Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм.

Влад Эверест

Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм.

Пролог. Рейс 815.

В салоне бизнес-класса трансокеанского лайнера, летящего сквозь ночь над Тихим океана, царила идеальная, кондиционированная тишина. Большинство пассажиров спали, укрывшись пледами, доверив свои жизни автоматике и пилотам. Но Клаус фон Штайнер не спал. Сон он считал неизбежной биологической ошибкой, пустой тратой времени, которую приходилось терпеть, но которой не стоило наслаждаться.

Он сидел в кресле, выпрямив спину, словно находился не в мягком ложе «Боинга», а на жестком стуле в своем чертежном бюро в Мюнхене. Стилус в его тонких, ухоженных пальцах порхал над поверхностью планшета. На экране рождалась сложная инженерная схема. Это был не проект экологичного небоскреба, которыми славилась его архитектурная фирма. Это была схема реконструкции фортификаций – теоретическая задача, разминка для ума перед фестивалем. Клаус проверял на прочность линию Мажино, находя в ней уязвимости, которые пропустили французские инженеры в 1940-м, но которыми блестяще воспользовался Гудериан.

Слева завозился Виктор. Огромный русский, похожий на добродушного медведя, пытался удобнее устроить в ногах свой необъятный, туго набитый гермомешок.

– Клаус, ты когда-нибудь расслабляешься? – пробасил он, потягиваясь и хрустя суставами.

Клаус лишь коротко, вежливо улыбнулся, не отрывая взгляда от экрана.

– Расслабление ведет к ошибкам, Виктор. А в нашем хобби ошибки ведут к исторической недостоверности. Порядок – это основа всего.

Клаус уважал Виктора. Уважал за грубую, но честную силу, за прямоту. Они были полными противоположностями: русский хаос и немецкий «Орднунг». Но именно это их и объединяло в этой странной команде из пяти человек, летящих в Калифорнию.

Чуть дальше, американец Джон что-то громко рассказывал соседу, жестикулируя широкими ладонями. Его смех был громким и заразительным. Рядом с ним, через проход, британец Артур, надвинув на глаза кепку, делал вид, что спит, но Клаус видел, как подрагивают его ресницы – он просто слушал. А на переднем ряду у иллюминатора, отгородившись от всех наушниками, сидел Кенджи. Японец был неподвижен, словно статуя, его взгляд был устремлен в темноту за стеклом, где не было ничего, кроме звезд.

Клаус поправил очки в тонкой титановой оправе. В багажном отделении, упакованная в жесткий кофр, лежала его форма гауптмана инженерных войск вермахта. Идеальная копия, сшитая по лекалам 1940 года из аутентичного сукна. Он потратил целое состояние, чтобы добиться правильного оттенка «фельдграу» и найти оригинальные пуговицы. Он ехал не играть в войну. Он ехал реконструировать историю, проверить свои расчеты на практике, убедиться, что геометрия войны работает так, как он думал.

Виктор расстегнул ремень и встал, прихватив с собой мешок.

– Ладно, пойду умоюсь.

Клаус проводил его взглядом. Он снова вернулся к планшету, но закончить линию не успел.

Самолет вздрогнул. Не мягко, как при входе в зону турбулентности, а жестко, с металлическим скрежетом, словно гигантская невидимая рука сжала фюзеляж, проверяя его на прочность. Планшет выскользнул из рук и упал на пол. Джон осекся на полуслове, его улыбка сползла. Артур мгновенно открыл глаза, в которых читалась тревога пилота, понимающего, что происходит. Кенджи медленно снял наушники, его лицо оставалось бесстрастным.

– Внимание… – голос командира корабля в динамиках начался спокойно, но тут же сорвался на высокий крик.

Свет моргнул и погас. Включилось аварийное освещение, залившее салон кроваво-красным, тревожным светом. Клаус поднял голову. Он не испугался. Паника была для него чуждым, непродуктивным чувством. Его мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно выдал вердикт: критическая перегрузка конструкции, нарушение целостности планера. Вероятность выживания стремилась к нулю. За иллюминатором вспыхнул свет. Не естественный, не электрический. Ядовито-зеленый, спектрально неправильный свет, который просачивался сквозь обшивку, игнорируя законы физики. Самолет затрясло так, что зубы клацнули. Обшивка над головой лопнула с оглушительным треском, похожим на выстрел. В разлом ворвался ледяной ветер разреженных слоев атмосферы, мгновенно высосав воздух, тепло и звук из салона.

Гравитация сошла с ума. Клауса вдавило в кресло с чудовищной силой, а затем швырнуло вперед. Он увидел Виктора, который летел в проходе, отчаянно цепляясь за спинки кресел. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах русского было удивление и ярость. В глазах Клауса – холодная фиксация факта конца. Мир свернулся в точку. Зеленое сияние поглотило всё: боль, страх, звук рвущегося металла и крики людей. Реальность лопнула, как перетянутая струна.

«Это не смерть, – успел подумать Клаус, чувствуя, как его сознание разбирается на атомы. – Это ошибка в уравнении».

Глава 1. Порядок должен быть.

Сознание возвращалось не резким рывком, а медленно, послойно, словно загружалась сложная, сбойная операционная система старого компьютера. Сначала появился звук – сухой, назойливый шелест, похожий на шорох пергаментной бумаги, которую кто-то мнет прямо над ухом. Затем пришел запах: пыльный, сладковатый, удушливый аромат увядающей зелени, смешанный с тонкими нотками машинного масла и чего-то горелого. И, наконец, тело ощутило твердую, комковатую землю под спиной, впивающуюся в лопатки даже через ткань пиджака. Гравитация казалась неправильной, слишком тяжелой, словно планета вдруг набрала лишнюю массу.

Клаус фон Штайнер открыл глаза. Над ним не было привычного белого пластикового потолка лайнера с мигающими аварийными табло и выпадающими кислородными масками. Над ним раскинулось небо – высокое, бледно-голубое, по-осеннему прозрачное, по которому лениво плыли редкие, похожие на росчерки пера, перьевые облака. Шелест издавали огромные, пожухлые листья подсолнухов, которые склонились над ним, как любопытные великаны, закрывая горизонт. Он лежал посреди бескрайнего поля, и стебли подсолнухов были единственными свидетелями его пробуждения.

Клаус медленно сел, стряхивая с дорогого твидового пиджака сухую траву и комочки земли. Очки в тонкой титановой оправе на носу сидели криво, но, к счастью, уцелели – без них мир превратился бы в размытое пятно. Он поправил оправу привычным, доведенным до автоматизма жестом и осмотрелся.

Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море подсолнухов, уже черных, готовых к уборке. Где-то далеко, на самом горизонте, поднимался в небо жирный столб черного дыма, похожий на восклицательный знак.

– Интересно, – произнес он вслух, проверяя собственный голос. Он звучал нормально, без истерических ноток, сухо и аналитично. – Аварийная посадка? Нет. Обломков фюзеляжа нет. Воронок нет. Пожара нет. Следов торможения тоже нет.

Он посмотрел на свое левое запястье. Швейцарский хронометр «Breitling», подарок отца на тридцатилетие, стоял. Секундная стрелка замерла, словно время решило взять паузу. Он достал смартфон из внутреннего кармана. Экран был цел, но устройство было мертво. Никакой реакции на нажатие кнопок. Электроника выжжена. Электромагнитный импульс?Это не было похоже на авиакатастрофу. Это было похоже на… перемещение. На ошибку в коде реальности, о которой писали фантасты и теоретизировали физики.

Взгляд, сканирующий пространство, зацепился за черный прямоугольный предмет, лежащий в метре от него, в глубокой борозде между рядами растений. Жесткий кофр из ударопрочного пластика. Его багаж. Тот самый, который он сдал перед вылетом.

Клаус подполз к нему, не обращая внимания на грязь, пачкающую брюки. Замки были целы, пломбы не сорваны. Он набрал код на механическом замке. Щелчок прозвучал в тишине поля неестественно громко. Крышка откинулась. Внутри, аккуратно сложенная, переложенная листами папиросной бумаги, чтобы не помялась, лежала его гордость – форма гауптмана инженерных войск вермахта образца 1940 года. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, фуражка с высокой тульей, кожаная портупея, планшет. Все было на месте, в идеальном порядке.

– Немецкое качество, – усмехнулся он, и в этой усмешке было больше нервного напряжения, чем веселья. – Даже пространственно-временная аномалия не смогла повредить багаж фирмы «Rimowa».

Клаус встал, отряхивая колени. Ветер был холодным, пронизывающим. Его современная одежда – дизайнерские джинсы, легкая рубашка-поло, твидовый пиджак – была удобной для трансатлантического перелета в климат-контроле, но здесь, в открытом поле, она выглядела нелепо. И опасно. Здесь, где пахнет гарью, человек в такой одежде – мишень. Он прислушался. Далекий, низкий гул. Не реактивный лайнер на эшелоне. Это был звук поршневых моторов, работающих на пределе. И канонада. Глухая, ритмичная, как удары молота по земле. Земля под ногами едва заметно вибрировала.

Война. Мозг инженера, привыкший работать с фактами и чертежами, мгновенно сложил пазл. Зеленая вспышка в самолете. Отсутствие обломков. Поле подсолнухов. Звуки боя. Вывод был однозначен и страшен: он в прошлом. И, судя по ландшафту и растительности, это юг России или Украины. Осень.

Паника – липкая, холодная волна – попыталась подняться из желудка к горлу, но Клаус задавил её усилием воли, как давил ошибки в расчетах своих подчиненных. Паника – это хаос. Хаос ведет к смерти. Ему нужен план. Структура. Алгоритм действий.

«План А: Обеспечить физическое выживание. План Б: Легализоваться в текущей среде. План В: Найти остальных членов группы, если они тоже здесь».

Он начал раздеваться. Методично, аккуратно, складывая вещи стопкой, как будто находился в раздевалке спортзала. Снял пиджак, рубашку, джинсы. Остался в белье. Достал смартфон. Символ эпохи, бесполезный кусок стекла и металла здесь. Он разбил экран камнем, превратив его в крошево, вытащил сим-карту, сломал её пополам. Корпус телефона закопал глубоко в рыхлую землю, утоптав место каблуком. Паспорт гражданина ФРГ. Клаус фон Штайнер, архитектор, 1985 года рождения. Документ, который мог стать его смертным приговором.

Он чиркнул бензиновой зажигалкой Zippo. Пламя неохотно лизнуло красную обложку. Паспорт горел медленно, чадя. Клаус смотрел, как сворачивается бумага, как исчезает его личность из XXI века, превращаясь в пепел. Теперь он никто. Призрак. Человек без прошлого и будущего.

Он надел белье – к счастью, он выбрал для поездки качественное термобелье, стилизованное под ретро. Рубашка из тонкого хлопка. Китель серо-зеленого цвета «фельдграу». Брюки-галифе. Сапоги. Одежда села идеально. Он шил её на заказ у старого мастера в Лейпциге, который еще помнил, как кроить мундиры для кайзеровской армии, и не терпел халтуры. Ткань, пуговицы, швы – все соответствовало эпохе до мелочей. Затянул ремень. Поправил портупею. Надел фуражку, чуть сдвинув её набок, как предписывал негласный фронтовой шик. Достал из кофра планшет. В нем лежали чистые карты, набор карандашей «Faber-Castell», логарифмическая линейка. И… пистолет. «Люгер» P08. Макет.

Клаус передернул затвор. Сухой, мертвый щелчок. ММГ. Ствол пропилен, боек спилен. Стрелять не может. Им можно только пугать или забивать гвозди.

– Плохо, – констатировал он вслух. – Офицер без личного оружия вызывает подозрения. На фронте это нонсенс. Но лучше макет в кобуре, чем пустая кобура, болтающаяся на бедре.

Он закрыл пустой кофр. Оставлять его здесь нельзя – современный пластик, алюминиевые накладки, кодовые замки – все это вызовет ненужные вопросы у любого, кто найдет. Закопать? Слишком долго, земля твердая. Клаус нашел неподалеку глубокую промоину, прикрытую сухими ветками, и сбросил кофр туда, завалив сверху землей, камнями и сломанными стеблями подсолнуха. Замаскировал место, разбросав сухую траву. Теперь он готов. Внешне он – гауптман вермахта. Внутренне – испуганный архитектор из будущего, играющий роль своей жизни.

Он вышел на грунтовую дорогу, разрезающую поле пополам. Колеи были глубокими, засохшими до каменной твердости. След протекторов. Широкие, с характерным рисунком «елочкой». Грузовики «Опель-Блиц» или «Бюссинг». Направление движения техники – на восток. Туда, где поднимался дым. Туда, где шла война. Клаус пошел по дороге. Его шаг был твердым, размеренным, спина прямой. Он не беглец, прячущийся в кустах. Он немецкий офицер, идущий к своей части. По крайней мере, так он должен выглядеть для любого встречного. Осанка – это половина успеха.

Через полчаса быстрой ходьбы позади послышался нарастающий шум моторов. Клаус не стал прятаться в придорожной канаве. Это было бы поведением дезертира или шпиона. Он остался на дороге, лишь отошел на обочину. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, показалась колонна. Три грузовика, крытые серым, выцветшим брезентом. На бортах белой краской нарисованы тактические знаки – пехотная дивизия.

Клаус поднял руку. Спокойный, властный, скупой жест человека, привыкшего, что ему подчиняются. Головная машина затормозила, скрипнув тормозами. Из кабины выглянул водитель – молодой, чумазый ефрейтор с усталыми глазами.

– Was ist los? (В чем дело?) – рявкнул он, но, разглядев погоны и петлицы гауптмана, мгновенно осекся. – Verzeihung, Herr Hauptmann! (Прошу прощения, господин капитан!)

– В штаб дивизии, – бросил Клаус, подходя к кабине. Он говорил на чистом «хохдойч», без диалектных примесей, четко артикулируя слова. – Моя машина сломалась на перегоне. Заберете меня.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

– Jawohl! Садитесь, герр гауптман!

Клаус открыл дверцу и, стараясь не испачкать мундир, сел рядом с водителем на жесткое сиденье. В кабине пахло бензином, старой кожей и мужским потом.

– Куда едем, сынок? – спросил он, доставая серебряный портсигар.

– В Свердлово, герр гауптман. Там сборный пункт и тыловые службы. Говорят, русские готовят прорыв, подтягивают резервы.

Свердлово. Одесская область. Сентябрь 1941 года. Клаус кивнул, прикуривая сигарету. Дым успокаивал.

Значит, Одесса. Южный фронт. Колонна двигалась медленно, то и дело останавливаясь. Дорога была забита техникой. Повозки румынских союзников, запряженные тощими лошадьми, мотоциклы связистов, проносящиеся по обочинам, грузовики с ящиками боеприпасов. Вавилонское столпотворение войны. На перекрестке дорог стоял укрепленный блокпост. Шлагбаум, выкрашенный в черно-белую полоску, бруствер из мешков с песком, ствол пулемета MG-34, смотрящий на дорогу. И люди с металлическими горжетами на груди, висящими на цепях. Feldgendarmerie. Полевая жандармерия. «Цепные псы».

Самый опасный враг для человека без документов в прифронтовой полосе. У них есть право расстреливать на месте без суда и следствия. Машина остановилась. Клаус почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, пробежал ледяной холодок. Сердце пропустило удар. Но лицо его осталось каменным, непроницаемым. Маска прусского аристократа приросла к коже.

К кабине подошел фельдфебель-жандарм. Огромный, с красным мясистым лицом и маленькими, колючими глазками.

– Dokumente! (Документы!) – рявкнул он водителю, протягивая руку в перчатке. Тот суетливо, дрожащими пальцами, протянул путевой лист и солдатскую книжку.

Жандарм долго, нарочито медленно изучал бумаги, шевеля губами, потом небрежно вернул их. И перевел тяжелый взгляд на пассажира. Глаза жандарма сузились. Он увидел офицера в идеально чистой, новой форме, без дорожной пыли, с дорогим планшетом, но почему-то в чужой машине, без адъютанта и багажа.

– Ihre Papiere, Herr Hauptmann. (Ваши бумаги, господин капитан.)

Клаус медленно, с достоинством повернул голову. Он посмотрел на жандарма поверх очков. Взгляд, которым университетский профессор смотрит на нерадивого, глупого студента, сморозившего чушь.

– Вы задерживаете колонну, фельдфебель, – произнес он ледяным тоном, в котором звенел металл. – У меня срочный пакет для начальника штаба корпуса. Каждая минута на счету.

– Документы, – тупо повторил жандарм, но в голосе появилась неуверенность. Его рука рефлекторно легла на кобуру «Вальтера». – Это приказ коменданта укрепрайона. Проверка всех без исключения.

Ситуация накалялась. Секунды тикали. У Клауса не было ни солдатской книжки, ни офицерского удостоверения, ни командировочного предписания. Только жетоны смертника, которые он купил на аукционе (оригинальные, цинковые, но «чистые», без набивки личного номера). Любая проверка выявит подлог. Нужно было идти ва-банк. Играть на психологии. На вбитом в подкорку немецкого солдата подчинении старшему по званию.

Клаус резко распахнул дверцу и вышел из машины, спрыгнув на пыльную дорогу. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи, и оказался на полголовы выше жандарма.

– Ты смеешь требовать документы у офицера инженерной службы, который только что чудом выбрался из-под бомбежки? – голос Клауса был тихим, почти шепотом, но от этого еще более страшным. – Моя штабная машина сгорела на пятом километре час назад. Мой водитель и адъютант погибли. Мои документы, карты минных полей, секретные шифры – все сгорело в том аду! Ты хочешь взять на себя личную ответственность за срыв минирования перед наступлением русских танков? Ты готов объяснить генералу, почему его фланги открыты?

Он сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство жандарма, давя его авторитетом.

– Имя! Звание! Часть! Я доложу о твоем служебном рвении лично коменданту. Пусть он наградит тебя… или расстреляет за саботаж.

Жандарм растерялся. Он привык иметь дело с испуганными дезертирами, пьяными водителями или наглыми интендантами. Но перед ним стоял аристократ. «Фон». Человек, который с рождения привык отдавать приказы, а не подчиняться им. И форма… Форма была слишком идеальной, слишком дорогой, сшитой на заказ, чтобы принадлежать простому перебежчику.

– Прошу прощения, герр гауптман, – жандарм вытянулся во фрунт, щелкнув каблуками. Спесь слетела с него, как шелуха. – Инструкция. Много диверсантов в тылу. Мы обязаны…

– Я вижу, – Клаус брезгливо стряхнул невидимую пылинку с рукава кителя. – Выполняйте свою работу, фельдфебель. Но делайте это с умом. И не мешайте работать тем, кто воюет.

Он повернулся спиной к вооруженному человеку и сел в машину, даже не взглянув на него напоследок. Хлопнул дверцей.

– Поехали, – бросил он водителю, который сидел ни жив ни мертв.

Грузовик дернулся и поехал, набирая скорость. Жандарм в зеркале заднего вида отдал честь вслед удаляющейся машине.

Клаус выдохнул, только когда пост скрылся за поворотом дороги. Его руки, лежащие на планшете, слегка дрожали, но он сжал их в кулаки, пряча слабость. Это сработало. Вековой немецкий пиетет перед чином, мундиром и уверенностью сработал безотказно.

«Социальная инженерия, – подумал он, успокаивая дыхание. – В 1941 году она работает лучше, чем самые изощренные хакерские атаки. Люди верят форме больше, чем глазам».

Теперь – в штаб. Там будет сложнее. Там сидят офицеры, а не тупые жандармы. Там нужны не крики, а знания. Компетентность. И он их даст. Он даст им то, чего у них нет и быть не может – математическую точность войны, знание будущего и инженерный гений XXI века. Клаус открыл планшет, достал чистый лист миллиметровки и остро заточенный карандаш. Он начал по памяти чертить схему моста, который они проезжали десять минут назад. Он заметил трещины в опорах, которые пропустили местные саперы. Этот мост не выдержит танк «Тигр», если они пойдут здесь.

Этот чертеж будет его пропуском. Знание – это единственная валюта, которая имеет ценность в любом времени. Особенно в прошлом, которое он собирался перестроить по своим чертежам.

Глава 2. Архитектор войны.

Штаб 72-й пехотной дивизии, приданной для усиления румынского корпуса, располагался в здании бывшей сельской школы в Свердлово. Это было добротное, кирпичное здание с высокими окнами и широким крыльцом, которое теперь, в сентябре сорок первого, напоминало осажденную крепость. Окна первого этажа были заложены мешками с песком и забиты досками, на крыше торчал ствол зенитного пулемета, а во дворе, где раньше играли дети, теперь гудели моторы и пахло войной.

Вся территория школы была перепахана гусеницами и колесами тяжелой техники. Здесь стояли штабные автобусы «Опель» с рамочными антеннами на крышах, юркие мотоциклы курьеров, забрызганные грязью по самые фары, и неизменная полевая кухня, от которой тянуло густым, сытным ароматом горохового супа с копченостями. Хаос, который царил здесь на первый взгляд, был обманчив. Это был немецкий хаос – упорядоченный, расписанный по минутам и параграфам устава. Офицеры с кожаными папками под мышкой стремительно перемещались между зданиями, не останавливаясь для пустых разговоров. Телефонисты, сидящие прямо на ступеньках, орали в трубки полевых телефонов, пытаясь пробиться сквозь треск помех. Писари, вынесенные из душных кабинетов на веранду, стучали на машинках, выбивая бесконечные приказы, отчеты, похоронки и наградные листы.

Клаус вышел из кабины грузовика, чувствуя, как затекли ноги. Он одернул китель, поправил портупею, проверил, ровно ли сидит фуражка. Внешний вид – это половина успеха. Офицер, который выглядит неряшливо, не вызывает доверия. Часовой у входа, молодой парень с автоматом на шее, увидев уверенную походку незнакомого гауптмана и его идеально подогнанную форму, лишь четко козырнул, даже не подумав спросить пропуск. В немецкой армии субординация была вбита в подкорку.

Внутри школы пахло сырой штукатуркой, старой бумагой и дешевым табаком. На стенах коридора все еще висели детские рисунки и плакаты на русском языке: «Пионеры – смене смена», «Учись на отлично». Теперь поверх них были наклеены схемы, карты и приказы на немецком, напечатанные готическим шрифтом.

– Где я могу найти начальника инженерной службы? – спросил Клаус у пробегающего мимо лейтенанта с перебинтованной рукой, который нес стопку карт.

Лейтенант затормозил, оценивающе оглядел Клауса.

– Оберст-лейтенант Мюллер? Второй этаж, направо, бывший класс физики. Но я не советую вам туда сейчас заходить, герр гауптман. У него совещание по поводу переправы, и он в ярости. Кричит так, что штукатурка сыплется.

– Это как раз то, что мне нужно, – холодно ответил Клаус. – Ярость – признак бессилия. А я принес решение.

Клаус поднялся по широкой деревянной лестнице, ступени которой были стерты поколениями школьников. Дверь класса физики была приоткрыта, и оттуда действительно доносились голоса, спорящие на повышенных тонах.

– Это невозможно, герр оберст! Это физически невозможно! – оправдывался кто-то срывающимся голосом. – Грунт плывет! Ил слишком глубокий! Понтоны не выдержат веса техники, они просто утонут! Нам нужно еще минимум два дня на укрепление берега и подвоз свай!

– У нас нет двух дней, майор! – ревел в ответ басистый голос, от которого, казалось, вибрировали стекла. – Танки должны пройти завтра утром! Это приказ корпуса! Если мост рухнет или техника застрянет, я вас лично расстреляю перед строем саперов за саботаж! Вы слышите меня? Лично!

Клаус поправил очки, глубоко вздохнул и толкнул дверь.

В просторном классе, где на стенах все еще висели портреты Ньютона, Галилея и Ломоносова, вокруг сдвинутых в центр школьных парт стояли пятеро офицеров. В центре, склонившись над развернутой картой, упираясь кулаками в столешницу, стоял полковник (оберст-лейтенант) – мощный старик с седым ежиком волос и Рыцарским крестом на шее. Его лицо было багровым от прилива крови.

Все замолчали, как по команде, уставившись на вошедшего.

– Кто вы такой, черт подери? – рявкнул полковник, не меняя позы. – Как вы смеете врываться без доклада? Вы что, не видите, что здесь идет оперативное совещание?

Клаус прошел к столу строевым шагом, остановился в двух метрах и четко щелкнул каблуками. Звук получился идеальным.

– Гауптман фон Штайнер, – представился он спокойным, ровным голосом. – Инженерные войска. Прибыл из резерва Главного командования (OKH). Моя машина была уничтожена штурмовой авиацией русских на подходе к сектору, документы и личные вещи сгорели, но я здесь, и я слышал вашу проблему. Я готов её решить.

Блеф был наглым, на грани фола. Назваться офицером из OKH – это все равно что представиться посланником бога войны. Но это был единственный шанс перехватить инициативу. Фронтовики ненавидели штабных крыс, но боялись их полномочий.

– Фон Штайнер? – полковник прищурился, в его глазах мелькнуло подозрение. – Я не получал шифровки о вашем прибытии. Никаких уведомлений.

– Связь работает отвратительно, герр оберст. Вы сами это прекрасно знаете. Партизаны режут провода, эфир забит помехами. Но я здесь. И я слышал ваш разговор. Вы пытаетесь навести стандартный понтонный мост типа «B» через Аджалыкский лиман в квадрате 14-20?

– Допустим. И что с того?

– Это ошибка. Грубая инженерная ошибка, которая будет стоить вам техники и времени.Тишина в комнате стала звенящей, мертвой. Майор, который только что оправдывался и вытирал пот со лба, открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Лейтенанты переглянулись.