Канал. Советская разведка на Синайском полуострове

«Папа» Назаров залпом опрокинул в рот содержимое рюмки, сел под аплодисменты на свое место и стал закусывать.

Из соседнего зала громко зазвучала музыка ресторанного оркестра. «Под железный звон кольчуги, под железный звон кольчуги, на коня верхом садясь…» – запел певец популярную «Ладу», подражая голосу модного певца Вадима Мулермана. Получалось неплохо. Так как девушек в офицерской компании почти не было (пара-тройка молодых жен выпускников – не в счет), желающие потанцевать направились в соседний зал. Кто-то из них вслух посетовал, что не надел офицерскую форму. Легче было бы девиц кадрить…

Полещук очнулся от приятных воспоминаний и поглядел на пассажиров. Работяги, приняв на грудь и вволю наговорившись, дремали, кое-кто читал газеты, некоторые смотрели в иллюминаторы, одна из женщин подкрашивала губы, глядясь в маленькое зеркальце пудреницы. Сосед слева, откинув кресло, спал.

Появились стюардессы с тележками и приступили к раздаче «аэрофлотовских» коробок с едой. Полещук поискал глазами девушку, обещавшую налить ему вина, но та была далеко, в другом конце салона. Он глянул на часы: время, казалось, остановилось – посадка еще не скоро.

«Что на этот раз ждет его в Египте», – подумал Полещук, – где придется служить? Полковник-направленец в «десятке» сказал, что конкретное место работы определят непосредственно в аппарате главного военного советника, куда я поступаю в распоряжение референтуры. А это не есть хорошо. Потому что, скорее всего, все нормальные места уже забиты коллегами-однокурсниками, прибывшими в Египет раньше. Да, совсем некстати мама приболела, из-за чего пришлось оттянуть отъезд…

Хотя, какие, к черту, нормальные места в воюющей стране? Разве что в референтуре или вообще в Каире? С другой стороны, быть мальчиком на побегушках у какого-нибудь штабного генерала тоже не в кайф. Остается Суэцкий канал, фронт… Там все проще и понятней. Матушку только жалко, ежели что. Батя-то сразу врубился в ситуацию, особенно, когда боевую медаль увидел после моего первого вояжа в страну пирамид. Хоть я и сказал, что наградили за освоение новой боевой техники, он, старый вояка, конечно, не поверил. Да и не мог он поверить – газеты почти каждый день публиковали сообщения ТАСС о боевых действиях в зоне Суэцкого канала, не говоря уже об откровениях побывавших там офицеров, его сослуживцев.

Тем более, что и сам он год отбарабанил военным советником в Египте, вернулся накануне «шестидневной» войны. «Ты там повнимательнее, сынок, – говорил батя на прощанье, – налет авиации или артобстрел – ищи любую выемку в земле и мигом туда. Маме только, когда будешь писать – ни слова о войне. Сам знаешь, какое у нее здоровье…»

«Да что это я раньше времени задумываюсь? – Продолжал размышлять лейтенант Полещук. – В армии чем хорошо, как говорили отцы-командиры, думать не надо: построят – скажут.» Эта дурацкая фраза, весьма кстати пришедшая в голову, почему-то сразу его успокоила.

– Вам курицу или мясо? – Спросила знакомая стюардесса, как-то незаметно оказавшаяся рядом.

– Курицу, девушка. Кстати, вы не забыли про обещанное вино? Головушка-то так и раскалывается.

Когда стюардесса плеснула белого «сухарика» (красное уже выпили), Полещука неожиданно осенило: «Елки-палки, что же я за козел! Совсем забыл, что сеструха двоюродная, Катерина, добрая душа, прощаясь, сунула в мою сумку поллитру водки, мол, пригодится.» Полещук порылся в сумке и вытащил на свет божий бутылку «Столичной». Под взглядом хмурого соседа он откупорил бутылку и, выпив залпом вино, налил полстаканчика водки. Сосед, испепеляя Полещука взглядом маленьких глаз-буравчиков, молча следил за его действиями.

– Вам налить? – не выдержал Полещук, – извините, не знаю, как вас зовут.

– Нет. И вам, молодой человек, не советую.

– Чего это вдруг? – удивился Полещук, – лететь еще долго и вообще…

– С этих-то не стоит брать пример, – сосед кивнул головой в сторону работяг. – Вон уже лыка не вяжут.

– Ну, как хотите. На нет и суда нет.

Полещук выпил водку и приступил к коробке с едой. Закусив, налил еще полстаканчика. Сосед заерзал от возмущения.

– Я вам сказал, прекратите пьянствовать в общественном месте! Как фамилия? Где работаешь? – В голосе соседа по самолету появились металлические начальственные нотки.

– Да пошел ты на хер! Вова! – Неожиданно для себя сорвался Полещук и достал из пачки сигарету.

– Кто, я? Ты, щенок, знаешь, кто я? – Задохнулся тот от возмущения и попытался встать с кресла. Пассажиры с удивлением посмотрели на него и Полещука. – Я генерал Верясов! Заместитель старшего группы военных советников в Египте. – Сосед Полещука поймал взглядом появившуюся в проходе стюардессу. – Как фамилия этого пассажира?

Стюардесса, ничего не понимая, подошла к генералу.

– А что случилось?

– Вот этот молодой человек, точнее молодой негодяй, пьянствует и хамит мне.

– Откуда я могу знать его фамилию? – Стюардесса удивленно пожала плечами, и направилась по своим делам.

– Эй, мужик! Ты чего выступаешь? – У кресла выросла массивная фигура работяги Вани. – Че, нормальному человеку и выпить в самолете уже нельзя? Где написано?!

Генерал побагровел от ярости и уставился на Ваню. Сзади одобрительно зашумели проснувшиеся коллеги-собутыльники Ивана. Не найдя, что сказать, генерал, пыхтя, стал выбираться со своего места. Полещук встал и пропустил его, ненавидяще посмотрев на побагровевшие складки генеральского затылка.

– Давай, парень, к нам! – Ваня положил тяжелую руку на плечо Полещука. – И бутылку захвати. Закусь еще осталась, а горючее почти кончилось. Меня Иваном величают. В Асуан летим, на плотину…

Идя по проходу салона за широченной спиной, обтянутой выгоревшей на солнце ковбойкой, Полещук подумал, что стычка с генералом Верясовым, скорее всего, дорого ему обойдется в Каире. И не ошибся.

Глава вторая

На Суэцком канале вновь гремят залпы артиллерийских орудий. В переданном вчера агентством МЕН заявлении представителя командования вооруженных сил ОАР отмечается, что перестрелка, в которой принимали участие тяжелая артиллерия, танки и минометы, началась 3 августа в 22 часа 35 минут по местному времени в районе Аш-Шатта. Позднее она распространилась на Суэц, Порт-Тауфик и на район к югу от Горьких озер и продолжалась до 1. 55 мин. ночи.

(Каир, 5 августа, ТАСС)

Августовский Каир встретил одуряющей жарой. Жгучее африканское солнце едва просматривалось сквозь марево, но легче от этого не было. Над раскаленным асфальтом волнами поднимался горячий густой воздух, насыщенный всевозможными запахами, не поддающимися определению; жар, как из печки-каменки, шел отовсюду: от стен зданий, автомобилей, каменных тротуаров. Спасения от солнца не было даже в тени раскидистых акаций и пышных кустов тамариска…

Несмотря на ужасающее пекло, североафриканский мегаполис жил своей обычной жизнью. В потоках сигналящих на разные голоса ободранных автомобилей, казалось, начисто игнорировавших правила движения, сновали невозмутимые ослики, везущие тележки c овощами и фруктами; звенели медными тарелочками водоносы в галабиях, зазывая прохожих утолить жажду; с деловым видом шагали мелкие клерки, одетые по-европейски; стайки девушек в цветастых платьях разглядывали витрины магазинов, оживленно обсуждая увиденное; под тентами открытых кофеен сидели пожилые египтяне в бордовых турецких фесках с газетами в руках, некоторые курили кальян…

О том, что Египет находится в состоянии необъявленной войны, свидетельствовали лишь кирпичные стенки (для защиты от осколков)у входов в государственные учреждения и зенитные пулеметы на плоских крышах отдельных зданий. Как ни странно, в толпе прохожих людей в военной форме было совсем немного.

– Ну, вот и приехали. Уф, и жара же сегодня, – сказал, отдуваясь и вытирая платком пот, референт главного военного советника подполковник Белоглазов, когда ГАЗ–69, с трудом пробившись сквозь толчею автомобилей на вокзальной площади Рамзеса, остановился у гостиницы «Виктория». – Знакомое место, а, Полещук?

– Еще бы, – коротко ответил Полещук и потянулся к своему чемодану.

– Давай, старик, устраивайся, – Белоглазов выбрался из машины. – Сам-то сможешь или помощь нужна? Заявка на тебя у них, – он кивнул в сторону входа. – Оформляйся.

– Не проблема, Вячеслав Васильевич, – Полещук повесил на плечо сумку и взял чемодан. – А когда…

– Завтра в девять ноль-ноль будет машина, – ответил референт, догадавшись, что хотел узнать Полещук. – Прямиком в офис главного. Лично генерал-полковник Катушкин будет тебя распределять. Цени. А то, понимаешь, шлют сюда недоучек, вроде сегодняшних узбеков… По секрету скажу: работать будешь в главном штабе ВВС или ПВО. Но главный пока не решил. – Он многозначительно вытянул вверх указательный палец.

– Вячеслав Васильевич, а как с деньгами? – Вспомнил Полещук и поставил чемодан на землю.

– Деньги получишь завтра в офисе. Так сказать, подъемные. – Белоглазов забрался в машину и достал бумажник. – На тебе пять фунтей, завтра вернешь. – И он протянул Полещуку пятифунтовую банкноту. Все, до встречи. Дико тороплюсь, старик. Маа саляма![2]

В холле «Виктории» с прошлого года ничего не изменилось. Те же потертые мягкие кресла, журнальные столики, допотопный телевизор, надрывно гудящие старенькие вентиляторы, душный полумрак. И ни одного постояльца. «Интересно, куда подевались попутчики из Москвы? – подумал Полещук. – Кроме, понятно, работяг из Асуана. Наверное, всех отвезли в Насер-сити… Ну, оно и к лучшему: меньше народа – больше кислорода.»

Оформление много времени не заняло. Номер дали на втором этаже с окном, выходящим на шумную улицу Рамзеса. Полещук открыл деревянные, решетчатые ставни, выглянул наружу и тут же их закрыл – жара не спадала. Хотелось пить. Быстро приняв душ (о холодной воде можно только мечтать!), Полещук распаковал чемодан, переоделся и спустился в бар.

– О, мистер Искяндер, – протянул Полещуку руку бармен. – Аглян ва саглян![3] Хамдилля ас-саляма! Как дела? Надолго к нам?

– Салям, Махмуд! – Удивился Полещук памяти узнавшего его бармена: ведь через эту транзитную «Викторию» проходят сотни наших. Впрочем, для сотрудника местной контрразведки «мухабарат», каковым, без сомнения, уже давно являлся Махмуд, это была обычная работа: видеть, слышать, запоминать, общаться и давать информацию. – Иззейяк? Иззей сыхха?[4] Дай-ка мне, братец, пива, да похолоднее!

– Одна секунда, баш мугандис![5] – Махмуд метнулся к холодильнику, достал из него сразу же запотевшую бутылку египетского пива «Стелла» и поставил ее на стойку бара вместе с высоким стаканом.

– Как дела у мухабарат? – Спросил Полещук и улыбнулся.

– Мистер Искяндер, а при чем здесь мухабарат? – Ухмыльнулся бармен. – Наверное, неплохо. Но я к этой уважаемой и серьезной организации отношения не имею.

Полещук и Махмуд посмотрели друг на друга и рассмеялись. Обоим все было более чем понятно.

Потягивая «Стеллу», Полещук вспомнил забавный эпизод из рассказа отца о его проживании в «Виктории». Полковник Николай Полещук, человек наблюдательный и осторожный, однажды заметил, что в его вещах рылись, что-то искали. Недолго думая, он нарисовал на листах бумаги многозначительный кукиш (для него это было элементарно – природный дар и учеба до войны в Одесском художественном институте) и распихал рисунки в своих вещах. После этого никто к ним не прикасался. «Интересно, кукиш для арабов означает то же самое, что для нас?» – подумал Полещук. – «Или батю оставили в покое, потому что ничего не нашли?»

Пообщавшись с барменом, угостив его болгарской сигаретой и осушив бутылку весьма неплохого (в Союзе такого нет) пива, Полещук протянул Махмуду пятифунтовую банкноту.

– Денег не надо! – Поддельно возмутился бармен и улыбнулся в вороного цвета усы. – Клянусь Аллахом, обижаете, мистер Искяндер! Сегодня вы – мой гость.

– Ладно, Махмуд. Тогда давай еще одну «Стеллу», – нашелся Полещук, – за мой счет. Выпьем вместе.

Так и сделали. А ближе к вечеру, когда в баре стал собираться народ, Полещук, не испытывая ни малейшего желания с кем-либо еще общаться, расплатился за пиво, махнул бармену рукой и вышел на улицу прогуляться. Мысли его преследовали самые неприятные. Экзотика египетской столицы от них совершенно не избавляла. «Генерал Верясов…» – крутилась в голове единственная фамилия, – «этот Верясов, если он действительно зам главного, непременно устроит мне веселую жизнь… С другой стороны, как говорится, „дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут…“»

– Товарищ генерал-полковник, лейтенант Полещук прибыл для дальнейшего прохождения службы. – Полещук вытянулся перед главным военным советником и мельком оглядел его кабинет. В глаза бросились портреты генсека Брежнева и президента Насера, висевшие на стене за креслом главного военного советника. Слева – карта Египта на арабском языке, над названиями крупных населенных пунктов их перевод на русский. Тактическими условными знаками обозначена дислокация египетских частей и соединений. Тихо шелестел кондиционер. После уличной жары в кабинете было прохладно.

– Здравствуй, лейтенант! – Высокий с военной выправкой мужчина в годах с характерным для человека, привыкшего повелевать людьми лицом, встал из-за стола, сделал пару шагов навстречу и протянул руку. Генеральские лампасы и погоны с тремя вышитыми канителью звездами, наверное, мог узреть любой офицер, несмотря на отсутствие оных на простеньком цивильном платье (белая рубаха с коротким рукавом и мешковатые черные брюки) главного военного советника. – Ждали тебя. Вашего брата, переводчиков, вроде много, а шлют сюда одно говно. А, Белоглазов?

– Так точно, товарищ генерал-полковник. Но и нормальные переводчики тоже есть.

– Есть на жопе шерсть! – Генерал Катушкин зло посмотрел на подполковника Белоглазова. – Только руководить ими нужно, как положено. А то шляются, знаете ли, по ночным кабакам, безобразия нарушают. Запомни, подполковник, железную истину: враг номер один – Израиль, а враг номер два – переводчик! Куда мы Полещука планировали?

– В главный штаб ПВО в группу генерала Сизарева, – Белоглазов повернулся к Полещуку. – Или к авиаторам. У них тоже нехватка переводчиков, товарищ генерал.

– Так, Дольский, думаю, пока обойдется. Там на английском парни шпрехают. А вот Василию Федоровичу Сизареву надо помочь. – Генерал Катушкин посмотрел на Полещука. – Справишься, лейтенант?

– Постараюсь, товарищ генерал-полковник! С пэвэошникамив прошлом году здесь работал…

– Кстати, у него медаль «За боевые заслуги», – добавил Белоглазов. Катушкин повернул голову к своему референту и, будто не услышав его слова о награде, смерил начальственным взглядом по-прежнему стоявшего навытяжку Полещука.

– Не постараюсь, а так точно! Учить вас надо уставам, офицеры хреновы.

Раздался осторожный стук в дверь и в кабинет заглянул дежурный офицер, одетый как все сотрудники аппарата – в белую рубашку с галстуком и чёрные брюки.

– Товарищ генерал-полковник, к вам генерал Верясов.

Но Верясов, бесцеремонно отодвинув оперативного дежурного, уже входил в кабинет.

– Разрешите, Иван Сергеевич?

– А, Владимир Борисович, заходи, – главный военный советник привстал со стула, пожал руку Верясову и указал на стул рядом с собой. – Садись, генерал. Как там Москва?

Но Верясов, не отвечая на вопрос главного, не сводил глаз со стоявшего навытяжку Полещука.

– Ага, попался-таки! Сукин сын! – Верясов повернулся к ничего не понимавшему генералу Катушкину. – Вот, полюбуйтесь, Иван Сергеевич, на молодого охламона и пьяницу. – Как фамилия?

– Лейтенант Полещук, товарищ генерал. Переводчик арабского языка, выпускник ВИИЯ. – Полещук опустил голову вниз, поняв, что сейчас сбудутся его самые мрачные предчувствия.

– Откомандировать в Союз! – Лицо Верясова пошло красными пятнами. – В двадцать четыре часа! – Громко зарычал он, срываясь на крик. – С соответствующей характеристикой… Молокосос!

– Погоди, Владимир Борисович, – прервал Верясова главный военный советник, – не кипятись. Доложи, что случилось.

Верясов коротко рассказал генералу Катушкину об инциденте в самолете, максимально сгустив краски. После его рассказа самым подходящим местом для Полещука оставалась, видимо, только исправительная колония строгого режима. Попытки Полещука вставить хотя бы слово натыкались на генеральский рык «молчать!» И лейтенант замолчал. Подполковник Белоглазов, непрерывно вытиравший пот (хотя в кабинете было скорее холодно, чем жарко), промямлил что-то о дефиците кадровых переводчиков и о боевой медали, но тоже замолчал, нарвавшись на нецензурную реплику генерала Верясова.

– Охолонь, замполит, – остановил своего заместителя главный военный советник. – Мне все ясно. Вернее, ни х… я не понял. Он что, надрался с работягами, а потом хотел тебе морду набить? Херня какая-то! Генерал Полещук на курсах «Выстрел»[6] кем тебе приходится? – неожиданно спросил он Полещука. – Отец?

– Никак нет, товарищ генерал-полковник. Однофамилец. На «Выстреле» два Полещука. Мой отец Николай Иванович, полковник. Преподаватель тактики и оперативного искусства. А второй Полещук – Илларион Иванович, генерал-майор. На «Выстреле» все считали, что они братья…

– Хреново же воспитал тебя отец, – встрял генерал Верясов. – Молодой человек, а хамишь генералу… Все вы там в ВИИЯ блатные… Институт блата и связи имени Биязи!

– Владимир Борисович, дай договорить, – прервал своего заместителя генерал Катушкин и, раздражаясь, хлопнул ладонью по столу. – Полковник Полещук… Полещук… Николай… Батя воевал?

– Так точно, товарищ генерал, – Полещук, наконец, поднял голову и посмотрел на главного. – До Берлина дошел. 312-я стрелковая дивизия, начальник штаба полка. Кажется, первый Белорусский фронт…

– Все, вспомнил. 312-я Смоленская… – Генерал Катушкин перевел взгляд с Полещука на своего заместителя по политической части. – Майор Полещук. Краков брали вместе, соседями были. Их дивизия восточнее наступала. Боевой офицер… – Генерал замолчал, видимо, вернувшись мысленно в те далекие военные годы. – Так, объявляю свое решение. В Союз, лейтенант, не полетишь. Будем тебя здесь перевоспитывать. Отставить группу генерала Сизарева, – ты, подполковник, записывай, – Катушкин глянул на Белоглазова, – на передний край его, на фронт, к евреям поближе. В пехотную бригаду поедешь. – Генерал на мгновение задумался. – Хотя, какая на х… й, бригада? Батальон – самое тебе место! Чтобы служба медом не казалась… Да перед Владимиром Борисовичем извинись. Всего-навсего лейтенант, а уже борзой до… – Не закончив фразу, Катушкин встал со стула и громко скомандовал – Выполнять! Чтобы завтра же был на канале!

Полещук вздохнул с облегчением: ТуркВО, вдруг «засветивший» со страшной силой, пока, похоже, перебьется без него. «Дальше фронта не пошлют… – вспомнил Полещук, – батальон так батальон…»

* * *

Вся жизнь Саши Полещука была связана с армией. Родился он в Заполярье, где служил его отец, получивший туда назначение после курсов «Выстрел». Как понял Саша много позже, блестящая офицерская карьера его отца, майора Полещука, этим назначением дала трещину. Встретив войну сержантом срочной службы под Москвой, он, крестьянский парень из глухого украинского села в Сумской области, проявил недюжинный военный талант, быстро стал офицером, достойно воевал, был дважды ранен, заслужил пять орденов и дошел до столицы рейха. Там, в Берлине, бравый майор познакомился с будущей матерью Саши, смуглолицей красавицей-хохлушкой с примесью молдавских кровей, лейтенантом-военврачом с редким именем Василиса. Брак они зарегистрировали в Карлсхосте.

Перспективы у майора Полещука были самыми радужными: в то время, когда шло массовое послевоенное увольнение офицеров, его, как перспективного командира, оставили в армии и направили учиться на «Выстрел». И неожиданно, после окончания курсов такое нелепое назначение – на границу с Норвегией, да еще и на маленькую должность заместителя комбата. Самолюбие майора Полещука чья-то вышестоящая воля просто раздавила: ведь к моменту окончания войны он был уже начальником штаба полка, можно сказать, правой рукой командира. А тут – Никель, Печенга, северное сияние… Холод, полярная ночь, безысходная тоска… И стремление, несмотря ни на что, сделать офицерскую карьеру сначала, но уже без войны.

…Время от времени майор вспоминал то, что всячески скрывал не только от особистов[7], но и от всех: прошлое своего отца Ивана Ефимовича Полещука. А Иван Полещук, призванный в армию в конце Отечественной войны в качестве обозного бойца, был не просто украинским крестьянином. Он был унтер-офицером царской армии, прошедшем всю Первую мировую войну. Сам генерал Брусилов летом 1916 года прикрепил на его мундир третий Георгиевский крест. Вспоминать об этом было нельзя, серебряные кресты сдали в голодные 30-е в скупку, документы уничтожили. Слава Богу, никто из односельчан не предал Ивана Ефимовича…

Воспоминания раннего детства у Саши самые смутные, но в них всегда присутствовали офицерские мундиры, оружие, казарма, солдаты, запах портянок и махорки. И еще застолья, во время которых, его, маленького пацана, не знали, куда девать. Однажды, в тундре, к кустам, где оставили трехлетнего Сашу, подошел медведь, дожрал остатки пиршества и начал его облизывать. Удовольствие прервали выстрелы и дикие крики. Медведь ретировался. Потом орава выпивших офицеров и их жен едва не задушили его, маленького, в радостных объятиях. Он заплакал, не понимая, что произошло. Где были родители, Саша не помнил.

Затем была Москва с детским садиком академии Фрунзе, в которой учился его отец, отвратительная на вкус черная икра на завтрак, редкие визиты родителей, потчевавших его летом клубникой и любимой по Северу сгущенкой – зимой. Из садика его забирали в субботу, и каждый раз для него это был настоящий праздник.

В детских воспоминаниях Саши осталась огромная московская коммуналка и он с парадной шашкой отца, удивляющий на кухне соседей. В память врезалась демонстрация на Красной площади, куда повел его отец, в тот раз почему-то не участвовавший в военном параде. «Смотри, сынок, это – Сталин, – сказал отец, подняв Сашу на плечи, когда они проходили мимо мавзолея. – Видишь, вот тот с усами…» Саша узнал вождя сразу, так как большой портрет Сталина висел в детском садике.

В Москве родилась его сестричка, Наташа, после чего все внимание родителей переключилось на нее. Тогда Саша еще не осознавал причину этого, обижался и капризничал. Ему пытались объяснить, что его сестричка слабенькая и больная, ее нужно жалеть и помогать. Саша не понимал, грубил маме, и его наказывали, шлепая по попе и ставя в угол…

А потом были военные гарнизоны на Украине, вначале в Славуте, где отец служил заместителем командира полка, и во Владимире-Волынском, где он командовал стрелковым полком. Славута, а точнее, отцовский полк, запомнилась Саше тем, что он там дневал и даже ночевал. Мама была всецело занята больной сестренкой, а его поручили солдатам. Бойцы с удовольствием возились с сыном зама комполка, сшили ему военную форму, стачали маленькие хромовые сапоги, и втайне от офицеров учили обращаться с карабином и автоматом. Все это Саше очень нравилось.

Но особенное впечатление на него произвели полковые учения с боевой стрельбой, на которые его однажды взял отец. С замиранием сердца Саша смотрел на рычащие танки и солдат, бегущих за ними с автоматами. Шум машин, грохот настоящего сражения, крики командиров, суровый взгляд отца, что-то говорящего по рации – приводили Сашу в телячий восторг…

К большому разочарованию, военные приключения закончились, когда он пошел в первый класс. Учеба давалась Саше легко, он быстро делал уроки, хватало времени и на игры, и на походы на стрельбище, где он с пацанами выискивал пули, из которых они потом выплавляли свинец. Один раз с отвисшим от тяжести пуль карманом пальто попался отцу и был нещадно выпорот офицерским ремнем.

Во Владимире-Волынском его ждали приключения другого рода. Древний городок на западе Украины оказался до предела наполненным тем, о чем может мечтать любой мальчишка. Старинные польские костелы с подземными ходами, ведущими неизвестно куда, клады монет, поржавевшие рыцарские мечи и шлемы, а главное, что еще больше терзало воображение – нескончаемые рассказы пацанов о сундуках с золотом и драгоценностями, которые якобы кто-то видел в подземельях города. Их искали постоянно, бесстрашно забираясь с фонариками в разломы подземных ходов, но ничего не находили. Понятно, что на время Саша потерял былой интерес к военной службе отца, его стрелковому полку и к современному оружию.

Впрочем, не совсем. Пару-тройку раз, улучив момент, когда дома никого не было, он брал отцовскую мелкокалиберку и стрелял по воронам, стаи которых сидели на высоких деревьях. Возмущенные соседи сообщили отцу и, как доказательство, притащили несколько убитых птиц. Наказание – офицерский ремень, не замедлило себя ждать. Порку Саша перенес молча, но, даже понимая, что отец прав, затаил на него жгучую обиду…