Потрачено

В одну из таких ночей, когда за стеклом уже начинало сереть, а мы, изможденные и на взводе, сидели на полу среди кип исписанной бумаги, это случилось.

Я протянула ему очередную чашку черного как смоль кофе. Наши пальцы не просто коснулись – они замкнули цепь. Словно два оголенных провода под напряжением.

Я попыталась отдернуть руку. Слишком поздно.

Его пальцы сжали мое запястье с такой силой, что кофе расплескался, оставив на безупречном мраморном полу уродливое коричневое пятно. Первая трещина на фасаде нашего безупречного плана.

– Довольно, – его голос был низким, хриплым от бессонных ночей и чего-то еще. От того же, от чего у меня перехватывало дыхание и сводило живот. – Хватит играть.

– Довольно чего? – выдохнула я, пытаясь вырваться. Его хватка была стальной, не оставляющей выбора. – Мы не закончили. Гришин не ждет.

– Играть в циников, – прошипел он, рывком притягивая меня к себе. Теперь мы были так близко, что я видела крошечные золотые искры в его глазах, усталые морщинки в их уголках и ту самую опасную трещину в его броне. – Мы все время притворяемся. Что нам плевать. Что мы – просто инструменты. А на самом деле?

– На самом деле, – впилась я ладонями в его грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки жесткие мышцы и бешеный, несовместимый с правилами стук сердца, – ты сейчас разрушишь все, что мы строили. Ты ведешь себя как Дмитрий. Как все те идиоты, которых мы используем.

Его улыбка была оскалом волка, загнанного в угол и обнажающего клыки.

– Не сравнивай меня с ними. Я не прошу. Я беру. То, что хочу.

Он поцеловал меня.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Завоевание. Взлом последней, самой защищенной системы – друг друга. В нем не было ни капли нежности, только голод, ярость и та самая дерзость, что сводила нас с ума с первой секунды. Это был поцелуй как акт агрессии, как вызов, брошенный всему миру и самим себе.

И я ответила ему той же монетой. Вцепилась пальцами в его волосы, втягивая в себя этот вкус – кофе, виски и чистой, не разбавленной опасности. Мы сражались губами и языками, как сражались умами – остро, безжалостно, стремясь не отдать, а победить, подчинить.

Он сгреб со стола ноутбук и кипу дорогих распечаток. Стекло экрана треснуло с удовлетворяющим хрустом. Он посадил меня на холодную столешницу, его руки, грубые и требовательные, скользнули под мою шелковую блузку, и его прикосновения обжигали кожу, как раскаленное железо. Каждое касание было нарушением правил. Каждое – предательством нашего же кодекса.

– Правило номер один, – прошептал он мне в губы, срывая с меня одежду с той же легкостью, с какой мы взламывали коды, – Никаких чувств. Помнишь?

– Я тебя ненавижу, – выдохнула я, впиваясь зубами в его нижнюю губу, чувствуя солоноватый, медный вкус его крови на своем языке. – До дрожи.

– Ври дальше, – он усмехнулся, и его руки стали еще наглее, увереннее, стирая последние границы.

Это была не близость. Это было уничтожение. Землетрясение, сносящее все барьеры, все стены, что мы так тщательно выстраивали годами. Мы тратили друг друга с тем же безрассудством, с которым собирались потратить жизнь и репутацию Гришина. Каждое прикосновение было кражей. Каждый стон – вырванным силой признанием. Мы оставляли на телах друг друга следы – синяки, царапины, укусы – как улики преступления, в котором мы сами были и жертвами, и палачами.

Потом мы лежали на полу, среди обломков нашего рабочего места, дыша в унисон, приходя в себя после шторма. На моих бедрах – отпечатки его пальцев. На его спине – красные полосы от моих ногтей. Молчание было оглушительным, тяжелым, как свинец.

Он первым его нарушил, не глядя на меня.

– Это была ошибка, – произнес он, уставившись в потолок. Его голос был пустым, выгоревшим. – Тактическая. Непростительная.

Я повернулась к нему на бок, оперевшись на локоть. Мои волосы шелковым шлейфом падали ему на грудь.

– Самая дорогая ошибка в твоей жизни, – парировала я, проводя указательным пальцем по свежему укусу на его плече. – И ты об этом знаешь. Теперь у меня есть твой ДНК, партнер. И ты – мой.

Он медленно перевел на меня взгляд. И в его глазах уже не было той бравады. Была уязвимость. Страшная, опасная уязвимость, которая пугала куда больше любой угрозы.

– Теперь ты не просто инвестиция, Виктория. Теперь ты – мой главный риск. И самый большой провал.

Внезапно на его телефоне, валявшемся в углу под обломками папки, загорелся экран. Не наш зашифрованный канал, а обычный мессенджер. Сообщение от неизвестного номера. Всего три слова, холодных, как обух топора:

«Я знаю о вас».

Ник сел резко, как от удара током. Все следы усталости и минутной слабости исчезли, сменившись знакомой ледяной собранностью. Маска снова была на месте. Но теперь я знала, что под ней.

Я медленно поднялась, чувствуя, как адреналин снова закипает в крови, на сей раз холодный и ядовитый, смывая последние следы страсти.

– Гришин? – спросила я, уже зная ответ. Зная это чувство – когда игра внезапно поворачивается к тебе лицом, и ты видишь в нем свое отражение – бледное и испуганное.

Он не ответил. Просто протянул мне телефон. Под текстом была прикреплена фотография. Сделанная издалека, на телеобъектив, сквозь стекло моего окна. Мы с Ником, час назад. Мы стояли у панорамного окна, и он, кажется, только что убрал прядь волос с моего лица. Слишком близко. Слишком интимно для деловых партнеров.

Правила игры только что изменились. Мы перестали быть невидимыми охотниками. Мы стали мишенями. И наш самый большой промах только что стал нашей главной уязвимостью.

Я посмотрела на Ника, на его напряженную спину, на сжатые кулаки. А потом на хаос, что мы учинили вокруг – порванную одежду, разбитый ноутбук, пятно на полу. На физическое воплощение нашей ошибки.

– Ошибка, говоришь? – я улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли страха. Только дикое, первобытное предвкушение новой битвы. —По-моему, это только начало. Настоящая игра начинается, когда на кону ставишь не деньги, а душу. А наши, кажется, мы уже поставили.

Я подняла с пола свою разорванную блузку и накинула ее на плечи, как боевое знамя.

– Так что, партнер? Готов потратить еще немного… на нас? До самого горького конца?

Глава 4

Правило любого покера, которое бьет больнее всего: если за столом ты не можешь найти лоха, значит, лох – это ты. Мы знали, что Гришин – не лох. Его глупость была лишь тщательно срежиссированным спектаклем. Но мы и не подозревали, насколько глубокой была кроличья нора, в которую мы прыгнули.

Сообщение «Я знаю о вас» висело в воздухе, не рассеиваясь, как запах гари после поджога. Оно пропитало всё – кожу, волосы, остатки виски на дне бокалов. Мы молча оделись, двигаясь со слаженностью спецназа, готовящегося к штурму. Близость, страсть, та минутная слабость – всё это было сметено ледяным шквалом реальности. Мы вернулись к тому, с чего начинали: к холодному, безжалостному расчету. Но теперь в этом расчете плавала капля яда – что-то личное, острое и смертельно опасное.

Ник первым нарушил тишину, его голос был ровным и быстрым, как стук клавиш под пальцами хакера, вскрывающего последний рубеж защиты.

– Это не Гришин. Слишком тонко. Слишком пассивно. Он бы уже прислал бригаду «братков» с бензопилами и мясорубками. Это – предупреждение. Разведка боем. Кто-то стучится в нашу дверь, но не ломится.

– От кого? – Я уже проверяла архивы камер наружного наблюдения на подъезде к дому. Ничего. Пустота. Это было почти оскорбительно.

– От того, кто хочет поиграть в кошки-мышки. Но не с мышами. С другими котами. Или… – он поднял с пола свой треснувший ноутбук, с отстраненным, почти клиническим видом оценивая ущерб, – от того, кто хочет вступить в нашу игру. В качестве режиссера. И поставить свой спектакль.

Он был прав. Угроза, которая называет себя, – это уже не угроза. Это приглашение к вальсу. И партнер ведет, задавая ритм.

– Значит, у нас есть тайный поклонник с нездоровыми фантазиями, – я позволила себе кривую усмешку, подходя к мини-бару. Я налила два бокала виски, без льда, до краев. Протянула один Нику. Наши пальцы снова встретились, но теперь в этом не было страсти – лишь общая решимость. – Предлагаю выпить за него. За того парня, который думает, что может нас напугать, сидя в своей цифровой норке.

Мы выпили залпом. Алкоголь обжег горло, прочищая мысли, выжигая остатки сомнений.

– План «Корсар» в силе? – спросила я, ставя бокал с таким звоном, что он едва не треснул.

– Теперь больше, чем когда-либо, – он отставил свой бокал и принялся собирать разбросанные по полу бумаги, его движения были резкими, отточенными, как удар стилета. – Если кто-то пытается нас остановить, значит, мы на верном пути и наступили на чью-то больную мозоль. Мы не отступаем. Мы идем в атаку. С двойной силой.

Именно это я и хотела услышать. Страх – это роскошь, которую мы не могли себе позволить. Его следовало немедленно конвертировать в ярость. В топливо.

Мы провели остаток дня, возводя крепости и копая окопы. Ник ушел в цифровые дебри, создавая для нас новые, многослойные личности и шифруя наши коммуникации так, что даже у АНБ бы зачесались головы. Я занялась человеческим фактором. Пара звонков с подменных номеров, пара стремительных встреч в тускло освещенных переулках с людьми, которых не существуют в официальных базах данных и дышат лишь шепотом и наличными. Я купила информацию. Дорого. О привычках Гришина, о распорядке дня его личной охраны, о потайных щелях в броне его империи.

К вечеру мы снова были в его гараже. Теперь это место стало нашим бункером, нашим святилищем, нашим последним рубежом. Запах бензина, краски и старого железа пах безопасностью. Здесь нас не могли найти.

– Итак, наш тайный друг, – Ник вывел на большой монитор профайл, составленный из обрывков цифрового мусора. – Анализ метаданных фотографии ведет на подставной сервер в Нигерии. Очевидно, шутка. Детский сад. Но стиль… Стиль выдает профессионала высшего класса. Не полиция. Не ФСБ. Частник. Очень дорогой и очень умелый.

– Конкурент? – предположила я, разглядывая свежие спутниковые снимки порта в Сочи. – Кто-то, кто тоже положил глаз на «Корсар» или на самого Гришина?

– Или… бывший клиент, – мрачно усмехнулся Ник, откидываясь на спинку стула. – У нас с тобой, моя дорогая, не самая безупречная репутация. Мы кого-то могли когда-то кинуть, обойти на повороте, оставить с носом. В нашей профессии обиды копятся, как ядерные отходы. И иногда кто-то решает их… утилизировать.

Внезапно на его запасном, «грязном» телефоне, который он использовал для незашифрованных разговоров с внешним миром, раздался звонок. Вибрация заставила устройство подпрыгнуть на столе, как раскаленный уголь. Неизвестный номер. Тот самый.

Ник посмотрел на меня. В его глазах не было вопроса, лишь готовность. Я кивнула, один резкий кивок. Он включил громкую связь.

– Алло, – его голос был спокоен, как гладь озера перед самым смерчем.

– Николай, – произнес на другом конце механический, безжизненный голос. Голосовой шифратор. Искажая тембр, он не мог скрыть насмешливую интонацию. – Виктория. Надеюсь, я не прервал ваш… послеобеденный отдых. Вы выглядели такими умиротворенными.

Холодная, тошнотворная злоба, острая как бритва, прошла по моему позвоночнику. Они не просто следили. Они слушали. Они видели. Они были везде.

– У тебя есть десять секунд, чтобы сказать что-то интересное, прежде чем я найду тебя и вырву твой язык через задницу, – мягко, почти ласково сказал Ник.

– Успокойся, герой-любовник. Я не твой враг. Я – твой зритель. Самый преданный. И мне, признаться, скучно. Ваша афера с яхтой… она слишком медленная. Слишком чистая. Слишком… бухгалтерская. Мне неинтересно смотреть, как вы играете в цифры и поддельные документы.

– А что тебе интересно? – вклинилась я, подходя ближе к телефону, впиваясь в него взглядом, словно могла увидеть лицо невидимки на другом конце провода. – Стриптиз? Мы не в таком бизнесе.

– Дерзость! – механический голос взвизгнул, и в этом звуке было что-то истеричное, маниакальное. – Шоу! Я хочу видеть огонь! Я хочу крови! Я хочу, чтобы вы не украли яхту тихо, как воришки. Я хочу, чтобы вы угнали ее прямо из порта Сочи. При свете дня. На глазах у его владельца, его гостей и его частной армии. Украдите у него его игрушку, пока он в нее играет!

Мы переглянулись. Это было не просто безумие. Это было ритуальное самоубийство с оркестром.

– И с чего ты решил, что мы будем танцевать под твою дрянную дудку? – спросил Ник, но в его голосе я услышала не отказ, а оценку. Он уже просчитывал варианты.

– Потому что если вы откажетесь, я отправлю Гришину не только эту милую фотографию с вашими блаженными физиономиями. Я отправлю ему всё. Ваши прошлые, не самые чистые дела. Ваши настоящие имена, которые вы так тщательно хоронили. Ваши лица, снятые скрытыми камерами на его собственной вилле неделю назад. Он вас не просто убьет. Он вас пережует, переварит и выплюнет, и даже клочка от вас не останется. А я… я буду смотреть. Вам же это нравится, да? Быть на виду?

Повисла тишина, густая и липкая. Нас загнали в угол, и единственный выход – прыгнуть в пропасть с ослепительной улыбкой.

– Допустим, мы согласны, – сказала я, сжимая пальцами край стола. Голос не дрогнул. – Что ты получишь? Кроме своего извращенного удовольствия.

– Удовольствие, Виктория! Только удовольствие! – механический голос заверещал. – Я устал от этой серости, от этих унылых аферистов, которые боятся испачкаться! А вы… вы такие яркие. Такие красивые. И такие… потраченные. Я хочу посмотреть, как вы сгорите самым ослепительным огнем в истории моей коллекции!

Связь прервалась. В гараже снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – звенящей от безумия, которое только что излилось на нас.

Мы стояли посреди нашего хаоса, нашего творческого беспорядка, и смотрели друг на друга. Воздух трещал от напряжения, как натянутая струна.

– Итак, – Ник первым нарушил тишину. Его глаза горели тем самым знакомым, первобытным безумием, но теперь в нем плавала еще и ярость. Ярость загнанного зверя, который готов умереть, но утащить с собой на тот свет не только охотника, но и всех зрителей. – Меняем план. Кардинально.

– Он хочет шоу? – я улыбнулась, и моя улыбка была острее заточенной бритвы, обещающей смерть человека, идущему по самому краю. – Мы устроим ему шоу. Такое, что он подавится своим собственным восторгом. Мы превратим его спектакль в наш триумф.

Я подошла к его мольберту и сорвала полотно с той самой багровой и черной абстракции, что висела там с нашего первого визита.

– Ты говорил, что яхта – это символ. Что мы украдем у Гришина его легенду. А теперь… – я провела рукой по холсту, смазывая краску, оставляя на нем свой отпечаток. – Мы сделаем это на глазах у всего мира. Мы не просто украдем яхту. Мы унизим его на пике его славы. Мы станем призраками, которые прошли сквозь его частную армию, улыбнулись ему в лицо и унесли его самое дорогое игрушечное ведерко.

Ник смотрел на меня с таким восхищением, с таким жадным, животным одобрением, что у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого, даже самого страстного поцелуя.

– Угнать яхту при свете дня, под носом у всего его окружения… – он покачал головой, и на его губах играла та самая дерзкая, бесшабашная улыбка, с которой он входил в самое охраняемое казино. – Это не афера. Это перформанс. Высшая форма искусства. Хеппенинг на грани жизни и смерти.

– И мы – художники, – закончила я, отбрасывая испачканную краской руку. – А Гришин, его охрана, его гости и наш тайный поклонник – всего лишь краски на нашем холсте. Материал.

Он шагнул ко мне, одним движением схватил меня за подбородок, его пальцы впились в мои щеки с такой силой, что должно было остаться пятно. Это не было лаской. Это было клеймом. Сквозь зубы, обнажая их в голодном оскале, он прошипел, чтобы слышала только я:

– Ты самая прекрасная, самая сумасшедшая и самая опасная вещь, что случалась со мной за всю эту жалкую жизнь. Я либо убью тебя за это, либо женюсь на тебе. Ничего другого не остается.

– Сначала яхта, – я высвободилась из его хватки, но не отступила ни на шаг. Наши лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось. – Потом – решение. И не факт, что я приму твое предложение.

Мы проработали всю ночь. Старый, элегантный план был выброшен на свалку истории. Вместо него рождался новый. Дерзкий. Театральный. Самоубийственный. Мы продумывали каждый шаг, каждую деталь, каждый возможный сбой. Нам нужно было не просто попасть на яхту. Нам нужно было стать невидимками, призраками, которые материализуются на палубе в разгар вечеринки и исчезают в лучах софитов, унося с собой главный приз.

Под утро, когда первые бледные лучи солнца, словно щупальца, пробились сквозь пыльное зарешеченное окно гаража, мы сидели на холодном бетонном полу, прислонившись спинами к колесам старого «Мустанга». Мы были истощены до предела, но живы. Живее, чем когда-либо прежде. Каждая клетка тела пела от напряжения и предвкушения.

– Он наблюдает, – тихо, почти задумчиво сказал Ник, уставившись в закопченный потолок, где висели паутина и старые цепи. – Наш тайный поклонник. За каждым нашим движением. Каждую нашу мысль он пытается угадать.

– Пусть смотрит, – я закрыла глаза, наслаждаясь сладкой, пронзительной усталостью, которая была слаще любого наркотика. – Но он должен помнить одно, самое главное правило.

– Какое? – он повернул ко мне голову, его уставшее лицо освещалось призрачным светом зари.

– Никогда, слышишь, никогда не мешай художникам во время работы. Искусство требует жертв. И сегодня мы принесем ему целую охапку.

Глава 5

Правило, которое не пишут в учебниках по мошенничеству: когда