего в просторы Охотского моря.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13