Логика и философия интеллекта. Издание второе, дополненное и переработанное

Исходными импульсами, запускающими процесс поиска адекватных ассоциаций (представлений), являются воспринимаемые отдельные признаки отражаемого объекта, которые в данных умственных действиях играют роль «сходных», а все остальные признаки «всплывающих» ассоциаций оказываются «переносимыми». Таким образом, изначально умственные действия процесса восприятия напоминают традуктивные умозаключения по аналогии. Тем не менее, логические схемы описываемых здесь умозаключений отличаются от «классической» аналогии.

⠀

Воспринимаемый объект N имеет признак X.

Признак X присущ воспринятому ранее и запомненному предмету A.

_____________________________________________________

Воспринимаемый объект N есть предмет A.

⠀

Воспринятому ранее и запомненному предмету А, кроме признака X, присущи также признаки Y, Z (и др.).

Воспринимаемому объекту N не присущи признаки Y, Z (и др.).

_____________________________________________________

Воспринимаемый объект N не есть предмет A.

⠀

Воспринимаемый объект N имеет признак X.

Признак X присущ воспринятым ранее и запомненным предметам A и B.

Воспринимаемый объект N может быть предметом А или В.

Воспринимаемый объект N не есть предмет A.

_____________________________________________________

Воспринимаемый объект N есть предмет B.

⠀

Далее может оказаться, к примеру, что предмету B присущ также признак Y, но не присущ признак Z… Вариантов очень много. Главной «движущей силой» процесса их перебора оказывается противоречие – перебор вариантов соответствия комплексного образа воспринимаемому предмету продолжается вплоть до полного соответствия содержания (сочетания множества признаков) образа предмета содержанию самого предмета, то есть до полного снятия противоречия формальным тождеством (в идеале – все признаки совпадают). В итоге данное умозаключение оказывается экзистенциальным, поскольку позволяет субъекту судить о наличии конкретного предмета вне его Я, то есть объективно.

Таким образом, познание никогда не бывает только чувственным – оно с самого начала оказывается также и рациональным. Причём это не простое копирование («фотографирование») объективного в субъективном, а активное взаимодействие Я и не-Я. Однако на данном этапе оно остаётся рассудочным (и в таком качестве вполне доступно животным, обладающим психикой). В результате процессов восприятия в нашей голове возникает идеальный образ объективной действительности – её «картина».

По этому поводу Л. Витгенштейн (в своём раннем Логико-философском трактате) говорит: «Чтобы узнать, истинна или ложна картина, её нужно сопоставить с действительностью. Из картины самой по себе нельзя узнать, истинна она или ложна». (5, стр. 10).

Благие пожелания, но не осуществимые. Мы не видим и никогда не увидим действительность, не опосредованную нашими органами ощущений и последующими умозаключениями восприятия, – она так и останется «вещью в себе». Чтобы удостовериться в истинности нашей «картины», мы можем лишь посмотреть на мир под другим углом и с иной точки зрения, получив, таким образом, несколько иную «картину». И тогда у нас появится возможность сравнить между собой обе «картины», в результате чего мы делаем другие умозаключения. Но это уже не простое созерцание, а активная предметно-практическая деятельность по освоению действительности в процессе её преобразования, свойственная исключительно человеку.

Эта специфически человеческая деятельность сопровождается особым человеческим мышлением, которое, в отличие от простого восприятия, характеризуется выходом на новый, разумный уровень. Об этом – в дальнейшем.

ОБ ИНФОРМАЦИИ

Знание и информацию многие считают синонимами. Тем не менее, различие этих двух понятий лежит буквально на поверхности: в мире есть много информации, о которой лично я ничего не знаю. Однако это – всего лишь поверхностное различие, не дающее представления о фундаментальном, сущностном различии (к примеру, неизвестная пока информация может стать известной мне, и тогда она превратится в моё знание). К тому же само слово «информация» многозначно, и для дальнейшего исследования проблемы необходимо чётко определиться, какое именно значение мы будем иметь в виду.

Латинское слово «informatio» в переводе на русский язык означает сообщение о чём-либо, осведомление, изложение, разъяснение. В широком общепринятом смысле информация – это любые сведения о чём угодно (именно так, к примеру, понимаются средства массовой информации). И здесь, действительно, любая информация есть синоним потенциального знания.

Современное научное понятие информации отличается от общепринятого в широком смысле, хотя и оно неоднозначно. Различают внутреннюю, или структурную, информацию (как меру организации системы) и внешнюю, или относительную, информацию (как степень воздействия одной системы на другую или одного процесса на другой).

По-видимому, общим в обоих случаях является то, что понятие информации отвлекается (абстрагируется) от качественных особенностей систем или процессов и даёт возможность описывать собственно процесс управления как внутренним состоянием системы, так и воздействием одной (управляющей) системы на другую (управляемую). Такое описание осуществляется при помощи абстрактных символов – знаков, замещающих те или иные реальные управляющие материально-энергетические воздействия, каждое из которых имеет свои качественные особенности. В сущности (с точки зрения абстрактного формально-знакового описания), управление внутренним состоянием системы и управление воздействием одной системы на другую – одно и то же. В первом случае внутри системы должна образоваться управляющая подсистема, при этом остальные элементы системы превращаются в управляемую подсистему; во втором – обе взаимодействующие системы складываются (интегрируются) в своём взаимодействии в единую систему, в которой обе исходные системы оказываются её подсистемами – управляющей и управляемой.

В любом случае описание управляющего воздействия происходит при помощи абстрактных знаков, которые могут иметь одно и то же символическое значение, но совершенно разный материальный субстрат. Так, осмысленная передача социальной информации может осуществляться как устно, посредством речи, т.е. звуковых колебаний, переданных воздушной средой, так и письменно, т.е. при помощи графических символов на бумаге (либо на экране монитора, а также при посредстве других материальных носителей), замещающих осмысливаемый комплекс звуковых колебаний. И если человек, воспринимающий данную социальную информацию, не страдает какими-либо физиологическими расстройствами, он воспринимает оба вида социальной информации одинаково, понимая, что оба материальных субстрата несут в себе в сущности одну и ту же абстрактную информацию, т.е. предназначены для одного и того же информационного воздействия.

С этой точки зрения под информационным процессом «понимается такое отражение, в котором отражаемая структура способна быть инвариантной по отношению к своему материальному носителю, т.е. она способна сохраняться и воспроизводиться без существенного изменения в самых различных материальных субстратах. Отсюда информационный процесс можно определить как своеобразное движение инвариантной структуры в материальных носителях различной природы, а информацию представить в качестве инвариантной структуры, циркулирующей по каналам связи». (А. Н. Арлычев. Саморегуляция, деятельность, сознание. Санкт-Петербург, «Наука», 1992, стр. 22).

Коренное отличие знания от информации – его особая логическая структура: объём и содержание понятия. Если мы полностью познали объём и содержание понятия о предмете, то нам больше нечего познавать относительно этого предмета (идеал, который как бы маячит на горизонте и «ведёт себя» как собственно горизонт: чем ближе, как нам кажется, мы к нему приближаемся, тем дальше он отступает).

Информация, как упорядоченный поток знаков, также имеет свою специфическую логическую структуру. Её исследованием занимаются лингвистика, семиотика, теория формального вывода (раздел математической логики). Относительная самостоятельность информации по отношению к знанию (относительная независимость языка от мышления) будет рассмотрена ниже.

Здесь же необходимо ещё раз подчеркнуть внутреннюю противоречивость любой информации. С одной стороны, знак, как элементарный носитель единицы информации, есть некая абстракция, безразличная к своему материальному носителю. Но с другой стороны, передача информационного знака, то есть абстракции как таковой, невозможна вне своего носителя – конкретного материального субстрата. Одна и та же информация может быть передана посредством разных материальных носителей, равно как один и тот же материальный носитель может передавать разную информацию.

Вопрос о единице «человеческой» информации чрезвычайно сложен. В научной литературе встречаются разные мнения на этот счёт. Однако все они привязывают единицу информации к воображаемой единице мышления, выражаемого посредством языка (слово, предложение, контекст и т.п.). Ошибочность данной точки зрения станет очевидной из обещанного рассмотрения относительной независимости языка и мышления.

По-видимому, правильнее было бы подходить к этому вопросу с физико-физиологической точки зрения, исходя из рассмотренных выше процессов восприятия. Взаимодействие между нейронами осуществляется дискретно посредством единичных синапсов, каждый из которых можно было бы принять за единицу внутренней информации (один бит – в этом отношении наш мозг можно было бы уподобить техническим устройствам, действующим по цифровой технологии, а сменяющиеся ассоциации – информационным сетям).

Однако это было бы возможно при условии математического равенства соответствующих параметров всех синапсов между всеми парами нейронов. Добавим к этому, что разные нейроны отличаются по величине и форме и имеют разные по длине аксоны, через которые передаются нервные импульсы. Сам процесс передачи нервных импульсов не подобен передаче электрических импульсов посредством свободных электронов в металлических проводниках, а представляет собой многочисленные серии химических реакций, идущих последовательно как бы по спирали от середины аксона к его периферии и обратно. Кроме того, необходимо учитывать качественную разнородность синапсов, осуществляемых в процессе анализа восприятия в первичных зонах коры головного мозга. Кроме всего сказанного, необходимо учитывать качественное отличие внутренней информации (множество синапсов) от внешней (физическое воздействие внешней и внутренней среды организма на рецепторы в процессе ощущений). Ко всему следует добавить, что любое единичное информационное воздействие на нейрон вызывает «единичное» (говоря условно) качественное изменение его химического состава – память о воздействии, которая с течением времени (при отсутствии аналогичных «подтверждающих» воздействий) может «стираться».

Вопрос этот пока остаётся открытым.

Для уточнения позиции относительно понятия информации (несколько забегая вперёд) позволю себе воспользоваться фрагментами доклада Д. И. Дубровского, сделанного 30 мая 2007 года в ходе междисциплинарного научно-теоретического семинара «Философско-методологические проблемы искусственного интеллекта» (точнее, фрагментами его статьи «Зачем субъективная реальность или „Почему информационные процессы не идут в темноте?“ (ответ Д. Чалмерсу)», «прикреплённой» к электронной версии доклада). Д. И. Дубровский пишет:

«Как известно, имеются два основных подхода к определению сферы существования информационных процессов и соответственно к истолкованию понятия информации. Первый из них предполагает, что информационные процессы – фундаментальное свойство объективной действительности, физического мира, что информация присуща всем материальным объектам (такой подход часто называют атрибутивным). Второй подход ограничивает сферу информационных процессов и применимости понятия информации лишь к самоорганизующимся системам, начиная с биологических (этот подход именуется обычно функциональным). В первом случае информации можно приписывать лишь синтаксические характеристики, во втором – также семантические и прагматические, что позволяет объяснять процессы эффективного управления, саморегуляции, активного действия, присущие биологическим и социальным системам (включая технические, поскольку они создаются и контролируются человеком)».

Д. И. Дубровский недвусмысленно объявляет себя сторонником функционального подхода. Я придерживаюсь той же позиции.

Философия мышления человека

Разумеется, способностью мыслить обладает не только человек. Но мы будем говорить именно о человеческом мышлении, изредка сравнивая его с мышлением высших животных. При этом следует всегда иметь в виду, что мышление не существует само по себе, без человеческой деятельности и без поведенческих реакций. Однако ни сама деятельность, ни поведенческие реакции (ни даже «простые» психические функции, такие как, например, восприятие, память и др. – как мы убедились выше) не обходятся без умственных действий, то есть без мышления. Более того, в своих поведенческих реакциях человек почти ничем не отличается от животных, за исключением разве того, что его собственно человеческое поведение имеет социально-культурное происхождение, то есть воспитание (у домашних животных, кстати, – тоже).

МЫШЛЕНИЕ И ЯЗЫК, ОБЩЕНИЕ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Знание справедливо считается, с одной стороны, продуктом общественной материальной и духовной деятельности людей, а с другой стороны, – идеальным выражением в знаковой форме объективных свойств и связей мира, природного и общественного (см. Философский словарь. Москва, Политиздат, 1987). Таким образом, во-первых, в ходе материальной и духовной общественной деятельности люди познают объективные свойства и связи природного и общественного мира, и, во-вторых, люди выражают это приобретённое знание идеально в знаковой форме. Знание, само являясь идеальным отражением познанной действительности, не тождественно идеальной форме своего выражения.

Любое знание представляет собой часть общественного сознания.

«Содержание общественного сознания чрезвычайно многообразно, и оно включает как общечеловеческие компоненты (логические, лингвистические, математические правила, так называемые простые нормы морали и справедливости, общепризнанные художественные ценности и т.д.), так и классовые, национальные, профессиональные и т. п. Естественно, что ни одно отдельно взятое индивидуальное сознание не вмещает всего этого содержательного разнообразия, значительная часть которого к тому же представляет собой взаимоисключающие идеи, взгляды, концепции, ценностные установки». (Д. И. Дубровский. Проблема идеального. Москва, «Мысль», 1983, стр. 158).

С другой стороны, «нет общественного сознания, которое существовало бы вне и помимо множества индивидуальных сознаний». (Там же, стр. 159).

Прежде всего, здесь следует обратить внимание на то, что, говоря в данном контексте об индивидуальном сознании, мы имеем в виду так называемое содержание сознания – специфический устоявшийся термин, отнюдь не тождественный собственно феномену сознания (об этом – в дальнейшем).

Приобретение, передача, хранение и развитие знания суть результат совместной деятельности миллиардов людей. При этом каждая индивидуальная деятельность оказывается общественной деятельностью, а каждое индивидуальное знание – общественным знанием.

Передача знания от одного человека к другому осуществляется при помощи универсального орудия общения – языка. И в этом состоит принципиальное отличие социальности человека от социальности животных, которые ведь тоже пользуются своим «языком».

Иногда мы говорим, что язык есть средство общения. Но это означает лишь то, что общение возможно посредством языка. Однако при этом следует иметь в виду, что общении посредством языка возможно только в том случае, когда язык применяется в качестве орудия (а не собственно средства) общения. Собственно же средством общения выступает материальная среда, в которой языковые информационные знаки в качестве орудийных оставляют свои следы, тем самым изменяя эту материальную среду (процесс опредмечивания).

Дело в том, что «субъект-субъектное отношение мы рассматриваем принципиально как орудийно опосредованное или конституированное культурным орудием деятельности. Следует заметить, что любой исследователь проблем общения не может не признавать наличия культурных средств общения (бесспорным, например, является наличие языка), но никто не выходит за рамки логики бинарной оппозиции в принципиальном плане. В точном значении субъект-субъектное отношение – это отношение одного животного к другому. Общение сознательных субъектов по своей фундаментальной онтологической определённости имеет опосредованную структуру. Люди на самом деле редуцируют своё поведение к животному, когда элиминируют культурное опосредование своего взаимодействия.

Здесь мы опять-таки исходим из того фактического положения вещей, что сознание другого субъекта может быть дано мне только в форме некоторой общезначимой (имеющей общий смысл) предметности: в виде слова, жеста, интонации – Его произведения. Это есть условие, без которого нет межличностного отношения (общения)». (С. Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни. Владивосток, Дальнаука, 1992, стр. 51).

Остальные указанные процессы – приобретение, хранение и развитие каждого индивидуального знания – осуществляются в процессе мышления, включённого в общественную трудовую деятельность человека. Таким образом, если язык есть орудие информационного общения (социальной коммуникации), то мышление есть средство обработки получаемой информации и превращения её в своё новое знание (изменение, духовное обогащение своей субъективной реальности), хранения вновь поступившего знания в совокупности с имеющимся, затем превращения какой-то определённой части своего знания в передаваемую информацию.

Обработка получаемой информации начинается с отделения идеальной знаковой формы от её материального носителя – процесс распредмечивания. Индивидуальное знание существует отнюдь не в виде разрозненных сведений – отдельных элементов объёма и содержания понятия. Знание есть система этих элементов. Причём новое знание должно либо влиться в уже готовую систему и просто дополнить её, либо преобразовать все имеющиеся элементы в новую систему субъективной реальности. В последнем случае мышление с необходимостью должно столкнуться с противоречием и преодолеть внутренний конфликт между старыми представлениями и новыми познанными фактами, не соответствующими этим старым представлениям (подробнее об этом – в дальнейшем). Иначе новая информация в целом останется нерасшифрованной (хотя отдельные слова будут понятны) и не превратится в новое знание – так, к сожалению, бывает очень часто. Превращение же части своего знания в передаваемую информацию заканчивается воплощением идеальной знаковой формы в материальный носитель – процесс опредмечивания.

Очень многие ошибочно полагают, будто мышление невозможно без языка, поскольку последний непосредственно связан с мышлением (и при этом обычно ссылаются на феномен формирования и дальнейшего функционирования так называемой свёрнутой речи – этот феномен будет рассмотрен в дальнейшем). Однако анализ языка (грамматический, лингвистический, филологический, этимологический и т.д.) ничего не даёт в понимании логики мышления. Тем более ничего не даёт в этом отношении так называемый формально-графический анализ искусственных языков, используемый математиками для так называемого «машинного мышления».

«Одним из следствий тезиса о неразрывном единстве мышления и языка является мнение, будто критерием владения понятием вещи служит способность дать ей вербальное определение, правильное с формально-логической точки зрения. Если, однако, обратиться к сфере бытийных орудийных навыков человека, то легко убедиться, что на деле субъект вполне владеет сущностью орудия, но правильного определения ему дать не может. Специальные исследования показали, что даже взрослые люди без специального обучения очень слабо владеют навыками вербально-логического определения понятия… С другой стороны, можно вполне уверенно утверждать, что даже маленькие дети, ещё плохо владеющие языком, обладают понятием таких предметов, как нож, ложка, стул и пр.». (Там же, стр. 69).

Следовательно, уже малые дети хорошо представляют себе всё известное им богатство содержания понятия о тех предметах, которыми научились правильно пользоваться. Кроме того, хорошо известно, что болтливость, которой страдают некоторые люди (порой, начиная с детского возраста), никак не характеризует их мышление.

«Язык, безусловно, есть самое мощное конструктивное орудие сознательной деятельности, наиболее широко раскрывающее перспективы становления Бытия, его потаённые возможности, но именно как орудие конструктивной работы сознания язык не может быть понят из себя самого. Следует взглянуть на фактическое положение вещей, которое состоит в том, что членораздельная речь не могла появиться ранее 50 тыс. лет тому назад (что установлено палеоантропологическими изысканиями), а деятельность по производству и использованию орудий насчитывает по меньшей мере полуторамиллионную историю». (Там же, стр. 13 – 14).

Примерно 50 тыс. лет – таков археологический возраст находок скелетов древних людей, уже имевших форму черепа, сходную с формой черепа современного человека. У них уже был чётко выражен подбородок. Именно такое строение позволяет так располагать голосовые связки, чтобы производить собственно человеческую артикуляцию. У более древних гоминид форма черепа напоминала скорее обезьянью, нежели человеческую – чисто физиологически чёткое и членораздельное произнесение звуков человеческой речи с такой формой черепа невозможно.

С. Е. Ячин напоминает нам, что «деятельность по производству и использованию орудий насчитывает по меньшей мере полуторамиллионную историю». Насколько мне известно, последние археологические данные свидетельствуют даже о намного более ранней – о трёхмиллионнолетней истории сознательной целеполагающей деятельности первобытного человека, ещё не знавшего членораздельной речи.

Несомненно то, что данный исторический факт есть убедительнейшее свидетельство того, что собственно человеческое мышление своим происхождением отнюдь не обязано языку. Наоборот, язык в качестве орудия общения людей возник намного позже в ходе, с одной стороны, усложнения структуры человеческой общественной деятельности и структуры самого человеческого общества и, с другой стороны, продолжавшейся биологической эволюции человеческого организма. Оба этих фактора, взаимовлияя друг на друга, взаимообусловливая друг друга, и привели, в конце концов, к возникновению языка общения.

Одно и то же знание можно передать разной информацией, – к примеру, на разных языках. Даже на одном языке одну и ту же мысль словесно-фразеологически можно выразить по-разному, практически бесконечно многообразно (каждый человек обладает сугубо индивидуальным стилем выражения своих мыслей). Причём одно и то же слово (казалось бы, единое информационное имя одного и того же понятия) в разных фразеологических оборотах («языковых играх», как говорит Витгенштейн в своих «Философских исследованиях») может иметь совершенно разное значение (к примеру, омоним – одно имя разных понятий). И многие знают, как порой бывает трудно (а то и невозможно в принципе) передать какую-либо мысль – буквально «нет слов»:

«В свидетели утверждения, что связь мышления с предметно-практическим действием более фундаментальна, чем связь его с языком, можно взять и интроспективный опыт каждого человека. Выполнение простых работ, которое требует тем не менее изощрённых истинно человеческих навыков (любая ремесленная профессия), не сопровождается вербальной рефлексией. Если человек и думает о чём-то постороннем, когда занят столярным делом, то только тогда, когда совершает привычные операции. Решение же творческих предметных задач (какую форму придать этой детали, допустим) осуществляется непосредственно, без речевого сопровождения. Станет ли кто-нибудь утверждать, что такие практические дела не требуют сознания, что эта деятельность не носит осознанного характера?» (Там же, стр. 73).