Логика и философия интеллекта. Издание второе, дополненное и переработанное

Действительно каждый при желании мог бы убедиться, что ход его собственного мышления детерминируется отнюдь не речью (внутренней, свёрнутой речью), но, наоборот, эта речь детерминируется его мышлением. Однако дело, оказывается, в том, что «для современного человека этот опыт (интроспективный – В. Э.) затемнён нормами рефлексивного вербального мышления». (Там же, стр. 46).

С другой стороны, одна и та же информация может передавать различное знание, – к примеру, сообщение, зашифрованное в обычном тексте. И распознаётся эта зашифрованная мысль в сознании отнюдь не формально-графически (в чём особо преуспели математики – специалисты по теории формального вывода, а также конструкторы кибернетических устройств), а исключительно по смыслу (маститые писатели умеют в одном контексте передавать сразу несколько смыслов сказанного, как бы «между строк»). Более того, зачастую высказываются именно для того, чтобы скрыть свои подлинные мысли (намерения или проделки). К примеру, смысл фразы, применённой в качестве метафоры (либо с использованием жаргонных слов, специфических терминов, которые не являются общеупотребительными), но в неадекватной ситуации, зачастую оказывается недоступен для понимания. Причём всякое опредмечивание мысли есть именно её зашифровывание в языковую (или иную) информацию, а всякое распредмечивание языковой (или иной) информации есть расшифровывание мысли, переданной при помощи языка (или иных средств).

«Специфичность человеческого осмысления действительности состоит в том, что смысловая структура, вырабатываемая человеком, обладает социальным, надындивидуальным значением (смыслом), опосредствующим его отношение к действительности. В этом социальном значении отражается знание о ней с той степенью полноты, которая доступна обществу на данном этапе его развития. Социальные значения реализуются как определённые функции, выполняемые элементами культуры в конкретных видах деятельности. Поэтому механизмы формирования смысла и понимания многообразны, как многообразна человеческая практика, производящая и использующая ценности.

Социальные значения есть система связей и функций элементов культуры в контексте социальной деятельности. Этот контекст – «ситуация деятельности» и воссоздаётся человеком в процессе осмысления знака (явления, орудия, текста и т.д.), усвоения его социального значения. Процесс такого осмысления, по сути дела, есть процесс воссоздания культурной деятельности, связанной с данным знаком, осознание его «сделанности».

С этой точки зрения понимание есть конструктивный процесс». (С. С. Гусев, Г. Л. Тульчинский. Проблема понимания в философии. Москва, Политиздат, 1985, С. 52—53).

В математической логике и семиотике под смыслом понимается тот способ, каким знак «сам указывает» на своё значение. Но такое весьма узкое понимание смысла продиктовано сугубо утилитарным математическим термином «смысл», не имеющим отношения к реальному мышлению. В учебнике традиционной логики В. Ф. Асмуса значение слова (лексическое значение) определяется как совокупность признаков, связываемая с определённым звуковым комплексом. Это вполне согласуется с современным пониманием процессов восприятия и связанных с ними процессов ассоциативного мышления (см. выше). Смысл же определяется отношением данной совокупности признаков (содержания) к общественной практике.

«Интересно» в этом отношении традиционное для отечественной психологи и педагогики понимание знания, умения и навыка. Знание понимается как простая осведомлённость о чём-либо. Навык – как доведённая до автоматизма сравнительно простая трудовая (или иная – спортивная, например) операция. Умение – как совокупность навыков, выполняемых осознанно и последовательно на основании знания. Таким образом, умение «оказывается» более высокой степенью образованности, нежели знание.

Но такое упрощённое понимание знания не согласуется со смыслом, который приобретает знание в качестве продукта общественной деятельности людей. «Сделанность» (орудийность, технологичность) знания уже предполагает некоторое умение в качестве части своего содержания. Всякая система субъективной реальности есть отражение индивидуального опыта продуктивной общественной деятельности. «Субъект лишь тогда действительно знает сущность предмета, когда способен его произвести, сделать сам (В противном случае, как и животное, он довольствуется общим представлением, схватывающим внешние признаки). (С. Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни. Владивосток, Дальнаука, 1992, стр. 58).

Ведь уже на первом этапе познания – в процессе восприятия человека «неизбежно участвуют наряду с рецепторными также и эффекторные, двигательные компоненты, которые на первых этапах формирования перцепторного действия выступают в развёрнутом виде, а затем принимают свёрнутый характер». (А. Р. Лурия. Основы нейропсихологии. Издательство Московского университета, 1973, стр. 231).

Именно в продуктивной общественной деятельности (пусть даже воображаемой, на основе части имеющегося и вновь приобретённого «чисто» теоретического знания) достигается понимание того, что может быть выражено в зашифрованной языковой информации (поскольку в последней не может быть выражено ничего, кроме содержания всё той же продуктивной общественной деятельности). «Знание» без умения – это начётничество. Весьма показательно, кстати, хорошо известное утверждение Гегеля о том, что теория (объективное знание) только тогда достигает своей зрелости, когда становится способной «снять» себя в метод (объективное умение).

Столь же «интересны» в этом отношении попытки некоторых педагогов воспитать высоконравственную личность, ограничиваясь чисто «теоретическим» подходом к делу – зачитыванием (для последующего зазубривания) из словарей и учебников формальных определений моральных категорий и норм. Такая «мораль», не связанная с повседневным нравственным упражнением, изначально лишена смысла (хотя формально имеет значение – лексическое значение), поскольку оторвана от личного участия слушателей в общественной материальной и духовной деятельности. И наоборот, «человек лишь в той мере способен осознавать содержание своей жизни, в какой его жизнедеятельность имеет внутреннюю завершённость, сделана им самим». (С. Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни. Владивосток, Дальнаука, 1992, стр. 59).

Процессы распредмечивания, опредмечивания и все остальные вышеназванные операции мышления – суть умственные действия, то есть, с точки зрения формальных отношений мышления – это умозаключения. Об особенностях этих умозаключений будет сказано в дальнейшем. Здесь же отметим ещё один феномен, вытекающий из относительной независимости мышления и языка.

«Любой сознательный акт жизни, помимо внешней цели, направленной на удовлетворение некой потребности, имеет и внутреннюю завершённость тем, что достигнутое изменение положения вещей изменяет содержание самой этой деятельности (и самого субъекта), которая породила данный результат. Именно этот феномен связан со странной, на первый взгляд, чертой всех разновидностей деятельности: каждая из них как бы совершается для себя самой (как игра), вне какой-либо внешней целесообразности, служит „самовыражению“ субъекта». (Там же, стр. 59).

Таким образом, каждый, кто передаёт какое-либо сообщение, передаёт его не столько для другого, сколько для себя. В этой связи успех социальной коммуникации во многом зависит от одинакового понятийного понимания (практически недостижимого равенства объёмов и содержаний) переданного и полученного знания, зашифрованного в языковой (и иной) информации. Проблема заключается в том, что индивидуальный социальный опыт у всех людей практически разный – отсюда и возможное разное толкование распредмеченной информации (самый простой пример – эквивокация), что приводит к взаимному непониманию и нарушению социальной коммуникации.

Особенно это касается проблемы одинакового осмысления общих понятий (а таких в любой фразе – подавляющее большинство, поэтому практически любая произвольно сказанная фраза оказывается «недоопределённой»), поскольку «одно и то же может быть и тем, и другим и даже в одно и то же время, если оно взято как общее». (Аристотель. Сочинения, том 1. Москва, «Мысль», 1976, стр. 271).

С чисто формальной стороны, с этой проблемой, казалось бы, справиться довольно легко – путь её решения указывает сам великий основоположник логики:

«Несомненно, что те, кто намерен участвовать в беседе, должны сколько-нибудь понимать друг друга. Если это не достигается, то как можно беседовать друг с другом? Поэтому каждое слово должно быть понято и обозначать что-то, и именно не многое, а только одно; если же оно имеет несколько значений, то надо разъяснить, в каком именно оно употребляется». (Там же, стр. 279 – 280).

В действительности, однако, дело обстоит намного сложнее. Вопрос – что и для кого следует разъяснять? – не будет даже поставлен, пока мы не столкнёмся с непониманием. И только тогда конструктивная (либо иная) коммуникация на время прекращается до выяснения соответствия смыслов переданного и полученного сообщений. Но эту закономерность мы наблюдаем буквально на каждом шагу, поскольку чаще всего даже при одном значении разные люди имеют в виду разный смысл – означаемое одинаково осмысливается по-разному. В этом – не просто относительная независимость и самостоятельность, но извечное противоречие мышления и языка.

«Но не менее реально и стремление низвести другого человека до объекта и это стремление вырастает не столько из сознательного намерения, сколько из-за самой диалектики деятельности, того, что она одновременно и предметна и орудийна. Допустим, я слышу речь другого человека. Его слово всегда презентирует мне чужую мысль, с одной стороны, и некую предметность, с другой (то, о чём идёт речь – таким предметом может быть и тело другого). В зависимости от того, что меня больше интересует – мысль другого или предмет разговора, я буду существенно по-разному воспринимать ситуацию. В идеале существует некое равновесие мотивов, но чтобы сохранить это равновесие, нужно быть в постоянной духовной работе (собственным субъективным усилием заполнять операционально-предметное пространство орудийного действия – согласно общему принципу), а чисто практически это трудно, наше внимание соскальзывает либо в одну, либо в другую сторону». (