Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2

— Слухи? — Аня горько усмехнулась. — В прошлом году мы смеялись. А теперь... теперь уже не до смеха. Знаешь, как у нас называют этот год? «Последний мирный». Шепотом, но называют.

«Она даже не представляет, насколько права», — подумала я. И в который раз пожалела, что не могу сказать правду. Не сейчас. Не за обедом. Может, никогда. А если и скажу, поверят ли? Или решат, что я сошла с ума?

Николай провел рукой по лицу, устало, будто сбрасывая невидимую паутину.

— Война – это разорение. Моя мельница, кооператив, все пойдет прахом. А главное, людей заберут. А дети…

Я положила ладонь на его руку:

— Коля, не сейчас. Не при детях.

И тут Маша, которая, как выяснилось, все прекрасно слышала и понимала, вдруг звонко спросила:

— Папа, а война – это страшно?

Сережа выпрямился, важный, как маленький генерал:

— Я пойду защищать маму и Машу. И тетю Аню.

Аня сглотнула, и я увидела, как ее глаза заблестели.

— Дай бог, чтобы не пришлось.

Некоторое время ели молча. Компот давно остыл, ложки стучали о стенки чашек, подбирая распаренные фрукты, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

Аня отодвинула от себя пустую посуду.

— Коля, я хочу попросить... Можно я поживу у вас подольше? Не неделю, а.. может, до осени? Или пока...

Николай посмотрел на нее, и в его взгляде не было удивления, только тепло.

— Ты же знаешь, твой дом здесь. Всегда.

— Оставайся, сколько захочешь, — добавила я. — У нас места много. И дети тебя любят. Но Володя... что Володя?

Аня отвела взгляд, теребя край скатерти.

— Володя, как всегда. Ему дела нет. Он, наверное, сейчас в своем клубе, в карты играет, а я.. я устала. Устала притворяться, что у нас семья.

— Если он обижает, скажи, — голос Николая стал жестким. — Я доеду до Петербурга, поговорю по-свойски.

Аня покачала головой:

— Не обижает. Просто... я чувствую, что нужна здесь. Хоть кому-то.

Я взяла ее за руку, сжала.

— Ты нужна. И не «кому-то», а нам. Оставайся. А там видно будет.

Посмотрела в окно, где за стволами яблонь виднелось поле, а за ним – лес, а за лесом –горизонт, за которым уже, возможно, собирались тучи.

— Спасибо, — тихо сказала Аня. — Я вам так благодарна.

— Не за что, — ответил Николай. — Ты дома, Анна.

Я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, но Анюта уже ловко собирала тарелки. Дети выпросили еще по чашке компота и теперь сидели, притихшие, уставшие от обильной еды и взрослых разговоров.

— Пойдемте в гостиную, — предложила я. — Там прохладнее.

Николай подал руку Ане, она оперлась, и они пошли первыми. Я задержалась, чтобы взять Машу на руки: малышка уже клевала носом.

— Мам, — спросила она сонно, — а война правда будет?

— Не знаю, милая, — ответила я тихо. — Но мы сделаем все, чтобы ты ее не заметила.

И сама не знала, верю ли в эти слова.

Глава 4. Вечерний разговор

За окном догорал закат: розовый, с красноватым отливом, словно небо наливалось чем-то тревожным, неспокойным. Такой закат бывает перед бурей, подумала я, и от этой мысли внутри кольнуло.

День угасал, и в доме становилось тихо. Аня, уставшая с дороги и после сытного обеда, извинилась и ушла к себе. Дети давно спали: Машенька, набегавшись за день, уснула прямо на руках у Пелагеи, а Сережа, прежде чем закрыть глаза, долго возился в постели, вспоминая, как папа учил его аграрным премудростям.

Я дождалась, когда шаги в коридоре стихли, прислушалась: ни звука. Только сверчки за окном да редкий собачий лай.

— Пора, — шепнула я себе.

Мысль о заводе бередила меня уже не первый месяц, а может, и не первый год. Я вынашивала ее осторожно, как хрупкий росток, который боишься повредить неосторожным прикосновением. Умом я понимала: это не теплица, где можно начать с малого, с нескольких грядок. Завод – это огромная ответственность, это деньги, техника, люди, которым нужно будет платить, которых нужно будет учить. Это риск, который может все поставить под удар.

Но я также видела, сколько добра пропадает, как растут урожаи, как зреет зелень и фрукты, которые не сохранить до зимы. А слухи о войне, и тревога в глазах Ани, и собственное знание, которое я носила в себе, как тяжелый камень, все подталкивало меня к этому разговору. Сегодня, после того как Аня ушла к себе, я поняла: медлить больше нельзя. Или мы решаемся, или потом будем жалеть.

Глубоко вздохнула и пошла к кабинету, тихо постучала и приоткрыла дверь.

— Можно?

Коля поднял голову от бумаг. Он сидел в своем кожаном кресле, под зеленым абажуром лампы, и лицо его казалось усталым, но спокойным. Увидев меня, отложил перо и кивнул.

— Заходи. Что-то случилось?

Я вошла и притворила дверь. В кабинете пахло табаком, старой кожей и чем-то еще давним, уютным. Я села напротив, в удобное кресло, и на секунду замялась.

— Надо поговорить. О деле.

Коля откинулся на спинку, сложил руки на груди.

— О каком?

— О нашей сушильне, — начала я осторожно.

— Ну и что с ней? Она работает, сушит. Ты сама хвалила.

— Да. Работает. Но это только начало. Коля, я думаю, нам пора идти дальше.

Он не перебивал, только смотрел внимательно. Я продолжила, стараясь говорить ровно, без лишней торопливости.

— Урожаи с каждым годом растут. Часть добра пропадает. Особенно зелень, овощи, фрукты. Их не сохранить свежими надолго. А если построить небольшой консервный завод, мы сможем перерабатывать излишки в продукт, который хранится годами и стоит дорого.

— Завод? — Коля нахмурился. — Лиза, ты понимаешь, какие это деньги? Оборудование, люди, помещение...

— Понимаю. И все равно считаю, что нам это нужно.

Я загнула пальцы, перечисляя.

— Первое: зеленый горошек. В столицах его до сих пор подают в лучших ресторанах, а у нас он растет сам собой. Да, мы его сушим, но этого мало. Консервировать – значит продавать зимой втридорога, имея свою, дешевую основу. Второе: сухофрукты. Сушильня уже есть, но можно наладить фасовку и отправлять в города. Третье: тушенка. Мясо свое, скот хороший. Если законсервировать, можно поставлять куда угодно. Хоть в армию.

Последнее я сказала небрежно, как бы между прочим, но внутри все сжалось. Коля, кажется, не заметил.

— И четвертое, — добавила я. — Работа для людей зимой. Сейчас они сидят без дела, а будут получать прибыток.

— Это все хорошо, — Коля провел рукой по лицу. — В России такие заводы – единицы. Но где ты возьмешь оборудование? Лиза, мы не купцы и не заводчики.

— Я знаю, где можно заказать, — сказала я. — Я уже наводила справки, когда думала о сушильне. У нас есть знакомые, кто работал с рижскими металлистами, и немецкая техника – это самый надежный вариант. Я читала в «Плодоводстве» статью о немецких консервных линиях, там даже чертежи были. А в Риге, кстати, есть фабрика «Goegginger». У них и свое производство, и оборудование поставляют. Мы могли бы съездить, посмотреть, расспросить. Не такие уж это неведомые земли. И не такие дорогие, как кажется, если заказать не полную линию, а только необходимое для начала.

Коля замолчал, перебирая бумаги на столе. Я не торопила. Пусть думает.

— А люди? — спросил он наконец. — Где взять мастеров, которые умеют с такой техникой обращаться?

— Обучим. У нас в кооперативе полно смышленых мужиков, кто уже с машинами работает, кто грамоте обучен. Найдем, кому доверить. И Анисим Иванович поможет. Он умеет находить толковых людей.

Коля встал, подошел к окну. За стеклом была темень, только слабый свет луны пробивался сквозь редкие облака. Я смотрела на его напряженные плечи, чуть наклоненную голову. Он долго молчал.

— А если не получится? — сказал он, не оборачиваясь. — Если вложимся, а дело прогорит?

— Не прогорит, — ответила я твердо. — Я просчитала. Давай начнем с малого: один цех, пробную партию. Если пойдет, расширим.

Я смотрела на его спину и думала о том, что на самом деле толкает меня вперед. Не только прибыль и не только польза для хозяйства. Я знала, что через год начнется война. Что армии понадобятся консервы, сухие пайки, надежные поставки. Если завод заработает сейчас, к лету четырнадцатого можно получить военные заказы.

Но сказать об этом прямо я не могла. Поэтому говорила только о деньгах и развитии.

Коля обернулся. В его глазах была усталость и нежность: те самые, которые я научилась читать семь лет назад и которые до сих пор заставляли сердце биться чаще.

— Ты всегда была упрямой, — сказал он. — Еще когда в овраге лежала, вся в грязи, а глаза уже тогда командирские были. Ладно. Давай пробовать. Но только если Анисим Иванович скажет, что потянем. Пусть завтра прикинет расходы.

— Спасибо, — выдохнула я, стараясь не показывать, как сильно облегчение разливается внутри. — Ты не пожалеешь.

— Я уже давно не жалею, — он подошел, сел рядом и взял меня за руку.

Мы сидели в полумраке. За окном стрекотали сверчки, где-то лаяла собака, и было так тихо и мирно, что я почти поверила: все будет хорошо.

— А что Аня? — спросил Коля. — Как думаешь, что у нее стряслось на самом деле? Не просто же так приехала.

— Надеюсь, завтра мы с ней поговорим... по-женски, — ответила я. — А пока пусть отдохнет у нас. Ей нужно побыть здесь.

Коля усмехнулся:

— Только не учи ее консервы делать. А то муж из Петербурга приедет, а она ему тушенку на ужин подаст.

Я улыбнулась:

— А почему бы и нет? Володе полезно будет знать, что его жена тут не скучает.

Он ничего не ответил, только крепче сжал мою ладонь.

Я смотрела в окно, на темное небо, где уже зажигались первые звезды. Мысленно я добавила то, что не могла сказать вслух: «Только бы успеть. Только бы успеть до того, как все рухнет».

Я не знала, что будет с нами через год. Но я сделаю все, чтобы мы встретили эту бурю во всеоружии.

Глава 5. Утренний разговор

Июль. На огороде дел полно: и грядки полоть, и огурцы подвязывать, и клубнику собирать, и за фруктами в саду глаз да глаз. Но я с утра в теплице. Как тогда, семь лет назад, меня все так же тянуло сюда, под стеклянную крышу. Только теперь не страх гнал, не желание выжить. А гордость.

Я стояла у входа, заложив руки за спину, и медленно оглядывала свои владения. Солнце уже поднялось высоко, стекла блестели: ни одного битого, все вымыты до прозрачности. В воздухе витал горьковато-сладкий аромат цветения и теплой земли: тот особый, живой дух, который бывает только в хорошо ухоженной оранжерее, когда растения дышат и тянутся к свету. Я вспоминала, как семь лет назад мы с Фомичем начинали с гнилых рам и разбитой печи. А теперь... Теперь здесь было царство жизни.

Печь новая, с чугунными трубами, тянулась вдоль стены. По стеллажам глиняные трубки с дырочками, капельный полив. Я знала, как это должно работать, но для мастера нужны были чертежи. Вычитала схему в одном журнале и уговорила местного горшечника сделать на пробу. Он тогда долго крутил в руках, качал головой, а потом принес первые образцы. И ведь работало.

На столике у входа лежала моя рабочая тетрадь в твердой обложке, аккуратная, без пятен, с карандашом, поточенным с обеих сторон. Рядом — свежий номер «Вестника садоводства, плодоводства и огородничества» за июль 1913 года. У меня, конечно, были свои знания, но мне всегда интересно почитать, чем жили садоводы сейчас, какие новинки предлагали. Иногда попадались дельные советы, иногда — забавные заблуждения. Но журнал я не пропускала.

В дальнем, самом светлом углу — моя гордость. Лимонные и апельсиновые деревья в больших кадках. Ремонтантные сорта, цвели и плодоносили почти круглый год. Сейчас, в середине лета, на них можно было увидеть все сразу: нежные, будто восковые цветы с тонким, чуть горьковатым ароматом, и зеленые завязи, и уже наливающиеся желтизной плоды: крупные, тяжелые, пахнущие солнцем. Коля шутил, что теперь нам не нужно выписывать цитрусы к Рождеству. Все свое, с собственной теплицы.

Рядом с цитрусами теснилась рассада. Огурцы для зимней выгонки, корневые отводки клубники для раннего урожая. Все по делу, без баловства. Теплица работала на хозяйство, а не для красоты. Именно это и отличало Каменевку от разорившихся соседей.

У печи, в удобном плетеном кресле, сидел Фомич. Ему уже было далеко за семьдесят, он совсем сдал: ходил с трудом, но без теплицы жить не мог. Каждое утро его приводил кто-то из семьи, и он сидел, смотрел, изредка покрикивал на молодых. Сколько он помог мне за эти годы! И сортами ценными поделился, и секреты местные показал: какую землю где лучше взять, как с рассадой управиться, чтобы корни не гнили. А для молодых — Ильи, Насти и других — он и вовсе стал первым учителем. «Научу почву чувствовать», — говорил он, и я кивала. Не по книжкам, а по-живому. Я старалась заходить пораньше, чтобы успеть поговорить с ним, пока он еще бодр.

Илья и Настя работали у дальнего стеллажа. Илья — парень лет семнадцати, серьезный, молчаливый. Настя — помладше, но смышленая. Она уже знала, что капельницы надо проверять каждое утро, и сегодня заметила засор раньше меня.

— Молодец, — сказала я. — Если вовремя не прочистить, растения засохнут.

Она покраснела от похвалы, а Фомич из своего кресла скрипнул:

— Илья, не ровняй так, корни оголишь. Не спеши, как на пожар.

Илья молча поправил, и я улыбнулась. Старая гвардия.

В дверях показалась Аня. Светлое платье, легкая шляпка, прическа аккуратная. Даже в деревне она оставалась столичной дамой. Но улыбка теплая, не чопорная.

— А я знала, где тебя искать, — сказала она, входя. — Можно было даже не спрашивать, просто прямиком сюда.

Я обрадовалась ей. Она бывала в теплице и раньше, но сейчас ее взгляд сразу зацепился за дальнюю стену. Там, где раньше просто доходили грядки, теперь красовалась деревянная шпалера, а по ней вились молодые, но уже сильные лозы винограда. Крупные кисти висели среди резных листьев, наливались соком, обещая сладость.

— Лиза, а это что у вас новенькое? — Аня подошла ближе, коснулась пальцем упругой ягоды. — В прошлые приезды я такого не помню.

Я подошла к ней, встала рядом.

— Виноград. Посадили прошлой весной, и вот первый урожай, — я осторожно тронула гроздь. — Коля, кстати, уже требует вина, но мы его пока не слушаем.

Аня улыбнулась, но глаза у нее были грустные. Она перевела взгляд на Фомича, подошла к старику, наклонилась.

— Здравствуйте, Фомич. Как вы себя чувствуете?

Фомич прищурился, узнал.

— А, барышня Аня... Приехала. А барин-то где? — он, конечно, про мужа, но Аня на секунду замерла, а потом мягко ответила, словно понимая иначе:

— Коля в поле. Я к Лизе пришла.

Фомич кивнул, не вникая.

— Она тут командует, ягодка барская, — он кивнул в мою сторону, — а мы слушаемся. Она у нас голова, а мы руки.

Я смотрела на них и думала: Фомич из старой закваски. Ему уже не объяснишь, что жизнь не стоит на месте, что в стране перемены, что он сам давно не крестьянин, а пайщик кооператива. Для него мы все те же — барышня Аня или Лиза, барин Николай, барин Володя... И пусть. Главное, что он с нами, что теплица его держит.

— Фомич, вы без нас не пропадете? — спросила я. — Мы с Аней в беседку, на полчаса.

Он махнул рукой:

— Идите, идите. Я тут присмотрю.

Мы вышли из теплицы. На ходу я кивнула Илье, показала на дальний стеллаж: там надо доделать пересадку, Настя справится. Они поняли с полуслова, привыкли.

Лето было в самом разгаре. Жара, но в тени яблонь дышалось легко. Воздух наполнился густым, приторным ароматом — это наливались плоды, тяжелели ветки, и казалось, что сам сад дышит медом и сладостью. А у беседки пахло иначе: нежно, чуть горьковато. Плетистые розы обвивали деревянные решетки, лезли вверх, к крыше, и свисали розово-белыми каскадами.

— Как у вас здесь пахнет... — Аня закрыла глаза. — Медом и яблоками. А розы... Это какой-то особый сорт? Я такого аромата никогда не чувствовала.

— Французский, — сказала я, проводя рукой по лепесткам. — Коля выписывал из-за границы. Хотел, чтобы беседка утопала в цветах. И представляешь, прижились.

Мы сели в тени. Я увидела, как мимо пробегает молодой работник.

— Сергей, будь добр, принеси из погреба льда, из кухни — лимоны, мяту, сахар и воду. И высокие стаканы, если не трудно.

Он кивнул и убежал. Никакого подобострастия, просто деловое поручение. Аня смотрела на меня с интересом.

— Чем это ты решила меня удивить? Звучит уже вкусно: лимоны, мята...

— Это называется «мохито», — объяснила я, на ходу, якобы, сочиняя. — Придумала рецепт, когда лимоны появились в достатке. Очень освежает в жару. Сделаем безалкогольный. Хотя если добавить ром...

Аня засмеялась:

— Ты и это умеешь?

— Учусь, — улыбнулась я.

Сергей вернулся быстро, поставил на стол поднос. Лед в стеклянной миске звенел, мята пахла свежестью да такой густой, что сразу хотелось вдохнуть поглубже. Лимоны — желтые, пахучие, с тонкой коркой.

Я взяла стакан, положила на дно листочки мяты, дольки лимона, чуть-чуть сахара. Аккуратно подавила пестиком, чтобы мята отдала сок, и запах разлился над столом, летний, почти пьянящий. Добавила лед, выжала сок лимона, залила холодной водой. Размешала, подала Ане.

Она попробовала. Глаза округлились.

— Это что за чудо? Никогда такого не пробовала. В Петербурге в лучших ресторанах ничего подобного нет.

— А у нас есть, — я с удовольствием отпила из своего стакана. — Коля тоже сначала удивился, а теперь привык.

Мы пили молча. В беседке было прохладно, стрекотали кузнечики, где-то вдали лаяла собака. Аня отставила стакан, вздохнула.

— Лиза, можно тебя спросить? — голос ее был тихий, почти неслышный. — Ты когда-нибудь чувствовала себя... лишней? Ненужной?

Я молчала, давая ей выговориться. Она продолжала, не глядя на меня:

— Володя уже давно не скрывает, что у него другие интересы. Я для него – мебель. Иногда думаю: уйти, развестись...

Она замолчала, теребя край салфетки.

— Аня, — осторожно спросила я. — Ты сама видела? Или кто-то сказал?

Она покачала головой.

— Нет. Не видела. И никто не говорил. Я просто... чувствую. Его холодность, его равнодушие. Он смотрит сквозь меня, как сквозь пустое место. Раньше я думала, что это усталость, дела... Но теперь понимаю – это другое. Он не хочет меня обидеть, но и не хочет быть со мной. А я.. я не знаю, что делать.

Я смотрела на нее, такую красивую, ухоженную, и такую одинокую. Вспоминала себя семь лет назад: нищая, грязная, без памяти. У меня не было даже имени. А у нее есть все и ничего.

«В моей прошлой жизни, — думала я, — таких женщин было много. Мужья гуляли, жены мучились. И то – скандал, позор. Но было проще. Если муж изменял, жена могла потребовать развода, и никто пальцем не показывал. Пошепчутся и забудут. А здесь... здесь совсем другой мир».

— Аня, — сказала я вслух, беря ее за руку. — Жить с человеком, который тебя не ценит, — это не жизнь. Я знаю, что развод – это страшно. И скандал, и сплетни. Но может, время покажет. А пока – ты дома.

Она не плакала. Только глаза блестели, и она часто моргала, чтобы не расплакаться.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — Ты всегда умеешь найти нужные слова.

Я отпустила ее руку, откинулась на спинку кресла.

— Хочешь, я научу тебя чему-нибудь? — предложила я. — Мохито этот делать, например. Лето еще в самом разгаре, будешь наших работников освежать в самую жару. Или как травы сушить. Будет время, и голова занята, и сердце спокойнее.

Аня удивилась, потом улыбнулась. Улыбка у нее была светлая, как у ребенка.

— Ты и правда волшебница.

Я молчала. Она не знает, что будет. Но я сделаю все, чтобы здесь, в Каменевке, мы все были в безопасности. Чтобы ей было куда вернуться. А пока пусть просто живет. Пусть дышит.

Мы допили мохито. Я предложила:

— Пойдем, покажу новые грядки с огурцами.

Аня согласилась. Мы вышли из беседки, и тут навстречу бежала Машенька: растрепанная, румяная, с вишенкой во рту. Она бросилась к Ане:

— Тетя Аня, тетя Аня!

Аня подхватила ее на руки, закружила. Машенька завизжала от восторга, смех разлился по саду. И снова запахло яблоками, розами и счастьем.

Пусть пока она думает только о своей боли, — размышляла я, глядя на них. — Успеет еще узнать, что такое настоящая беда. А сейчас пусть радуется.

Глава 6. Деловой разговор

(Николай Каменев)

Утро выдалось ясное, но я почти не заметил, как оно наступило. Всю ночь ворочался с боку на бок, в обрывках мыслей, которые никак не хотели складываться в ровную картину. Но сейчас, когда я сидел в кабинете и ждал Анисима, странное спокойствие опустилось на плечи. Решение было принято, и отступать я не собирался.

Я посмотрел на стул напротив: тот самый, продавленный, с потертыми подлокотниками, на котором Анисим просиживал часы, когда мы начинали кооператив. Сколько раз он сидел там, хмурился, перебирал цифры, качал головой, а потом выдавал: «А давайте попробуем». И мы пробовали. И получалось.

Он появился ровно в девять, как всегда. Ни раньше, ни позже. Постучал, вошел, и кабинет сразу напллнился запахом махорки: его неизменным спутником.

— Доброе утро, Николай Сергеич, — сказал он, присаживаясь на свое место.

Я кивнул, отодвигая бумаги.

— Садись, Анисим Иванович. Разговор есть.

Он достал свою вечную записную книжку с карандашом, примотанным ниткой. Устроился поудобнее, приготовился слушать.

— Серьезный разговор, — добавил я.

— Я слушаю, — он поднял на меня свои умные, спокойные глаза.

Я откашлялся.

— Хочу построить консервный завод.

Он не моргнул. Не удивился. Только чуть прищурился и переложил карандаш из одной руки в другую.

— Консервный? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Горошек там, огурцы?

— И горошек, — кивнул я. — И тушенку можно. И сухофрукты. Урожаи растут, часть добра пропадает. А если перерабатывать и зимой продавать, и в города отправлять. И людям работа в холода.

Анисим помолчал, постукивая карандашом по книжке.

— Слышал я вчера, что Аня приехала. Говорила что-то про войну, — он посмотрел на меня с легкой усмешкой. — Твоя Лиза, видать, опять подтолкнула?

Я усмехнулся в ответ.

— Ее идея. Но не только. Я сам давно думал, что пора идти дальше. Теплица, сушильня –хорошо. Но завод – это другой уровень.

— Другой уровень, — повторил Анисим. — И другие деньги.

— Поэтому я и позвал тебя. Ты в цифрах лучше меня разбираешься.

Он кивнул, принял как должное.

— Сколько, как думаешь, потянет?

Я пожал плечами.

— Начнем с малого. Один цех, пробную партию. Если пойдет, то расширим.

Анисим почесал подбородок.

— А оборудование где брать? В России такое разве делают?

— Делают, но мало, — ответил я. — Придется выписывать из-за границы. В Германии такие линии давно работают, а в Риге есть фабрика, которая и сама консервы выпускает, и оборудование продает. Можно съездить, посмотреть, как оно у них устроено, и заодно заказать.

Анисим кивнул, что-то пометил в книжке.

— В Ригу? Это далеко.

— Не ближний свет, — согласился я. — Но съездить стоит. Не заказывать же вслепую. Да и время сейчас... сам знаешь, в Европе неспокойно. Газеты пишут, слухи ходят. Если затянем, потом может быть поздно. Границы закроют и все, прощай оборудование.

Анисим нахмурился.

— Думаешь, всерьез?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но рисковать не хочется. Надо ехать, пока можно.

Он кивнул, что-то пометил в книжке.

— А деньги? Из резервного возьмем или кредит брать?

— Из резервного, — твердо сказал я. — Не хочу в долги лезть. Потянем – хорошо, не потянем – сами виноваты.

Анисим уважительно посмотрел на меня. Он любил, когда решения принимались без лишней суеты.

— Это ты верно. А люди? Кто работать будет? Техника-то заграничная, с ней обращаться уметь надо.

— Обучим, — ответил я. — У нас в кооперативе смышленых хватает. А если надо, можно кого-то за границу отправить, на обучение. Того же Илью, например. Он парень толковый, к технике тянется.

Анисим оживился.

— Илью? Это ты верно. Я за ним давно примечаю: голова у парня светлая. И агрономию он освоил, и к машинам интерес имеет. Не пропадет.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — А пока он там будет учиться, мы здесь подготовимся. А вернется и завод запустим, и других обучить сможет.

— А как же сроки? Успеет?

— Должен успеть, — сказал я, глядя в окно на занимающийся день. — Сейчас еще можно съездить, а что будет через год – один Бог знает.

— Вот и я о том же.

Мы помолчали. Я смотрел в окно, где за стеклом уже вовсю кипела жизнь: кто-то тащил мешки, кто-то запрягал лошадь, дети бегали по двору, орали что-то веселое. Все шло своим чередом. А у нас с Анисимом в кабинете рождалось что-то новое, что должно было изменить эту жизнь.