Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2

Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2

Глава 1. Семь лет спустя

(Июль 1913 г)

Солнце стояло уже высоко, но жара еще не навалилась. День только начинал подбираться к полудню. Я стоял на взгорке, откуда Каменевка была видна как на ладони: поля, уходящие к самому лесу, крыши амбаров, белая труба новой сушильни, а дальше – синяя лента реки, за которой уже начинались чужие земли.

Шайтан носился по меже, вынюхивая что-то в траве. Пес, старый уже, с проседью на морде, но легкий по-прежнему, как молодой.

— Устал, старина? — окликнул я.

Он обернулся, тряхнул ушами и снова принялся за свое. Нет, не устал. И я, по правде сказать, тоже не устал. Хотя раньше меня так и тянуло в лес: уйти, отрезать себя от всех дел, остаться одному. А теперь...

Я посмотрел туда, где за пологим холмом угадывалась усадьба. Семь лет прошло. Семь лет с той зимы, когда Шайтан нашел ее в овраге.

Замерзающую, в лохмотьях, без памяти. Только имя – Лиза.

Я тогда еще подумал, странное дело: одета как нищенка, а руки белые, пальцы тонкие. Не крестьянские руки. И взгляд... не испуганный даже, а будто она не понимает, где оказалась и как сюда попала. Словно с луны свалилась.

Смешно вспомнить. А оказалось, почти что так и было.

Память к Лизе так и не вернулась. И знаете, я перестал ждать. Даже не перестал. Мне это стало не нужно. Потому что я полюбил ту, кого нашел: ее душу, ее ум, ее упрямство, ее способность создавать жизнь из ничего. Ее странные, ни на чьи не похожие мысли. Та, прежняя, Анастасия Ростовцева, могла быть кем угодно: дочерью, невестой, жертвой. Для меня это чужая женщина.

Суд семь лет назад все расставил по местам. Лиза доказала, что она не Настя. И точка.

Но именно она, со своими знаниями, которые для меня так и остались тайной за семью печатями, сделала то, что мы имели сейчас.

Я обвел взглядом окрестности. Вон там, на дальнем поле, виднелись фигуры: мужики ставили копны. Свои мужики, не крепостные – тех давно уж нет – а пайщики, кооператоры. Земля теперь за ними, в долгосрочной аренде. Кто хочет – работает на себя, кто хочет – в кооперативе, на машинах. И техники у нас, спасибо Лизе, накопилось: плуги импортные, сеялки, а к молотилке и вовсе паровой локомобиль приспособили, чтобы на соломе работать. Не у всякого помещика такое сыщешь.

Когда она заговорила об этом в первый раз, я только плечами пожимал. Отдать землю? Мужикам? Да они же ее в первый год разворуют и пропьют! А она свое: «Не разворуют, если дать им почувствовать себя хозяевами. И реформа эта... скоро будет, я знаю. Мы должны успеть первыми».

Я тогда не верил. А она смотрела на меня своими серыми глазами и говорила так, будто видела то, чего не видел никто.

И ведь оказалась права. Реформы, что начал Столыпин, прошлись по уезду жестко. Соседи-помещики, те, что смеялись над моими «причудами», разорились вчистую. Кто не разорился за голову схватились, приезжали совета просить. А наша Каменевка стояла, да еще и разрасталась. Народ потянулся: и свои остались, и новые пришли, получили землю, в кооператив вступили. Теперь работаем вместе, и с каждого пая – прибыток.

Вон там, у околицы, школа стоит. Тоже Лизина затея. Бесплатная, для всех. Учат не только грамоте, но и агрономию проходят, счет, естествознание. Детишки после уроков к нам в теплицы бегают, помогают, глаза горят. Вырастут и своих детей учить будут.

А рядом – фельдшерский пункт. Там Лиза с нашим доктором половину деревни перелечила. Кого только не спасала за эти годы! Я и сам помню, как она за мной ходила, когда я после той ночи, с ягнятами, слег. Баня, травы, настойки какие-то... Чудно было, а помогло. Как и тем ягнятам, что в теплице отогревали, прямо под клубничными кустами. В декабре-то, в лютый мороз! Соседи тогда ахали: «Каменев с ума сошел, овец в оранжерею поселил». А овцы выжили, и клубника вызрела к Новому году. Та самая, первая, которой Лиза судьям утерла нос.

Теперь ее в деревне иначе как «матушка Лизавета» не называют. Или «наша Лиза». Без холопства, без страха, с уважением. К ней за советом идут, за лекарством, за добрым словом. И руки мыть научила, и баню чаще топить. Смешно? А вот болеют меньше.

Вспомнил и на душе теплее стало.

Тут Шайтан встрепенулся, поднял морду, навострил уши. Я тоже прислушался. И сквозь утренний звон, сквозь дальние голоса с полей донесся тонкий, звонкий крик:

— Папа! Папа-а!

Я обернулся. От дома, со всех ног, перескакивая через борозды, несся Сережка. Наш шестилетний разбойник, названный в честь моего отца, Сергея Петровича. Мелькали босые пятки, рубаха раздувалась пузырем.

— Папа! — подлетел он, запыхавшись. — Там тетя Аня приехала! Мама стол накрывает, а Машка под ногами путается! Мама велела тебя звать!

Я подхватил его на руки: легкий, как воробей, а глаза сияют. Прижал к груди сына, зарылся носом в вихры, пахнущие солнцем и травой.

— Тетя Аня, значит... Ну, пойдем, Сергей Николаевич, поможем маме. Сестру мою встретим как полагается.

Сын обхватил меня за шею, затараторил про то, что тетя Аня привезла подарки, что у нее новая шляпка, что Машка эту шляпку уже примерила на себя...

Я улыбнулся, представив эту картину. Наша маленькая хозяюшка везде сунет свой носик, все ей интересно. А Аня, наверное, уже затискала племянницу, радуется, что есть кого баловать столичными обновками. Четыре года всего Машеньке, а характер – ого-го. Вся в мать, в Лизу. Та тоже в свое время командовать начала, едва оклемалась после той зимы.

— Ну и пусть путается, — сказал я, прижимая Сережу крепче. — Без нее в доме тихо было бы.

Хорошо, когда в доме дети. Хорошо, когда есть кому радоваться.

А еще хорошо, когда есть сестра, которая помнит тебя мальчишкой.

Анна.

За эти семь лет она приезжала несколько раз. Сначала настороженно, приглядываясь ко мне, к Лизе, к тому, как мы тут устроились. Потом все чаще, все теплее. Они с Лизой, такие разные – столичная львица и наша деревенская «матушка» – вдруг сошлись. Подружились даже. Я сначала не верил, думал, так, видимость. А нет, по-настоящему. Пишут друг другу, когда Анна в Петербурге, гостинцы передают. И сейчас, видно, опять что-то стряслось, раз приехала без мужа.

Про мужа ее, Владимира, я думать не любил. Пустой человек, хоть и с положением. Анна с ним маялась, я видел. Ну, ничего. Вот приехала и поговорим.

Я пошел к дому, опустив Сережку на землю, но руку его не выпуская. По дороге встречались работники: кто вез на телеге сено, кто шел с поля, кто просто окликнул, поздоровался. И каждый с уважением, но без подобострастия. Свои. Не барин, а председатель. Не помещик. Свой.

И это, пожалуй, было главным, что мы с Лизой построили за эти семь лет. Не теплицы, не поля, не кооператив. А вот это: свои.

Глава 2. Чай на веранде

(от лица Лизы)

Я застыла в дверях с подносом в руках и несколько секунд просто наблюдала. Двор был залит солнцем, но на веранде царила приятная тень. Все лучше, чем в душных комнатах. Лето в этом году выдалось знатное. Жаркое, щедрое, пахнущее травой и нагретой за день землей.

Аня сидела в плетеном кресле, а на коленях у нее устроилась Машенька, наша доченька с Николаем. Сестра Коли примеряла племяннице свою дорожную шляпку: большую, с полями, украшенную смешными искусственными вишенками. Маша вертелась и заливалась счастливым хохотом. Аня смеялась вместе с ней, но в ее улыбке мне почудилась легкая грусть.

Какая же она все-таки красивая. Та же порода, что и у Коли: светлые глаза, тонкие черты. Но в Ане больше мягкости, столичного лоска. Одета по последней моде: светлое платье с кружевами, хотя в деревне это смотрелось почти неуместно, как райская птица среди воробьев. Но глаза выдавали. За этой внешней легкостью – усталость. Надлом.

Бедная Аня. Как она с этим живет?

Я перевела взгляд на дочку. Вся в отца: темные глазенки, твердый, упрямый взгляд. Но улыбка мамина, и кокетства в ней хоть отбавляй. Папина радость. Коля души в ней не чает и даже не скрывает этого, балует дочь как может.

А Сережа... тот в деда пошел, серьезный. Так говорит Коля. Сама я свекра не застала. Он умер незадолго до моего появления в этих краях, в этом времени. Шесть лет Сергею, а уже с отцом по полям ходит, вопросы задает, во все вникает. Гордость.

Семь лет. Всего семь лет пролетело, но как один день.

Когда Аня приезжала в первый раз – на рождение Сережи – она была другой. Колкой, настороженной. Смотрела на меня как на самозванку, захватчицу. А теперь... теперь мы почти сестры. Как же все меняется.

Коля тогда прислушался ко мне. Поверил. Если бы не он, если бы не его доверие...

Я так и не решилась сказать правду. Все еще боялась. Прикрывалась «снами», которые сбывались. Хорошее слово – сны. Все, что я знала о будущем, я называла снами. И Коля верил. Или делал вид, что верил. Но как сказать правду? Как объяснить, что я не отсюда?

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и шагнула вперед.

— Осторожно, горячее! — предупредила я, ставя поднос на стол.

Машенька тут же оживилась.

— Ой, можно мне? — спросила она звонко, уже протягивая руку к печенью.

Аня ловко перехватила ее, чтобы та не смахнула чашки и отдала одно печенье, шутливо грозя пальцем:

— Ах ты, маленькая сластена! Перебьешь аппетит перед обедом.

Маша довольно схватила угощение, но есть не стала: зажала в кулачке и с любопытством уставилась на меня:

— А что на обед? Мавра вкусное готовит?

Я улыбнулась и села в соседнее кресло.

— И правда, — Аня повела носом, принюхиваясь к запахам, доносившимся из кухни. — Мавра опять колдует? Я еще с порога почувствовала. Опять что-то новенькое?

— Сюрприз, — подмигнула я. — Не буду портить. Но обещаю: будет не хуже столичных деликатесов.

Аня рассмеялась:

— Ты меня балуешь. И себя не жалеешь. С утра на ногах, с детьми, с хозяйством... Где ты только силы берешь?

Я только плечами пожала. Силы? Они сами откуда-то брались. Наверное, от счастья.

Мавра за эти годы стала настоящим виртуозом. Я потихоньку, как бы невзначай, подкидывала ей идеи из своего мира. Сегодня на обед – заливное из судака. Блюдо, которое в глубинке 1913 года редкость, особенно такое прозрачное, как слеза.

Я как-то объяснила Мавре главный секрет: бульон нужно варить на малом огне, чтобы ни разу не закипел ключом. И обязательно снимать пену: всю, до последней крупинки. А потом, когда бульон готов, сделать «оттяжку»: взбить белок и влить в горячее, чтобы он собрал на себя всю муть.

Мавра сначала не верила, говорила: «Да откуда ж ему прозрачным-то быть, если мы всегда студень варили, и ничего». Но попробовала и теперь у нее заливное получалось такое, что любо-дорого посмотреть: рыбу укладывает узорами, украшает зеленью и крутыми яйцами. Для деревенской кухарки – высший пилотаж.

И кое-что еще готовит на обед, вот Аня удивится...

Из дома вышла Пелагея. Увидев нас, она привычно нахмурилась, но я-то знала, что это лишь маска.

— Машенька, иди ко мне, — сказала она, и в голосе ее не было строгости, только забота. — Не мешай маме с тетей разговаривать. Вон, пойдем во двор, папу встречать. Сережа уже за ним побежал, скоро будут.

Я смотрела на нее и в который раз ловила себя на мысли, что годы над ней будто не властны. Все такая же: осанка прямая, взгляд острый. Седых волос прибавилось, но глаза по-прежнему молодые. Для нее наши дети – вторые «барчата». Первыми были Коля с Анной, теперь его дети. Она их обожает и тиранит с равной силой. И никто не посмеет сказать, что Пелагея не член семьи.

Сколько же она для нас сделала. И нянька, и экономка, и просто... мать. Для всех нас.

Маша сначала закапризничала, не захотела уходить. Но Пелагея ловко переключила ее внимание:

— Пойдем, покажу, где цыплята гуляют.

Маша тут же оживилась, глаза ее загорелись.

— А можно я одного поймаю? Я осторожно!

— Поймаешь, — пообещала Пелагея. — Если будешь слушаться.

Маша соскочила с Аниных колен, положив печенье не стол и, бросив на ходу: «Я потом доем!», бойко побежала к Пелагее, на бегу забрасывая ее вопросами про цыплят.

— Ну вот. Остались одни, — Анна откинулась в кресле, задумчиво глядя вслед Пелагее с Машенькой. А потом добавила вдруг тихо: — Счастливые вы.

— Мы? — удивилась я.

— Все вы. Ты, Коля, дети, даже Пелагея со своим вечным ворчанием. У вас тут... настоящее. А у меня...

Она замолчала, теребя край платка.

— Аня, — я положила руку ей на ладонь. Пальцы у нее были холодные, несмотря на жару.

— Знаешь, Лиза, — продолжала она, не глядя на меня, — я иногда думаю: если бы у меня были такие дети, я бы все стерпела. А так, зачем я ему, Володе? Зачем я вообще кому-то?

— Ты нужна нам, Аня, — сказала я твердо. — Ты нужна Сереже и Маше. Они твои истории про Петербург обожают. Ты нужна Коле: единственная, кто помнит его мальчишкой. Каким он был до всего этого. До хозяйства, до забот, до... до меня. Кто помнит, как они с отцом на охоту ходили, как он мать свою обожал, как впервые коня оседлал. Для него ты – не просто сестра. Ты – его память. Самая живая и теплая.

Аня молчала, но я видела, как дрогнули ее губы.

— А знаешь, — сказала она тихо, — я помню. Все помню. И как отец его за шалости наказывал, и как мать тайком пирожки в карман совала... Боже, как давно это было.

— Вот видишь, — я сжала ее ладонь. — Ты – его детство. Его корни. А без корней, Аня, даже самое крепкое дерево упасть может. А еще ты нужна мне.

Она подняла глаза. В них блестели слезы, но она сдерживала их с той отчаянной гордостью, которая бывает у женщин, привыкших не плакать при посторонних.

— Потому что ты единственная женщина здесь, — договорила я, — с кем я могу поговорить не только о навозе и урожае.

Аня всхлипнула и вдруг рассмеялась. Сквозь слезы, но искренне.

— Какая же ты... необыкновенная. Коля рассказывал, как он тебя нашел. В снегу, полумертвую. Загадку, как он сказал. А ты... из того снега выросло такое тепло. Такой дом. Такая семья.

Я посмотрела вдаль, туда, где за полями темнел лес. Тот самый овраг где-то там. Семь лет прошло, а внутри все еще жил тот холод.

— Из снега, — повторила я задумчиво. — Только я все время боюсь, что этот снег вернется. Что все, что мы построили, может растаять в одну минуту.

— О чем ты? — Аня насторожилась, вглядываясь в мое лицо.

Я спохватилась. Слишком много сказала. Аня же не знает. Никто не знает.

— Так... мысли вслух. Ты прости, я иногда сама не знаю, что говорю. Пей чай, а то остынет.

И в этот момент со стороны двора донесся звонкий, счастливый крик Машеньки:

— Папа! Папа идет!

Обернулась. И сердце замерло на секунду, как всегда при виде его.

Коля шел от поля. Не торопясь, но широким шагом: той особой, размашистой походкой, какой ходят люди, привыкшие за день обходить не одну десятину. На нем была простая холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, такие же простые порты, заправленные в сапоги. Руки загорелые, сильные, в ссадинах: не барские, работящие.

Я вспомнила, каким он был семь лет назад. Дорогой сюртук, идеально вычищенные сапоги, осанка. Ну точно барин, как в романах описывают. А теперь... теперь он мог бы затеряться среди мужиков, если бы не одно «Но». Стать. Та самая внутренняя стать, которую ни холщовой рубахой не спрятать, ни пылью полевой не припорошить. Как он голову держит, как смотрит, как плечи развернуты. Это не от хорошей одежды, это от крови, от породы.

В одной руке он держал сорванный колосок, которым, видимо, всю дорогу играл, покручивая между пальцев. Загорелый, пропыленный, усталый и невероятно красивый. Для меня всегда.

Сережа бежал рядом, но, заметив Тимошку, который выскочил из-за угла, тут же сорвался к другу. Мальчишки захохотали, принялись толкаться и понеслись наперегонки.

Тимошка – сын Анюты и Анисима. Шесть лет, ровесник Сережи. Не разлей вода. Тимошка спокойный, рассудительный, весь в отца. Все время прикрывает Сережу, когда тот очередную авантюру затевает. Анюта с Анисимом живут тут же, в отдельном доме. Анюта теперь не просто горничная, а правая рука по дому. И моя подруга. Хорошо, что так вышло.

Коля подошел к веранде, поднялся по ступеням. Подошел ко мне, наклонился, поцеловал в висок. При сестре позволял себе только это. Но в глазах все остальное.

— Устала, моя ягодка? — тихо спросил он.

Я только улыбнулась в ответ.

Потом он обернулся к Ане, широко улыбнулся и обнял сестру.

— Ну, здравствуй, сестренка. Сколько лет, сколько зим.

Аня прижалась к нему, и я увидела, как расслабились ее плечи. Дома она. Среди своих.

Она отстранилась, но все еще держала брата за руку. Лицо ее стало серьезным.

— Коля... Мне надо с тобой поговорить. И с Лизой. Очень серьезно.

Коля насторожился:

— Что стряслось? Володя? Опять?

Аня покачала головой:

— Не только. Коля... в Петербурге неспокойно. Очень неспокойно.

Я замерла. Внутри все оборвалось.

— Началось... — прошептала я почти беззвучно.

Глава 3. Семейный обед

На обед собрались в большой столовой: той, что выходила окнами в сад. Летний день врывался в распахнутые створки, занавески из тонкого белого полотна чуть колыхались, и воздух был густой, напоенный левкоем и нагретой листвой.

Стол накрыли парадной скатертью с вышивкой по краю, работы местной мастерицы. Посуда простая, крепкая, а в хрустальной вазе, которую я берегла для особых случаев, стояли полевые цветы: ромашки, колокольчики, несколько веток душистого горошка.

Все расселись по местам. Николай – во главе, я рядом, напротив Аня. Сережа и Машенька по бокам. Доченька на высокой подставке, иначе ей до стола не дотянуться.

Я уже хотела встать и помочь Пелагее с блюдами, но та только рукой махнула:

— Сиди, матушка, развлекай гостью. Мы с Анютой сами управимся.

Анюта, стоявшая с подносом у двери, кивнула и принялась ловко, почти бесшумно расставлять тарелки с закусками. Только изредка поглядывала на Тимошку, который маячил в проеме, надеясь, что ему тоже перепадет чего-нибудь вкусного.

— А ну марш домой! — прикрикнула она шепотом, чтобы не нарушать тишину. — Сейчас подсоблю и вас с отцом покормлю. Сегодня не до тебя.

Тимошка обиженно вздохнул, но створка закрылась. Анюта покачала головой и продолжила накрывать стол.

Я хотела было сказать: «Да пусть бы остался, места хватит», но Анюта перехватила мой взгляд и твердо покачала головой:

— Спасибо, Лизавета Семеновна, но так лучше будет. По крайней мере сегодня. И так забыл, где дом родной, вечно у вас околачивается.

Я чуть замерла: меня редко называли по отчеству. С тех пор, как после того суда я назвала его сама, от нечего делать, чтобы отделить себя от Анастасии Ростовцевой.

Семеновна – из моей прошлой жизни, из того мира, где я была Серебрянской. Здесь, в Каменевке, для всех я просто Лиза, матушка Лиза. И только Анюта иногда, в минуты особенной серьезности, вспоминала про отчество.

— Хорошо, — кивнула я. — Пусть идет домой.

В голосе Анюты не было ни былой робости, ни подобострастия. Простое, спокойное «нет», продиктованное материнской строгостью. Я только кивнула: Анюта теперь сама себе хозяйка. И это было правильно.

— Не вертись, — шепнул Сережа сестре.

— Я не верчусь! — ответила Маша громко, на весь стол. — Это стул вертится!

Аня рассмеялась:

— Какая же ты у нас говорунья. Вся в тетю?

— Вся в себя, — поправила я, улыбаясь. — Папу слушается, только когда хочет.

Николай хмыкнул, но ничего не сказал, только взглянул на дочь с той особенной, почти нежностью, которую ни с чем не спутать.

Первым подали заливное. Анюта внесла большое овальное блюдо и поставила перед Николаем. Он умел нарезать красиво, не нарушая узора.

— Господи, какая красота! — выдохнула Аня. — Это Мавра сделала?

— Мавра, — кивнула я. — Я ее немножко научила... секрету прозрачности.

Заливное и правда получилось на славу. Прозрачное, как слеза. Сквозь желе просвечивали розоватые ломтики судака, кружочки лимона, зелень петрушки, половинки крутых яиц. Все это было выложено с такой аккуратностью, что блюдо больше походило на картину, чем на еду.

— Ты ее научила? — переспросила Аня. — А сама откуда знаешь?

Я сделала вид, что поправляю салфетку.

— Приснилось. Честное слово, приснилось. Какой-то повар во сне показывал.

Николай наклонился ко мне, тихо:

— Опять сны?

Я так же тихо ответила:

— Но вкусно же.

Он усмехнулся и приступил к трапезе.

Аня тоже попробовала. Ее глаза округлились.

— Это восхитительно! У нас в Петербурге в лучших домах такое подают, и то не всегда. А у тебя в деревне, и кухарка – простая баба...

— Мавра не простая, — возразила я. — Она талантливая. Просто раньше никто ей не показывал.

Пока ели заливное, я думала о том, как же трудно каждый раз придумывать отговорки. «Приснилось» — хорошее слово, теплое, почти домашнее. Коля привык. Аня не настаивала. Но когда я слышала свое «приснилось», мне самой становилось неловко. Как будто я врала, даже детям. Хотя дети, кажется, вообще не замечали этих странностей. Для них мама просто знала, как сварить прозрачный бульон и почему картошку надо сажать в определенные дни.

Второе блюдо Анюта внесла с особой торжественностью. На фарфоровом блюде, выложенные по кругу, лежали котлеты. Румяные, золотистые, с хрустящей корочкой. Из каждой торчала куриная косточка, аккуратно очищенная и украшенная бумажной папильоткой: тоже Маврина выдумка, после того как я показала ей картинку из головы.

— А это что за диковина? — спросила Аня, принюхиваясь.

Я замялась. Правильное название вертелось на языке — «по-киевски», — но я вовремя прикусила язык. Ведь в нынешней реальности 1913 года только начинали делать рубленые киевские котлеты, а мой вариант — из цельного филе с маслом внутри — появится в мире позже. Опережать историю на виду у всех не стоило. Даже в такой малости.

— По-каменевски, — сказала я. — Коля их обожает.

— Только осторожно, — предупредил Николай. — Внутри масло горячее. Может брызнуть.

Аня отрезала кусочек, и в тот же миг из котлеты вытекло прозрачное, ароматное масло с зеленью и чесноком. Она охнула, надкусила и зажмурилась.

— Боже мой... Что это? Я в жизни такого не ела. Даже у Кюба в Петербурге...

— Я придумала, — сказала я скромно. — Ну, приснилось опять. Котлета из куриного филе, а внутри масло с зеленью и чесноком. И панировка двойная, чтобы масло не вытекло при жарке.

Аня отложила вилку и посмотрела на меня с таким выражением, от которого мне стало и тепло, и немного неловко.

— Ты настоящая волшебница, — сказала Аня. — Коля, ты знал, на ком женился?

Николай усмехнулся, не поднимая головы от тарелки:

— Знал. Только волшебница еще в навозе копается и овец лечит.

Я пожала плечами:

— Да, волшебницы – мы такие. Все умеем.

Аня хотела что-то спросить, но промолчала. Однако ее глаза стали чуть задумчивее, словно она приглядывалась ко мне заново.

Маша, которая уже успела умять половину своей порции, потянулась к блюду:

— Мама, я хочу еще!

— Только осторожнее, — деловито заметил Сережа, повторяя тон отца. — Надо вилкой проколоть аккуратно, а то вон, вся забрызгалась. Смотри, как папа учил.

И продемонстрировал. И в этом «папа учил» было столько взрослой солидности, что я невольно улыбнулась. Растут дети. Совсем скоро нас обгонят.

Обед подходил к концу. Подали компот из сухофруктов: свои яблоки и груши, высушенные в новой сушильне, чья белая труба виднелась из окна. Аня отпила глоток, задумалась.

— Коля, Лиза, — начала она, и голос ее стал тише, без прежней игривости. — Я не просто так приехала. Мне надо было отвлечься... и предупредить вас.

Николай насторожился:

— О чем?

— В Петербурге очень неспокойно. Все только и говорят, что о Балканах. Что Австрия готовится ударить по Сербии. А за Австрией и Германия. И наши... наши тоже ввяжутся.

Я замерла. Ком застрял в горле. Я знала. Я помнила даты, имена, события. Пусть не все, но самые важные. И каждый раз, когда кто-то произносил такие слова, у меня внутри все сжималось.

Аня продолжала, понизив голос:

— Я слышала разговоры в гостиных, у мужа на приемах... Государь колеблется, но военные уже точат сабли. Говорят, это вопрос нескольких месяцев. Может, даже недель.

Николай отодвинул тарелку. Лицо его стало жестким, каким я его видела редко: только в минуты настоящей тревоги.

— Война? С кем? С Германией? Это же безумие. У нас хозяйство, поля, дети...

— Аня, ты точно уверена? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спросила, зная правду, но чтобы поддержать разговор. — Или это просто слухи?