Воители

Воители

Пролог

И было в начале…

И было в начале, ещё до начала времён, когда Господь Бог творил миры из первозданного хаоса. И увидел Он, что ангелы, хотя и прекрасны, но скучны: непорочны, как зеркала, и размножаться не могут, что для Творца есть печаль неизбывная.

И сотворил Он новую партию душ — хрупких, странных, способных к слиянию, как капли росы, и к разделению, как свет от тьмы. И назвал Он место их обитания Навью, верхним миром, а первое из облаков — Райским Садом, где не было ни холода, ни голода, ни необходимости платить коммунальные услуги.

И поселил там две души: Адама и Лилит.

Глава первая. О лени блаженной и буре неукротимой

Адам был сотворён для рая, словно цветок для луга. Лежал он веками под Древом Жизни, и было ему дело до того, как лепесток за лепестком раскрывается райская роза, как ползёт по ветви гусеница, трудясь в поте лица своего ради будущих крыльев, как птица воспевает славу утренней росе.

В гармонии был Адам с творением, и если бы в раю имелось кресло-качалка, он бы в нём окаменел от блаженства.

Но Лилит несла в себе иной заряд. В ней первой проявился баг — так ныне говорят программисты, а тогда говорили: искра свободной воли. Ибо без свободной воли разумное существо есть лишь кукла, говорящая гласом, но не имеющая духа; а со свободой оно становится способным к выбору.

А выбор, увы, бывает разный: от глупого до губительного, от обидного до отвратительного.

Лилит же всегда выбирала худшее, причём с энтузиазмом человека, который топит лодку, чтобы доказать, что вода мокрая.

Ей не нравился Адам — слишком ленив, слишком доволен, слишком счастлив. Ей не нравилось, что они слабее ангелов, хотя ангелы, надо сказать, никого не обижали и вовсе не стремились ни с кем соревноваться. И главное — ей не нравилось, что кто-то может что-то ей велеть.

— Я решу сама! — возглашала она.

А поскольку разбираться в устройстве мира ей было лень, а слушать тех, кто в нём разбирался, — обидно, решения её выходили такими, словно их принимал штормовой ветер, усевшийся за шахматную доску.

И терпел Адам. Терпел долго — век, другой, третий… Но в райском саду, где время течёт медленно, как мёд, скандалы звучат особенно громко.

И вот однажды, когда Лилит снова пришла объяснять, почему рай — это ад, а гусеница — символ мужского гнёта, вздохнул Адам, медленно поднялся с травы и указал рукой на дальний конец сада.

— Иди, — сказал он.

И в голосе его не было гнева, лишь усталость человека, которому надоело объяснять птице, что небо существует.

И ушла Лилит на другой край облака, ропща и проклиная всё сущее.

Глава вторая. О любопытстве, что сильнее разума

И увидел Господь, что нехорошо Адаму быть одному, ибо скучно лежать под деревом, когда некому принести яблоко. И сотворил Он Еву.

И была Ева мила, покладиста и ласкова. Все её полюбили — и ангелы, и птицы, и сам Адам, который впервые заметил, что лежать вдвоём под деревом всё-таки приятнее.

Но вот беда: в Еве горел огонь непреодолимого любопытства. Ей надо было знать всё. Она всюду совала нос — буквально и переносно. Если бы Райский Сад не был устроен по принципу детской площадки с мягкими углами, она давно осталась бы без этого носа, а то и без пальцев.

И особенно её интересовало, как там, на другом конце облака, живёт Лилит.

«Наверное, она плетёт корзинки, — думала Ева, — или выращивает цветы. Или, может быть, знает секрет, почему гусеница ползёт именно так, а не иначе. Надо бы узнать».

И ходила она к Лилит, и заглядывала, и задавала вопросы.

А Лилит, которая и без того корила мир за несправедливость, видя, что к ней является это безобидное, но невероятно назойливое существо с вопросами «почему?» и «а можно посмотреть?», впадала в ярость, достойную куда более грандиозной трагедии.

И бежала Лилит к Адаму, и устраивала скандал:

— Твоя жена меня травит! Она ходит, смотрит, трогает! Я требую справедливости!

— Она просто любопытна, — ворчал Адам, не открывая глаз.

— Я требую запрета! Границ! Стены!

— В раю нет стен, — вздыхал Адам. — Это рай.

И так повторялось из века в век, пока Райский Сад не стал походить на коммунальную квартиру в день сдачи отчётности: шумно, тесно, и каждому кажется, что сосед — воплощение зла.

А в том саду жил змий. Был он созданием безобиднейшим: не говорил, не искушал, не ведал добра и зла, ибо зачем змею метафизика, когда есть тёплые камни и мыши?

Но Ева, проходя мимо, остановилась. Посмотрела на змия. Посмотрела на его чешую.

И мысль её была чиста, как первый снег, и столь же опасна:

— А что у него внутри?

И прежде чем змий успел хотя бы подумать, что происходит, Ева уже узнала. Распотрошила она его с такой тщательностью, с какой дети разбирают часы, чтобы понять, откуда в них берётся время.

И стало это для Господа последней каплей в чаше Его долготерпения.

Глава третья. О ниспослании моральных ориентиров

И собрал Господь троих: Адама, Еву и Лилит. Причём Лилит пришла с лозунгами, Ева — с закатанными рукавами и пятнами на одежде, а Адам — с той же усталостью в глазах.

— Довольно, — молвил Господь. — Вы не готовы к раю. Нужны вам моральные ориентиры. Правила. Последствия.

И выселил Он их из Нави, из верхнего мира, в Явь — мир плотский, тяжёлый, где есть гравитация, болезни и где гусеница может укусить.

И вселил Он души их в тела обезьян — хрупкие, смертные, со странным инстинктом чесать затылок, когда что-то непонятно.

И возвратиться в Навь они могли лишь после смерти. Но не просто так.

Если человек, живя в обезьяньем теле, среди хищников, болезней и необходимости добывать пищу, не обратит свою свободу воли во зло ближнему, если не станет подавлять чужую волю ради собственного эго, не причинит вреда невинным, — тогда душа его возвратится в Рай, где снова можно лежать под деревом.

А если свобода воли станет лишь орудием для самовозвеличивания, для тирании над другими, для того, чтобы кричать «я решу сама!» и рушить чужие миры, — тогда душа попадёт туда, куда ей и место: к себе подобным. В ад.

Где Лилит, наверное, уже успела организовать комитет жалоб.

Глава четвёртая. О Прометее и огне, что согревает и жжёт

И жили люди на земле Яви поколениями. И была кара Господня тяжка, но терпима — по силам человеческим.

Да, тела были слабы, да, хищники рычали за кустами, да, простуда могла свести в могилу. Но всё это было, как бы выразиться, по-райски просто.

Боролись, умирали, рождались, любили, забывали. И не было в этом особого зла, ибо зло требует изобретательности.

Но вот пришёл титан Прометей — и принёс людям огонь.

И изменилось всё.

Ибо огонь дал людям не просто тепло и свет, но возможность. Возможность плавить металл, строить стены, писать законы, трактовать волю Божию каждый по-своему.

И стали люди возводить свои земные царства — одни ради порядка, другие ради власти, третьи просто потому, что могут.

И каждый стал кричать, что его трактовка — единственно верная, а чужая — ересь.

И вздохнул Господь, глядя на это, и сказал — быть может, Себе, быть может, ангелам:

— Дал им свободу, чтобы они выбирали добро. Дал им огонь, чтобы грелись. А они…

И не договорил.

Ибо Господь, в отличие от людей, не любит спойлеров.

Аминь. Или, по крайней мере, перерыв на обдумывание.

Братья

Весна 1919 года. Урал.

Гражданская война перемалывала бывшую империю в кровавую труху. Небольшой отряд красных пробивался к своим через глухие уральские леса. В строю шагали два товарища — Иван и Алексей.

Дружба их началась ещё в девятьсот пятом. Совсем мальчишками бегали по баррикадам, прятали листовки за пазухой, помогали рабочим дружинам. Потом были ссылки, тюремные этапы, дерзкие побеги. К семнадцатому году оба превратились в закалённых, битых жизнью подпольщиков. А потом полыхнула Гражданская война.

Но в последнее время между побратимами пробежала чёрная кошка. Иван ожесточился, смотрел на мир волком, в каждом видел врага. Алексей же, напротив, продолжал гореть идеей светлого будущего. Пытался подбодрить друга, растормошить, вернуть ему прежний огонь, но выходило только хуже: Иван лишь скрипел зубами и всё глубже замыкался в своей злобе.

От их отряда осталось всего два десятка штыков. Они спешили на соединение с полком, до которого оставалось не больше пары вёрст.

Внезапно с лесной опушки ударил «Максим».

Кинжальный пулемётный огонь мгновенно скосил восьмерых. Остальные рухнули в грязь, огрызаясь винтовочными выстрелами. Нападавших было немного — человек пять, не больше, — но они занимали укреплённую позицию, а пулемёт не давал красным поднять головы.

Бойцы теряли товарищей одного за другим, но упрямо ползли вперёд, пытаясь охватить врага с флангов. Вскоре в живых остались только Иван, Алексей и комиссар Андрей Булыга. У белых уже замолчали винтовки, продолжал работать лишь пулемёт.

У Булыги оставалась последняя на всех граната. Подобраться на расстояние броска через открытое место было самоубийством, но комиссар решился.

Он рванулся вперёд, опустился на одно колено и метнул чугунный ребристый шар.

Пулемётчик среагировал мгновенно. Длинная очередь перерезала комиссара пополам.

Но граната долетела.

Грохнул взрыв, и лес оглушила тишина.

Иван с Алексеем выждали минуту, вжимаясь в землю. Пулемёт молчал. Переглянувшись, они по-пластунски двинулись к вражеской позиции.

Там было тихо и пахло гарью. Только убедившись, что стрелять больше некому, они поднялись во весь рост.

— Этот дышит! — крикнул Алексей, осматривая тела.

Второй номер пулемётного расчёта оказался жив, хотя и сильно контуженный взрывом.

— А ну, волоки контру сюда! — прохрипел Иван.

Он рывком схватил пленного за ворот шинели, оттащил от пулемёта и швырнул на колени.

«Беляком» оказался совсем юный паренёк, почти подросток. Лет семнадцать, пушок над верхней губой. Он затравленно втягивал голову в плечи, всё ещё плохо соображая от звона в ушах.

— Ну всё, отбегался, гадёныш! — Глаза Ивана налились кровью.

Он выхватил наган, взвёл курок и направил ствол пленному в лоб.

— Ты чего творишь? Окстись, Иван! Это же пацан совсем! — Алексей перехватил руку друга.

— Это не пацан! Это враг! — взревел Иван, пытаясь вырваться. — Он наших ребят положил! Сволочь контрреволюционная! Я что, по каторгам гнил, чтобы эту гниду жалеть?

— Я не говорю его отпускать! Полк рядом, сдадим в особый отдел. Пусть ревтрибунал судит.

— Да шлёпнут его в трибунале, к бабке не ходи! Так к чему резину тянуть?

— Может, и шлёпнут. Но по закону. Не бери грех на душу, Ваня. Не трогай.

— Ты что, поповщину тут развёл? Грех, душа…

— Не поповщина это! Я про человеческую совесть! Мы не звери!

— Нет! Я давил эту гидру и давить буду! Собственными руками!

— Да глянь ты на него! — Алексей указал на трясущегося пленника. — Какой из него буржуй? Шинель с чужого плеча, руки в мозолях. Деревенский он!

Паренёк, до этого немевший от ужаса, вдруг заговорил срывающимся, плаксивым голосом:

— Дядечки, не убивайте, Христа ради! Я из деревни… Белые пришли, насильно мужиков забирали… Старший братка не хотел идти — его на берёзе вздёрнули. Мамку с тятькой грозились… Я вместо братки пошёл, чтоб семью не трогали… Помилуйте, дядечки!

Паренёк захлебнулся слезами, размазывая грязь по лицу.

— Не реви. Не тронем, — твёрдо сказал Алексей. — Как звать-то тебя?

Но ответить парень не успел.

— Да плевать, как его звать! — заорал Иван. — Собаке собачья смерть! Ты против дела Революции попёр, щенок? Предатель!

— Я за дело Революции жизнь положил! — перекрывая его крик, рявкнул Алексей. — И не за страх, а за совесть! Только для меня Революция — это не чтобы кровь рекой лилась, а чтобы такие вот крестьянские дети по лесам с винтовками не бегали! Чтобы учились, чтобы рабами не были!

— Надоел мне твой трёп!

Иван резко опустил наган и, не глядя, выстрелил парню в лицо.

Грохот выстрела слился с вскриком Алексея. От неожиданности тот вздрогнул, и палец, сработав на рефлексах, отточенных годами войны, сам нажал на спуск.

Пуля ударила Ивану в живот.

Он согнулся, хватая ртом воздух.

— Ваня… Ваня, я не хотел… — Алексей в ужасе опустил револьвер и шагнул к другу.

Но Иван поднял голову. В его глазах не было боли — только лютая, чёрная ненависть.

Из последних сил, хрипя, он вскинул наган и направил его на Алексея.

Два выстрела слились в один.

Обе пули ударили Алексею в грудь. Одна пробила сердце.

Он умер мгновенно, так и не успев понять, что его убил лучший друг.

Иван, зажимая рану на животе, прожил ещё несколько часов. Истекал кровью, глядя пустыми глазами в темнеющее небо.

На закате его душа покинула тело.

ПОГРАНИЧЬЕ

Алексей сидел на валуне, погружённый в тяжёлые думы.

Он помнил бой. Помнил яростный спор с Иваном. Помнил собственную смерть. Но совершенно не помнил, как оказался здесь. И главное — почему он вообще жив. Фантомная боль от двух пуль в груди ещё сохранялась в памяти, но на теле не осталось даже шрамов.

Место было странным, если не сказать безумным.

Очнувшись на берегу озера, Алексей отправился искать людей. Однако, обернувшись через несколько минут, обнаружил, что никакого озера нет — за спиной простиралась бескрайняя степь. Он взял ориентир на высокую гору, но уже через час пути та растворилась в воздухе.

На небо он старался лишний раз не смотреть. Солнце вело себя как припадочное: то всходило на востоке, то через минуту падало за западный горизонт. Ясный полдень в одно мгновение сменялся звёздной ночью. Луна то отдалялась, превращаясь в тусклую точку, то приближалась настолько, что, казалось, можно было разглядеть камни в кратерах.

Природа не уступала небесам в причудливости. Корабельные сосны росли вперемежку с пальмами, русские берёзы переплетались корнями с баобабами.

Спустя несколько часов бесцельной ходьбы Алексей присел отдохнуть. Хотя само слово «отдохнуть» здесь теряло смысл. Он ничуть не устал, тело не налилось свинцом. Сел просто по привычке. Живой человек должен отдыхать после марша — такова была психологическая, а не физическая потребность.

Организм не требовал ни пищи, ни воды, хотя мозг по старой памяти подсказывал, что неплохо бы перекусить.

Если бы Алексей был верующим, он решил бы, что попал в загробный мир. Но он был большевиком, а потому пришёл к выводу, что просто сошёл с ума в момент смерти.

Так он пробродил по этому абсурдному миру больше суток — если судить по карманным часам, которые, в отличие от солнца, не врали.

На второй день он заметил на горизонте группу людей. Алексей опасался, что и они исчезнут, как гора, но мираж оказался вполне материальным. Через пару часов он добрался до лагеря.

Компания подобралась разношёрстная. Мужчины и женщины, старики и даже пара малых детей. Одежда поражала разнообразием эпох и сословий: от дорогих европейских фраков до откровенных лохмотьев и цветастых среднеазиатских халатов.

Алексей подошёл к костру, который, впрочем, не давал тепла. На него никто не обратил внимания.

— Здравия желаю! — громко произнёс он.

Все разом обернулись. Один из мужчин, одетый в офицерский китель без погон, криво усмехнулся:

— Что, свежепреставленный?

— А вы как догадались?

— Мы тут все такие.

— Что это за место?

— А ты ещё не понял? — Офицер сплюнул, но слюна исчезла, не долетев до земли.

Алексей остался с группой.

У всех история была словно под копирку: помнили смерть, не помнили переход. Бродили в одиночестве день-другой, а затем натыкались на этот своеобразный «накопитель». Некоторые сидели здесь уже недели две.

И за всё это время — абсолютная стагнация. Ничего не происходило. Лишь изредка из тумана появлялись новые люди.

Большинство проводило время в молитвах. Атмосфера царила гнетущая. Исключение составляли трое, которые без конца вели философские беседы.

Алексей в богов не верил, а молиться сейчас, на всякий случай, считал лицемерием. Да и кому молиться? Здесь были православные, мусульмане и пара иудеев.

Задушевные разговоры он тоже не любил, поэтому целыми днями слонялся по лагерю, наблюдая за природными аномалиями и пытаясь отыскать в этом хаосе хоть какую-то логику.

Был в лагере один персонаж, выделявшийся даже на общем фоне. Крепкий мужик с тяжёлым, злым лицом. Он ни с кем не общался, всё время проводя в истовых молитвах. Периодически падал на землю, бился в истерике и выл, размазывая по лицу невидимые слёзы.

Прошло ещё два дня. Они ничем не отличались от предыдущих, разве что новички перестали появляться.

И тут всё изменилось.

В сотне метров от лагеря задрожал воздух. Вспыхнуло багровое, почти чёрное свечение. Оно разрасталось, пока не превратилось в воронку диаметром в пару метров.

Люди сбились в кучу, с тревогой наблюдая за происходящим.

Из багрового марева вышел человек. С виду — самый обыкновенный. Он неспешно подошёл к толпе, скользнул равнодушным взглядом по лицам и остановился перед истеричным мужчиной.

Повисла тишина.

Наконец незнакомец произнёс:

— Ну что, душегуб? Пришло время расплаты. Пошли.

Мужчина рухнул на колени и завыл:

— Пощадите! Пощадите! Не хочу!

— За тобой жалости что-то не наблюдалось. Ни к детям, ни к женщинам, — голос пришедшего был сух, как осенний лист. — Ты сам выбрал свою судьбу.

Душегуб вдруг вскочил и, визжа от ужаса, бросился бежать.

Незнакомец лишь слегка улыбнулся. В его руке материализовался призрачный бич, сотканный из дыма. Коротким движением он хлестнул воздух. Конец бича, удлинившись, обвился вокруг ног беглеца.

Рывок — и тот рухнул лицом в пыль.

Незнакомец молча развернулся и направился обратно к багровым вратам, волоча за собой жертву, словно мешок с картошкой.

Когда оба скрылись в свечении, портал схлопнулся.

Несколько минут все стояли в оцепенении. А затем лагерь взорвался. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то яростно молился.

Алексей был в ужасе.

Он был совершенно уверен: следующий демон придёт за ним. В том, что это был демон, сомнений уже не оставалось.

Если Небесный Суд действительно существует, то ему, Алексею, ничего хорошего не светит. Безбожник, революционер, солдат.

Он прокручивал в голове всю свою жизнь, словно кадры старой киноленты.

Да, убивал. Но в бою. Был революционером, но не террористом. Злодеяний ради удовольствия не совершал. Однако жил он точно не по Писанию.

Кто их знает, как здесь ведётся счёт?

Засчитываются ли добрые дела? Сколько старушек нужно перевести через дорогу, чтобы компенсировать одно убийство? Или главное — слепая вера, и во имя Господа можно хоть сжигать, хоть вешать?

Мрачные мысли прервали крики.

Врата открывались вновь.

На этот раз свет был нежно-голубым, чистым. На лицах людей появилась надежда.

Из портала вышел старец. Он выглядел так, словно сошёл с иконы: благообразная борода, простая ряса, добрые глаза.

Он обвёл толпу взглядом и торжественно произнёс:

— Братья и сёстры! Все, кто жил с верой в Господа нашего Иисуса Христа, пройдите через эти врата в Царствие Божие!

Толпа ликовала. Люди плакали от счастья, крестились и поспешно направлялись к свету.

Но пошли не все.

— А те, кто верит не во Христа, а в Аллаха? — раздался робкий голос из редеющей толпы.

— Им путь сюда закрыт, — отрезал старец.

Голос его оставался добрым, но непреклонным.

Христиане ушли. Старец задержался и посмотрел на офицера, который первым заговорил с Алексеем.

— А ты, брат мой, чего ждёшь?

— Я крещёный, в православной вере жил, — ответил офицер, опустив глаза. — Но заповеди не больно-то соблюдал.

— И в чём же твой грех?

— Женщин любил… Много женщин. И вино любил.

— Причинял ли ты этим женщинам зло? Насиловал? Принуждал?

— Нет. Я их любил. И они меня, вроде бы.

— А под хмелем вина творил злодеяния?

— Да нет… Дрался пару раз в кабаках. Но без смертоубийств и увечий. Да и те хлопцы сами лезли…

Старец улыбнулся.

— Господь милостив. В тебе нет злобы. Врата для тебя открыты.

Офицер, перекрестившись, направился к свету.

Врата закрылись.

Оставшиеся принялись яростно спорить друг с другом. Назревал настоящий бунт.

Алексей горько усмехнулся про себя. Не повезло ребятам. Не на ту лошадку поставили при жизни.

Впрочем, всё разрешилось быстро.

Вскоре вновь открылись врата — на этот раз светлые. Из них вышел мужчина, вылитый мулла. Он увёл мусульман. Следом забрали иудеев. Последним ушёл какой-то старичок, исповедовавший веру, которой Алексей даже не сумел определить.

Алексей остался один.

Он снова сел на камень. В голове было пусто. Страх ушёл, оставив после себя лишь глухую, ватную растерянность.

В Ад его не взяли — видимо, недостаточно нагрешил. В Рай не позвали — с верой не вышло.

Да и Рай, оказывается, был не один, а целая куча. По интересам.

«Что ж это за бардак такой? — устало подумал он. — И что теперь? Вечность тут сидеть?»

— Ну, здравствуй.

Алексей вздрогнул и поднял глаза.

Перед ним стояла девушка. Молоденькая, миловидная, одетая совсем не по моде девятнадцатого года, но и не в лохмотья.

А за её спиной светился портал.

Не багровый — светлый.

Она ласково улыбнулась и сказала:

— Пошли, горемыка.

НАВЬ

Алексей был на небесах. По крайней мере, именно так он называл это место про себя.

От местных обитателей он узнал, что мироздание состоит из двух миров и пограничья между ними. Ходили слухи, что существует и третий мир, но о нём никто ничего не знал. Более того, никто даже не мог с уверенностью сказать, существует ли он вообще.

Известные миры назывались Явью и Навью. Явь была материальным, земным миром, а Навь — миром нематериальным, населённым ангелами и душами умерших людей.

Навь, в свою очередь, делилась на два уровня: верхний и нижний миры.

В верхнем обитали ангелы, архангелы и души людей, не совершивших тяжких злодеяний. В нижнем находились души грешников и душегубов, а также падшие ангелы и архангелы.

Существа и предметы Нави были призрачны для обитателей Яви, но между собой вполне материальны. Две души или два ангела не могли пройти друг сквозь друга, как не могли пройти и сквозь любой предмет своего мира.

Просто парить над землёй тоже было невозможно, хотя ангелы умели летать. У них имелись крылья: у обычных ангелов — по два, у архангелов — по шесть.

Архангелы были могущественными существами, сильнейшими из известных обитателей Яви и Нави. Но богами они не являлись. Более того, самих богов в Нави не было.

Многие полагали, что бог или боги — никто не знал даже этого наверняка — обитают либо обитали в загадочном третьем мире. Впрочем, всё это оставалось лишь предположениями.

Верхний мир был неоднороден. Он состоял из множества так называемых «облаков». Название было условным, но вполне подходящим: облака парили над нижним миром, словно гигантские острова, из-за чего там царил вечный сумрак.