Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм.

– Ошибка? – тихо, угрожающе переспросил полковник, выпрямляясь во весь рост. – Вы, гауптман, учите меня, ветерана Вердена, наводить мосты? Вы хоть порох нюхали?

– Я учу вас физике и сопромату, – Клаус подошел к столу вплотную, бесцеремонно отодвинул ошарашенного майора плечом и положил палец на карту, прямо в синюю ленту лимана. – Посмотрите на профиль дна. Вы используете стандартные таблицы вермахта для твердых грунтов. Но здесь – ил. Глубина ила в этом месте – до трех-четырех метров. Это жидкая грязь. Ваши сваи и якоря уйдут в него, как в масло, и не найдут точки опоры. Танк Pz.IV весит двадцать пять тонн. Вибрация при движении колонны создаст резонанс. Ил начнет вести себя как жидкость. Мост не просто просядет. Он перевернется вместе с танками. И вы потеряете переправу на неделю.

Клаус достал из планшета свой чертеж – тот самый, что набросал в грузовике на коленке. Лист миллиметровки был заполнен аккуратными, чертежными линиями и формулами.

– Вот расчет нагрузок на грунт. А вот решение. Вам не нужны понтоны. Вам не нужны сваи. Вам нужны фашины. Огромные вязанки из лозы, камыша и веток, пересыпанные землей и песком. Гать. Старый римский способ, которым пользовались легионы Цезаря. Это распределит нагрузку по поверхности ила, как снегоступ распределяет вес человека по снегу. Дешево, быстро и надежно. Материала вокруг – море. Камыш в плавнях стоит стеной, вязальной проволоки на складах полно.

Полковник взял чертеж. Руки у него были большие, крестьянские. Он смотрел на схему долго, хмуря густые брови, шевеля губами, перепроверяя цифры. Расчеты были безупречны. Почерк – каллиграфический, академический. Схема – произведение инженерного искусства.

– Фашины… – пробормотал он, поднимая глаза. В них больше не было гнева, только профессиональный интерес. – Мы делали так в Польше, на болотах Припяти. Но здесь… Вы уверены в расчетах плотности грунта? Откуда данные?

– Абсолютно. Я изучал геологию этого региона в Берлинском университете еще до войны. Писал работу по осадочным породам Причерноморья.

Это была ложь. Чистая, рафинированная ложь. Он изучал геологию и карты грунтов в Google Earth и открытых архивах вермахта в 2023 году, готовясь к фестивалю. Но проверить это здесь и сейчас было невозможно.

Полковник посмотрел на него в упор.

– Вы рискуете, гауптман. Если это сработает, я лично выпишу вам новые документы взамен сгоревших, дам лучшее обмундирование и напишу представление к награде. Если нет – вы пойдете под трибунал вместе с майором за срыв наступления. И я прослежу, чтобы вас расстреляли.

– Справедливо, – кивнул Клаус, не дрогнув ни одним мускулом лица. – Дайте мне роту саперов, грузовики для подвоза грунта и шесть часов времени. Танки пройдут. Я лично поведу головную машину.

Работа закипела. Клаус, сняв китель и закатав рукава белоснежной (пока еще) рубашки, лично руководил процессом. Он не кричал, не махал руками, не ругался матом, как местные офицеры. Он отдавал короткие, точные, математически выверенные команды, которые выполнялись бегом. Саперы, привыкшие к бестолковой суете, видя перед собой офицера, который не боится грязи, лезет в воду с линейкой и точно знает, что делает, работали с удвоенной энергией. Это был «немецкий порядок» в действии.

Они вязали огромные, трехметровые пучки камыша, укладывали их слоями крест-накрест, пересыпали землей, трамбовали бревнами. Получалась пружинящая, но прочная дорога, плавающая поверх бездонного болота.К утру, когда туман начал рассеиваться над лиманом, гать была готова. Она выглядела ненадежной, зыбкой полосой грязи и веток, уходящей в воду.

Первый танк подошел к переправе с опаской. Командир машины высунулся из люка, глядя на конструкцию с откровенным недоверием и страхом.

– Vorwärts! (Вперед!) – махнул рукой Клаус, стоя по колено в ледяной воде у самого края гати, держа руку на тросе ограждения.

Танк рыкнул двигателем, выпустил облако сизого дыма и двинулся. Гать прогнулась под многотонной тяжестью, вода выступила сквозь камыш, но фашины держали. Гусеницы вцепились в настил, не разрывая его. Машина прошла, качаясь, как на волнах, но не утонула. За ней пошла вторая, третья. Колонна двигалась.

Полковник Мюллер наблюдал за этим с берега, покусывая погасшую сигару.

– Teufelskerl! (Чертов парень!) – сказал он с восхищением своему адъютанту. – Он спас мою задницу и погоны. Выясните, кто он на самом деле, но пока – дайте ему все, что он попросит.

Вечером в штабе был ужин. Клаус сидел за длинным столом, отмытый от болотной грязи, в свежей рубашке (которую ему «организовал» восхищенный его работой каптер). Он ел гуляш из котелка, который казался божественным после суток голода, и слушал разговоры.

Офицеры, расслабленные шнапсом и удачным днем, обсуждали русских.

– Они дерутся как фанатики, эти иваны, – говорил седой майор-пехотинец, наливая себе еще. – Вчера под Дальником мы накрыли их окопы тяжелыми минометами. Перепахали все. Думали – всё, там только фарш остался. Пошли в атаку цепью, в рост. А они встали! Встали из-под земли и пошли в штыковую! В тельняшках, без касок, с лопатками! Черные дьяволы. Мы отошли. Потеряли двадцать человек.

– Это большевистская пропаганда и действие комиссаров, – возразил молодой, прыщавый лейтенант СС, сидевший в углу отдельно от армейских. – Комиссары гонят их пулеметами в спину, заградотряды. Они боятся своих больше, чем нас. Это рабы.

– Не говори ерунды, Курт, ты пороха не нюхал, – жестко осадил его майор. – Я видел их лица в прицел. Там нет страха. Там только злость. Холодная, звериная злость. Они защищают свою нору.

Клаус молчал, медленно пережевывая мясо. Он знал, что майор прав. Он знал, кто такой Виктор Волков. И он понимал, что русские дерутся не за Сталина, а за выживание. Это была не идеология, это была биология.

После ужина полковник Мюллер пригласил его в свой кабинет, где на столе стояла бутылка французского коньяка.

– Вот ваши документы, фон Штайнер. Временное удостоверение личности офицера, прикомандированного к штабу. Запрос в Берлин я отправил, но вы же знаете нашу бюрократию – пока ответа нет. Вы официально зачислены в мой штаб как Sonderführer (зондерфюрер – специалист) с правами гауптмана.

– Спасибо, герр оберст. Служу Германии.

– У меня есть для вас задача. Более сложная, чем болото. И более важная.

Полковник подошел к карте на стене. Одесса была обведена жирным красным карандашом, словно мишень.

– Мы не можем взять город с ходу. Румыны выдохлись, их 4-я армия истекает кровью. Мы несем неоправданные потери. Русские береговые батареи не дают подойти нашему флоту, их десанты терзают фланги, как волки овец. Нам нужно заткнуть им глотку.

Он ткнул толстым пальцем в точку на побережье, восточнее города.

– Григорьевка. Там стоит русская батарея 152-миллиметровых орудий. Она простреливает весь сектор, мешает продвижению. Скоро туда прибудет наша тяжелая артиллерия – мортиры 210-мм «Mörser 18». Ваша задача – выехать на место и подготовить позиции для этих монстров. Бетон, капониры, сектора обстрела, маскировка. Эти пушки должны снести Одессу в море, разрушить порт и заставить их капитулировать. Вы меня поняли?

Клаус смотрел на карту. Григорьевка. Сентябрь 1941 года. В памяти, тренированной на даты и события, всплыла цифра. 22 сентября. Григорьевский десант. Одна из самых успешных операций Черноморского флота. Русские высадятся именно там. Именно там, где он должен строить укрепления.

– Я понял, герр оберст. Позиции будут готовы. Но…

– Что «но», Штайнер? Опять ваша физика?

– Нет. Тактика. Я рекомендую усилить охранение батареи со стороны моря. Не просто пехотой. Дзотами, пулеметными гнездами, направленными на пляж. И минными полями по урезу воды. Русские могут попытаться ударить с моря, высадить десант, чтобы уничтожить батарею. Это логично.

Полковник рассмеялся, наливая коньяк.

– С моря? В такой шторм? У них нет десантных кораблей, только старые баржи и лоханки. Они не пройдут через минные заграждения флота. Они не самоубийцы.

«Они хуже, – подумал Клаус, принимая бокал. – Они русские.».

– Инженер должен предусматривать все риски, даже самые безумные, герр оберст, – сухо ответил он. – Я подготовлю проект укреплений по классу «Festung» (Крепость). Круговая оборона.

– Действуйте, Штайнер. У вас карт-бланш. Но помните: пушки должны заговорить через три дня.

Клаус вышел из штаба в прохладную, звездную ночь. Он закурил, глядя на Южный Крест. Он стал частью машины. Он смазал шестеренку, которая должна раздавить тысячи людей. Но у него была цель. Он спасет своих солдат. Он построит такие бункеры, в которых выживут простые немецкие парни – Гансы, Фрицы, такие же, как тот чумазый водитель, который вез его сюда. Он не даст им умереть из-за глупости генералов, амбиций фюрера и русского «авось». Он сделает войну технологичной, предсказуемой и… безопасной для своих. Насколько это возможно.

А для этого нужно играть по правилам этого времени. Он достал блокнот и при свете зажигалки начал набрасывать схему обороны Григорьевки. Он знал, откуда придут русские. И первый ход за ним.

Глава 3. Пляж мертвецов.

«Кюбельваген» штабного цвета, подскакивая на ухабах разбитой грейдерной дороги, с трудом пробирался сквозь клубы едкой лессовой пыли к побережью. Клаус фон Штайнер сидел на переднем сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в железную ручку двери так, что костяшки просвечивали сквозь кожу. Каждый удар жесткой военной подвески отдавался в позвоночнике тупым эхом, но лицо гауптмана оставалось непроницаемым, застывшим, как маска античной статуи. За его спиной, в открытом кузове, сидели двое угрюмых саперов с ящиками инструментов, теодолитом и мотками проводов.

Они ехали в Григорьевку. Точку на карте, которой суждено было стать кровавой мясорубкой, переломным моментом в битве за Одессу. До даты исторического десанта, о котором Клаус знал из книг будущего, оставалось сорок восемь часов. Время утекало, как песок сквозь пальцы.

Побережье встретило их промозглым, соленым ветром с моря и картиной тотального, безнадежного хаоса, который так свойственен армиям, уверенным в скорой победе и потерявшим бдительность. Машина с натужным ревом выехала на гребень высокого глинистого холма, нависающего над морем. Внизу, на узкой полосе песчаного пляжа, зажатой между обрывом и водой, и в редкой, чахлой лесопосадке, копошились солдаты в мышиного цвета шинелях. Румыны. 13-я и 15-я пехотные дивизии. Союзники, на которых нельзя было положиться.

Клаус вышел из машины, снял пыльные очки и тщательно протер их платком.

– Это не оборона, – тихо, почти шепотом произнес он, оглядывая панораму в бинокль. – Это курорт для самоубийц. Братская могила с видом на море. Я вижу их трупы еще до того, как прозвучал первый выстрел.

Он спустился к траншеям, скользя сапогами по глине. То, что он увидел вблизи, заставило его внутренний немецкий педантизм и инженерную гордость взвыть от негодования. Окопы были вырыты в лучшем случае в полпрофиля – по пояс, а то и по колено, словно солдаты собирались загорать, а не воевать. Брустверы не укреплены, осыпаются от каждого шага. Сектора обстрела пулеметных гнезд перекрывали друг друга бестолково, оставляя огромные, непростреливаемые «мертвые зоны» в складках местности, куда мог незаметно подойти целый батальон и вырезать всех штыками. Маскировка отсутствовала как класс – свежая, рыжая глина на брустверах сияла на солнце, как маяк для корректировщиков флота. Минных полей не было вовсе – только фанерные таблички с коряво нарисованным черепом и костями, воткнутые в песок для галочки.

– Где командир? – спросил Клаус у первого попавшегося сержанта, который сидел на ящике из-под патронов и курил, лениво чистя сапог ваксой.

Румын, даже не вставая, махнул рукой в сторону большого блиндажа, крытого… соломой.

«Солома, – подумал Клаус с холодным бешенством, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. – Одна зажигательная пуля, одна искра – и штаб превратится в крематорий за минуту».

Внутри блиндажа пахло кислым вином, чесноком, табачным дымом и немытыми телами. За грубым столом, заваленным картами, консервными банками и объедками, сидел румынский майор с расстегнутым воротом кителя, обнажающим волосатую грудь.

– Herr Hauptmann! – майор попытался встать, приветствуя старшего по статусу (немцы здесь были хозяевами), но его слегка качнуло. – Рад видеть союзников из Великого Рейха. Как вам наш черноморский курорт? Вино, солнце… правда, женщин пока нет, но мы работаем над этим, патрули ищут в селах.

– Майор, – голос Клауса был холоднее осеннего шторма, он говорил на немецком, но так четко, жестко и артикулированно, что переводчик не требовался – интонация была понятна любому военному. – Если бы я был русским комиссаром, я бы вас уже расстрелял. Прямо здесь, за этим столом, среди объедков. Вы знаете, что завтра сюда, на эти самые холмы, прибудут 210-миллиметровые мортиры? Орудия, которые стоят миллионы рейхсмарок? Стратегический резерв фюрера, который должен поставить точку в осаде? А вы прикрываете их соломой и молитвами?

Майор побледнел, хмель мгновенно выветрился из его головы, сменившись страхом.

– Но, герр гауптман… Русские не сунутся. У них нет флота. Шторм. И вообще, они трусы, они сидят в Одессе как крысы в норе, думают только о бегстве.

– Идиот, – отчетливо, с презрением произнес Клаус по-русски (язык он учил в университете как факультатив, и сейчас это знание пригодилось как нельзя кстати), а затем перешел на ледяной немецкий командный тон. – Слушайте мой приказ. У вас есть двенадцать часов. Ровно двенадцать. Я даю вам схему. Вы углубите окопы до полного профиля – сто восемьдесят сантиметров, чтобы человек мог стоять в рост. Вы поставите пулеметы так, чтобы они создавали перекрестный «кинжальный огонь» вдоль берега, срезая десант на урезе воды, а не стреляли в горизонт по чайкам. И вы заминируете подходы к пляжу. Всем, что есть. Противопехотными, противотанковыми, хоть банками с динамитом и гвоздями.

– Но солдаты устали… Мы не спали двое суток… – заныл майор.

Клаус наклонился над столом, опираясь на кулаки, нависая над румыном.

– Если они не будут копать сейчас, пока земля мягкая, завтра их закопают русские. И вас вместе с ними. Выполнять! Или я доложу в штаб армии о саботаже.

Работа началась. И это была адская, каторжная работа. Клаус, как и тогда в Свердлово, не стоял в стороне с указкой, изображая белого господина. Он снял китель, аккуратно повесил его на ветку оливы, закатал рукава белоснежной рубашки и лично пошел размечать сектора обстрела, вбивая колышки в каменистый грунт, сдирая ладони. Он орал, он толкал, он показывал личным примером, беря в руки лопату. Он учил румынских солдат вязать фашины из лозы, укреплять осыпающиеся стенки окопов плетнем, маскировать амбразуры дерном, поливая его водой из фляг, чтобы трава не вяла и не желтела, выдавая позицию.

Он внедрил «ноу-хау» из будущего – систему раннего предупреждения. Электроники, датчиков движения и камер у него не было, но была физика. Пустые консервные банки, набитые галькой и гильзами, развешанные на тонкой, незаметной в траве стальной проволоке в полосе прибоя и в кустах. Простейшая «гремящая» сигнализация, старая как мир, но эффективная, которая сработает, если кто-то заденет нить в темноте.

Он спроектировал и заставил построить два ДЗОТа по типу «Тобрук» – углубленные в землю бетонные кольца с круговым сектором обстрела. Бетона не было, поэтому использовали дерево-земляную конструкцию, залитую быстросхватывающимся раствором, который он привез с собой в мешках. В таком гнезде пулеметчик почти неуязвим для настильного огня, а гранату забросить внутрь трудно из-за узкой амбразуры.К вечеру следующего дня берег преобразился. Это была уже не яма в песке. Это была система. «Festung» (Крепость) в миниатюре. Линия Маннергейма из грязи и палок, но работающая, эшелонированная, зубастая.

Ночь перед десантом опустилась на побережье тяжелым, влажным, душным одеялом. Ветер усилился, волны с грохотом бились о берег, заглушая все звуки, создавая идеальную шумовую завесу. Луны не было, плотные тучи закрыли небо. Идеальная погода для диверсии.

Клаус не спал. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить, зная, что должно случиться. Он сидел в оборудованном наблюдательном пункте, врытом в склон холма и тщательно замаскированном сетью, и пил горячий эрзац-кофе из термоса, который отдавал жженой пробкой. Рядом, стуча зубами от сырости и страха, дремал молоденький немецкий радист, приданный ему для экстренной связи с батареей мортир, которая уже разворачивалась в тылу, в трех километрах от берега, готовясь к стрельбе.

Тревога пришла не с моря, где бушевал шторм, а от «сигнализации».

Дзинь-дзинь-дзинь.

Едва слышный, тонкий, металлический звон банок на правом фланге, там, где отвесные скалы подходили к воде вплотную, образуя мертвую зону, которую не простреливали основные пулеметы. Радист встрепенулся, хватаясь за наушники, сбрасывая сон.

– Ветер? – спросил он с надеждой в голосе.

– Нет, – Клаус медленно, без резких движений, чтобы не выдать себя бликом оптики, поставил кружку на ящик. – Ветер качает, звук был бы монотонным, ритмичным. А это рывок. Резкий, случайный. Кто-то прошел и зацепил проволоку ногой.

Он взял бинокль, обычный «Zeiss» 8×30 и сигнальный пистолет, заряженный осветительной ракетой.

– Поднять пулеметчиков. Без шума. По телефону. Никаких криков. Пусть ждут команды. Огонь только по моему приказу. Палец с спуска убрать.

Клаус всматривался в темноту до рези в глазах, пытаясь отделить движение волн от движения людей. Там, у скал, что-то двигалось. Тени. Черные, мокрые, скользкие тени, выходящие из воды, как морские чудовища из легенд. Водолазы? Или разведчики на надувной шлюпке?

Их было трое или четверо. Они двигались профессионально, пригибаясь, проверяя путь щупами, замирая при каждом шуме прибоя. Элита. Они шли прямо на минное поле, которое Клаус заставил поставить днем в самом неожиданном месте. «S-mine», «лягушки», прыгающие мины, которые взлетают на уровень пояса перед взрывом, выкашивая все живое шрапнелью.

«Умные, – подумал он с холодным, отстраненным уважением инженера к инженеру. – Ищут проход в скалах, где обычно не минируют из-за камней и сложности грунта. Но я не обычный сапер. Я знаю, что такое психология диверсанта».

Он не стал поднимать тревогу сразу. Пусть подойдут ближе. Пусть поверят, что берег спит, что румыны пьяны, что путь свободен. Пусть завязнут в ловушке, откуда нет выхода. Когда тени углубились в зону поражения, оказавшись в центре огневого «мешка» между двумя ДЗОТами, Клаус поднял ракетницу. Ствол смотрел в зенит.

– Licht! (Свет!)

Он нажал спуск. Ракета с шипением ушла в небо, и через секунду над пляжем, качаясь на парашюте, повисла ослепительно-белая магниевая «люстра», заливая все мертвенным, хирургическим светом, отбрасывая резкие, длинные тени.

Тени внизу замерли, прижавшись к камням, ослепленные внезапным светом. И тут же, словно по команде невидимого дирижера, ударил пулемет MG-34, установленный Клаусом в дзоте на фланге. Длинная, злая, секущая очередь прошила темноту трассерами, взбивая песок и кроша камень. Крики боли, короткие и страшные. Взрыв гранаты – русские пытались огрызнуться, бросили «лимонку» в сторону вспышек, но не докинули. Еще одна очередь, перекрестная, со второго дзота, поставила точку.

И тишина. Только ракета медленно опускалась, догорая, шипя в воде, освещая неподвижные тела на песке, которые уже начинал заносить прибоем.

– Fertig (Готово), – сказал Клаус, опуская дымящуюся ракетницу. – Чистая работа.

Румынский майор вбежал в НП, застегивая китель на ходу, с пистолетом в руке, с вытаращенными глазами.

– Что это было? Атака? Десант? Мы проспали? Нас убивают?

– Разведка, – Клаус достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой, закурил, пряча огонек в ладонях. Руки его не дрожали, хотя внутри все сжалось в ледяной комок. – Они щупали нас. Искали дыры в обороне. Проверяли бдительность.

– Мы их уничтожили! – радостно, с облегчением воскликнул майор, выглядывая в амбразуру. – Слава Богу! Победа! Можно доложить генералу!

– Да. Но теперь они знают, что мы здесь. И что мы не спим. И что здесь не проходной двор, а укрепленный район.

Клаус посмотрел на море через амбразуру. Оно было черным, бесконечным и враждебным. Оттуда, из темноты, на него смотрела сама история, которую он пытался переписать.

– Это был первый звонок, майор. Разведка боем. Завтра они придут по-настоящему. И их будет не четверо. И у них будут не ножи, а пушки и корабельная артиллерия. Готовьте людей. Проверьте боезапас. Завтра здесь будет ад.

Он вышел из блиндажа на воздух. Ветер трепал полы шинели, бросал в лицо соленые брызги. Клаус чувствовал странное, пугающее раздвоение личности. Часть его – гуманист, архитектор из XXI века, человек, который строил дома для жизни, проектировал парки и детские площадки – ужасалась тому, что он только что хладнокровно, расчетливо, как в компьютерной стратегии, организовал убийство живых людей.

Другая часть – гауптман фон Штайнер, офицер вермахта, ответственный за сектор – испытывала холодное профессиональное удовлетворение. Его система сработала. Его расчеты оказались верны. Он спас своих солдат от ножа в горло. Он переиграл противника в первом раунде.

«Это война, Клаус, – сказал он себе, глядя на гаснущую в воде ракету. – Или ты, или они. Здесь нет третьего варианта, нет гуманизма и компромиссов. Ты выбрал сторону, когда надел этот мундир. Теперь играй до конца. И постарайся не сойти с ума от крови на руках».

Он вернулся в бункер, сел за стол, освещенный лампой, и начал проверять карту минных полей, внося коррективы с учетом ночного боя. Завтрашний день обещал быть самым долгим в его жизни. И, возможно, последним.

Глава 4. Бетон и кровь.

Час «Х» наступил в 01:25 ночи, но пришел он не с грохотом корабельных орудий, как ожидалось по всем учебникам тактики, а с обманчивой, ватной, зловещей тишиной. Клаус сидел в бетонном каземате бункера управления огнем, не отрывая взгляда от узкой смотровой щели амбразуры. Море было черным, сливающимся с небом в единую бездну, но опытный глаз и данные акустической разведки, переданные по полевому телефону, говорили об одном: они здесь. Русские пришли.

На горизонте, едва различимые в ночной мгле, замерли призрачные силуэты кораблей. Крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ», эсминцы «Фрунзе» и «Беспощадный». Армада возмездия. Они не открывали огонь. Русские рассчитывали на внезапность, на дерзость. Они хотели подойти тихо, как воры в ночи, высадить первый эшелон десанта без шума, снять сонных часовых ножами и захватить плацдарм до того, как неповоротливая немецкая оборона проснется.Это была их ошибка. Роковая ошибка. И главный козырь в колоде Клауса.

– Герр гауптман, акустики с поста номер три докладывают: слышат шум моторов, – взволнованным шепотом доложил радист Гюнтер, прижимая наушник к голове, словно пытаясь вдавить звук прямо в мозг. – Множественные цели. Маломерные суда. Дистанция полтора километра. Приближаются. Вектор движения – прямо на нас.

Румынский майор, сидевший рядом, нервно дернулся к телефону прямой связи с артиллерией:

– Надо стрелять! Немедленно! Заградительный огонь! Поднять батарею! Пусть разнесут их в щепки, пока они на воде!

– Nein! (Нет!) – Клаус перехватил его руку, сжав запястье с неожиданной силой. Его голос был тихим, ледяным и твердым, как крупповская сталь. – Отставить панику, майор. Ни одного выстрела. Тишина в эфире. Пусть подойдут.

– Но они высадятся! Они перережут нас! – майор был на грани истерики.

– Именно. Они подойдут на убойную дистанцию кинжального огня. Если мы откроем огонь сейчас, в темноту, наугад, мы впустую потратим боеприпасы и спугнем их. Они отойдут, перегруппируются и накроют нас главным калибром с крейсеров, превратив этот холм в лунный пейзаж. Нет. Мы пустим их в «мешок». Мы захлопнем капкан, когда мышь будет внутри.

Он взял трубку прямой связи с пулеметными гнездами, проложенную саперами накануне.

– Всем постам. Говорит «Архитектор». Режим полной тишины. Запрещаю курить, кашлять, лязгать затворами. Подпустить противника на двести метров. Огонь только по моей команде «Licht» (Свет). Передать по цепочке. Готовность номер один.