Дело государево. Очерки русской военно-дипломатической истории времен Ивана Грозного. 2-я половина 40-х – начало 60-х гг. XVI в.

Согласимся с тем, что для 4-тысячного отряда налетчиков назвать такой успех значимым было бы несколько преждевременно и, очевидно, численность неприятельского загона стоит сильно урезать. Но если набег отряда, насчитывавшего несколько сотен всадников, попал в летопись как серьезное по последствиям событие, то, следовательно, остальные были меньшего масштаба. Соответственно, разрушения, наносимые действиями этих малых групп (той же ветлужской и кокшайской черемисы, которая «живет в пустынях лестных, ни сеют, ни орют, но ловом звериным и рыбным, и воиною питаются и живут аки дикии»)[28], отнюдь не носили апокалиптического характера и не требовали организации масштабного и дорогостоящего удара возмездия. С ними худо-бедно справлялись местные warlord'ы и сообщества – как это было, к примеру, в том же 1542 г., когда разоривших Дымковскую слободу татар и черемисов разбили под Котельничем вятчане; или зимой 1544/45 г. Тогда повоевавших вотчины князей Пожарских на Владимирщине «князей» Чуру Нарыкова и Омонака наголову побили гороховецкие мужики, причем сам Омонак был взят в плен. Во всяком случае, в переписке между московским и виленским дворами в годы детства и юности Ивана IV рефреном, раз за разом, повторялся один и тот же тезис – на порубежье, там, где «государя нашего земля сошлася с Казанскою землею, Мордва и Черемиса; и Черемиса с Мордвою с рубежа промеж себя бранят и грабятся; великого князя Мордва у них поимут, а Черемиса у Мордвы емлют»[29]. Выходит, что некая критическая масса, которая переполнила бы чашу московского терпения, все никак не набралась, и предпринимать масштабную, дорогостоящую и к тому же могущую завершиться столь же масштабной неудачей военную экспедицию на Казань не стоило. Заметим, что подобная ситуация – «ни мира, ни войны» – в это время имела место и на русско-литовском пограничье, но эти взаимные «зацепки» и «обиды» не вели к немедленному объявлению войны.

Сдержанность Москвы в отношениях с Казанью категорически не устраивала Сафа-Гирея и «младоказанцев» – подвижек с ее стороны в нужном им направлении не было. Условия, выдвигавшиеся сторонами, были взаимоисключающими, компромисс был невозможен в принципе, и продолжение войны оказывалось неизбежным – коса нашла на камень, ситуация чем дальше, тем больше заходила в тупик. Отказаться от требований поминок, равно как и от продолжения набегов Сафа-Гирей не мог – взяв власть в ханстве саблей, хан удерживал ее саблей же, и, чтобы сохранить лояльность казанской элиты, он должен был удовлетворять ее растущие аппетиты или за счет регулярных «поминков» со стороны Москвы, или продолжая набеги, что позволяло «канализировать» энергию и недовольство казанских «князей» и мурз вовне. В противном случае можно было ожидать возобновления распрей внутри казанской элиты со всеми вытекающими отсюда последствиями для самого «царя».

Такое положение дел не могло продолжаться долго. Рано или поздно, как показывал опыт русско-казанских сношений, Москва должна была ударить кулаком по столу, и Сафа-Гирею оставалось только повышать ставки в расчете на то, что воля московских бояр сломается раньше, чем они будут готовы решиться на организацию большого похода на Казань. Пока же, в ожидании смягчения московской позиции, ему оставалось только делать хорошую мину при плохой игре, сообщая польскому королю и великому князю Литовскому Сигизмунду I Старому, что-де «князь великий Московский присылал до нас послов и гонцов своих, просячи и жедаючи мене, а быху з ним валки не мел и мир быху з ним принял». Однако, продолжал далее гордый «царь», он «того не хотел и миру з ним не принял»[30].

Гром грянул раньше, чем ожидал Сафа-Гирей. В апреле 1545 г. «послал князь велики воевод своих князя Семена Ивановича Микулинского Пункова с таварыщи х Казани лехким делом в струзех (выделено нами. – В. П.)». Рать князя Микулинского была усилена вятской силой под началом князя В.С. Серебряного с товарищами[31]. Войско это было небольшим – около тысячи ратных людей великого князя и примерно вполовину меньше вятчан (под Микулинским «ходили» трое воевод, а товарищем князя Серебряного был вятский наместник князь Ю.Г. Мещерский)[32], так что этот набег явно носил разведывательный характер.

Набег князя Микулинского неожиданно увенчался громким успехом. В Казани за последние годы привыкли к тому, что русские только обороняются, и только в своих пределах, а какихлибо военных экспедиций к самому сердцу Казанского «царства» из-за сотрясающих московский двор «дворских бурь» они предпринять не в силах, а тут оказалось, что в «малую» войну можно играть и вдвоем. Стремительный рейд русской судовой рати для казанцев стал полной неожиданностью. Соединившись под татарской столицей на Пятидесятницу (которая в 1545 г. пришлась на 10 мая) с прошедшей огнем и мечом по казанским владениям вдоль Камы вятской «силой», государевы ратные люди и вятчане «изгоном» атаковали казанцев, не подозревавших о надвигавшейся опасности, «людеи Казанских многих побили и кабаки царевы пожгли»[33]. Если верить автору «Казанской истории», то русские за малым делом не взяли в полон самого «царя», который на момент нападения находился за городом и развлекался соколиной и псовой охотой[34].

Однако не только и не столько материальный ущерб и потери убитыми и плененными стали результатом этой экспедиции – намного более важным ее следствием стало то, что после отхода русских «начаша рознь быти в Казани, царя почял на князеи неверку держати: „Вы, де, приводили воевод великого князя“, и учял их убивати»[35]. Неожиданный русский набег показал казанской элите, что у Москвы длинные руки и что дорогу к Казани там не забыли. Сафа-Гирей оказался в двусмысленном положении – вся его стратегия строилась на том, что инициативой владеет он и ответного хода с русской стороны не будет. Теперь же оказалось, что это не так, и, больше того, сам казанский «царь» оказался не готов к такому развитию событий и не сумел отразить вторжение неверных. В результате противоречия между «старо»– и «младоказанской» «партиями», пригашенные как будто успешными (в прошлом) действиями Сафа-Гирея, немедля всплыли наверх. Хан попытался прибегнуть к репрессиям, но этим только усугубил свое и «младоказанцев» положение. Трон под Сафа-Гиреем зашатался.

29 июля 1545 г. в Москву приехал из Казани сын боярский галичанин Василий Бортенев с грамотой от казанских «князей» Чюры Нарыкова и Кадыша. В этом письме татарские аристократы предлагали Ивану IV (а точнее, его боярам), чтобы он «послал х Казани рать, а они царя и трицати человек Крымских выдадут, которые у них с царем в городе»[36]. И похоже, московские бояре приняли предложение казанских «князей». Осенью 1545 г. московское правительство приступило к подготовке масштабной военной экспедиции против басурман, о чем свидетельствует, к примеру, присланная в Новгород грамота о наборе для казанского похода конных и пеших пищальников[37]. Думные чины решили возобновить традицию разрешения казанского вопроса, заложенную при Иване III и Василии III[38].

Однако походу на Казань по весне 1546 г. не суждено было состояться, и на то были веские причины. Скрыть масштабные военные приготовления было сложно, и известия о том, что в Москве готовятся к большому походу против Казани, ускорили созревание «комплота» против Сафа-Гирея. Не дожидаясь, пока московские бояре, действуя от имени малолетнего Ивана IV, решатся наконец поддержать «староказанцев» и двинут московские полки на Казань, противники Сафа-Гирея решили взять свою судьбу в собственные руки. В начале 1546 г. в Казани произошел очередной дворцовый переворот. Сафа-Гирей бежал из города с семьей и немногими уцелевшими из его свиты, а казанские «лутчие люди» во главе с влиятельнейшими «князьями» Кадышем и Нарыковым прислали Ивану IV гонца с грамотой. В ней они сообщали о произошедших в городе событиях и просили, «чтобы их государь пожаловал, гнев свои Казанскои земле отложил и пожаловал бы их, дал им на Казань Шигалея царя, и послал бы в Казань своего сына боярского привести сеита и уланов и князеи и всю землю Казанскую к правде»[39].

Казалось, казанский кризис разрешился во вполне благоприятном для Москвы ключе. Сафа-Гирей бежал, а на его место казанцы просили уже бывшего в 1519–1521 гг. их ханом касимовского «царя» Шах-Али (Шигалея). «Свой» казанский «царь» – разве не на это рассчитывали все эти годы в Москве? Само собой, эта идея была поддержана. После коротких переговоров 7 апреля 1546 г. Шах-Али отправился со своим двором и русским эскортом во главе с князьями Д.Ф. Бельским и Д.Ф. Палецким, которые должны были «посадить» касимовского «царя» на казанский стол (между прочим, тот факт, что Шах-Али сопровождал не кто-нибудь, а именно князь Д.Ф. Бельский, знатнейший аристократ и родственник Ивана IV, сам по себе говорил о том значении, которое придавали в Москве этой миссии). 13 июня того же года состоялась торжественная церемония «интронизации» Шах-Али[40].

Однако московское торжество продолжалось недолго. Шах-Али не пользовался популярностью среди казанских «лутчих людей», да и сами русские относились к нему с презрением. Имперский дипломат С. Герберштейн так характеризовал касимовского «царя»: «Глубокая ненависть, которую испытывали к нему подданные, усугублялась его безобразным хилым телосложением: у него было огромное брюхо, редкая бородка и женоподобное лицо – свидетельство того, что он совершенно не способен воевать…»[41] Русский же книжник добавлял «красок» к этому непривлекательному «портрету» очередного казанского «царя», с едва скрываемым пренебрежением сообщая своим читателям, что Шигалей «велие тело имяше и не могы скоро на конех ездити; разумичен же царь преизлише, но нехрабр сый на ратех и дружине своей неподатлив…»[42].

Судя по всему, кандидатуру Шах-Али продавил, пользуясь своим политическим весом, «князь» Чюра Нарыков. Татарский аристократ, видимо, рассчитывал таким образом не допустить большой войны с Москвой[43], а заодно и управлять Казанью из-за спины нового «царя». Однако влияния «князя» оказалось в конечном итоге недостаточно для того, чтобы стабилизировать политическую ситуацию в городе. Пробыв на казанском «столе» месяц, Шах-Али не выдержал напряжения и бежал из Казани, напоследок казнив два десятка своих противников и прихватив с собой еще восьмерых, закованных в цепи.

Бегство Шах-Али привело к волнениям и погромам в Казани, в ходе которых пострадали в первую очередь сторонники замирения с Москвой. Сам «князь» Нарыков, пытавшийся покинуть город и отъехать в Москву, был перехвачен по дороге и убит. Оставшись без царя в голове, казанцы вновь оказались перед дилеммой – кого пригласить на ставший внезапно вакантным трон. Как писал русский книжник, они «не ведаху, откуду добыти царя себе, не хотя же от Казанских цареи, ни единого же знаемых поставити себе царя; ови же хотяше в Крым посылати по царевича какого, ови же за Турского заложитися хотяше, да брежет их и пришлет им своего царя; ови же заложитися хотяше за Московского царя, но боятся отмщения от него о старом преступлении; ови же старого согнанного царя Сапкирея из Нагаи – призвати его»[44].

Сафа-Гирей, у которого оставалось в Казани немало доброхотов, сориентировался в ситуации быстрее других. После неудачной попытки опереться на астраханскую помощь в возвращении казанского стола он обретался в Ногайской Орде, у своего тестя, нурадина Юсуфа (дочь Юсуфа Сююмбике в свое время была выдана замуж за Джан-Али, а после его смерти попала в гарем Сафа-Гирея). Юсуф был настроен по отношению к Сафа-Гирею враждебно, однако бывший «царь» сумел выкрутиться. С одной стороны, негоже убивать своего тестя, пусть и непутевого, а с другой – Сафа-Гирей наобещал Юсуфу и его мирзам золотые горы. Сам Юсуф писал потом Ивану IV, что бывший казанский «царь» явился к нему и предложил ему послать с ним на Казань «сына своего да и рать свою мне пожалуй: дай. По твоему деи жалованью только Казань возьму, и яз деи в твоей воле учиню». При этом СафаГирей клятвенно пообещал Юсуфу, что по взятии своей столицы он не будет заниматься репрессиями: «убью деи человека или дву, а боле деи того не убью. А опричь деи того, никому никоторого убытка не учиню»[45]. Дети Юсуфа, Юнус и Али, дополнили слова своего отца. По их словам, Сафа-Гирей говорил их отцу, что «в Казани деи тех людей много, которые нас хотят, только деи с Мангытскою силою поиду, и они деи меня возмут». А как только я снова сяду на казанском столе, продолжал свои речи Сафа-Гирей, так сразу «яз деи Юсуфу князю да и вам дам Горную сторону, да и Арскую. А жон деи и детей своих у вас возмем на окуп». И на том, завершали свое письмо Ивану Юсуфовичи, «нам Сафагирей Царь в головах и все Крымцы рота и правду дали»[46].

Против таких щедрых предложений Юсуф не устоял, тем более что договор, заключенный между ним и Сафа-Гиреем, включал еще и обещание казанского «царя» после возвращения ему престола дать Юнусу «мангитские доходы» и место «первого министра»-беклербека и верховного военачальника («на мангытском месте Князем»), которое по традиции принадлежало потомкам могущественного Едигея (к которым относился и Юсуф, и его дети)[47].

С ногайским войском и с Юсуфовичами Сафа-Гирей вернул себе «царское» седалище. Правда, не все прошло гладко – казанцы далеко не сразу признали его своим «царем». Юнус и Али отписывали Ивану IV, что Сафа-Гирей восемь дней приступал к городу и без особого результата, вопреки его обещаниям, из города «добрые к нам Казанские люди не приехали, приехали к нам худые люди»[48]. Однако отсутствие твердой власти и раздоры среди казанской элиты в конечном итоге решили исход противостояния – ворота Казани открылись, и Сафа-Гирей со своими ногайскими союзниками въехал в город. Не все татарские «князья» были довольны таким исходом дела – один из них, Хосров, даже попробовал было изгнать Сафа-Гирея, но был разбит ногаями и бежал[49].

Появление еще одного «игрока» на казанской «шахматной доске» не было случайным. Ногайский фактор во внутриказанской политической жизни присутствовал как минимум с 80-х гг. XV в., когда в борьбе за власть в Казани столкнулись два брата, Али и Мухаммед-Эмин, и если «партию», поддерживавшую первого претендента, можно было назвать «проногайской», то второй опирался на «партию» «промосковскую»[50]. Участвуя в казанской интриге, Едигеевичи исходили из того, что казанский «юрт не их – магметкиреев (Мухаммед-Гирея I, крымского «царя». – В. П.) царев юрт был, обеим нам поровну было»[51]. И, вмешиваясь во внутриказанские разборки, ногайские бии и мирзы преследовали вполне прагматичные цели – если не через посажение «своего» «царя» на казанском седалище, то через установление прочных брачно-семейных отношений добиться закрепления поста казанского беклербека за потомками Едигея. Результатом этого должно было стать регулярное получение соответствующих не столько политических, сколько вполне осязаемых финансовых и материальных выгод (хотя бы и через выплату причитавшихся беклербеку «взимков»).

Однако не только желание заполучить вожделенный пост беклербека двигало, судя по всему, Юсуфом и его старшим братом, бием Шейх-Мамаем. Интрига вокруг Казани разворачивалась на фоне не менее занимательных интриг в Степи. Сахиб-Гирей I, хотя и потерпел обидную неудачу на Оке в 1541 г., от своих имперских планов отказываться намерен не был, и пребывание в Казани племянника вполне отвечало его интересам. И похоже, что возвращение Сафа-Гирея состоялось не без участия, хотя и непрямого, «царственного» дяди.

Бурными весна и лето 1546 г. выдались не только в Казани, но и в Астрахани, и астраханская интрига оказалась тесно связана с казанской. Выше мы уже отмечали, что Сафа-Гирей сперва попробовал опереться на помощь астраханского «царя» Ак-Кубека (в свое время сумевшего утвердиться на астраханском царском седалище при поддержке ногаев)[52], который дал ему несколько сот своих воинов. Воспользовавшись этим, другой Чингизид, Ямгурчи, который, по словам влиятельного ногайского мирзы Белек-Пулада, главы клана Кошумовичей, с черкесами «в своистве учинился». Новые родственники, продолжал мирза, «ему (Ямгурчи. – В. П.) братство учинили, юрт его, взяв, дали» – царевич «изгоном» обрушился на Астрахань и вынудил Ак-Кубека бежать[53].

Итак. Ямгурчи захватил власть в Астрахани[54], однако горячие горские джигиты при взятии города изрядно накуролесили и пограбили купцов, которые ехали из Казани в Крым[55]. Их жалобу на грабежи и насилия со стороны нового астраханского «царя» Сахиб-Гирей использовал как предлог для организации похода на Астрахань. Упустить такую возможность наложить свою руку на нее он не мог, если только он не планировал совершить поход на нее и раньше (слишком быстрой была его реакция на известия из Астрахани). Во всяком случае, СафаГирей был дружен с прежним астраханским «царем», Абд арРахманом, а вот насчет «дружбы» Ак-Кубека с казанским «царем» есть сомнения, и отправку астраханцем своего войска с казанцем можно трактовать как попытку Ак-Кубека избежать нападения со стороны могущественного крымского «царя».

Поход Сахиб-Гирея был успешен, Астрахань пала, и хотя сам «царь» решил в ней не оставаться, тем не менее, судя по всему, эффект от его экспедиции произвел внушительное впечатление на ногаев. Позднее, сообщая Ивану IV о своем астраханском походе, Сахиб-Гирей писал, что «коли есмя Астрахан взяли, ино нагайские князи Ших-Мамай князь в головах и все мирзы нам послушны учинились: кого мы велим им воевати и им того воевати»[56]. Так что, похоже, особого выбора у Юсуфа не было, не дать войско Сафа-Гирею он не мог.

Но не только ногаев впечатлили решительные действия Сахиб-Гирея. Масштабная мобилизация в Крыму (о которой красочно рассказывает придворный хронист Сахиб-Гирея Реммалходжа)[57] вызвала нешуточные опасения в Москве. По весне в русскую столицу пришли вести, что Сахиб-Гирей собирается с ратью на государеву «украину», и быть ему вскорости к Коломне. Угроза крымского нашествия вынудила московских бояр бросить все силы на оборону «берега», так что Иван 6 мая отъехал из Москвы в Николо-Угрешский монастырь, из которого он отправился затем под Коломну, где под Голутвиным монастырем был разбит полевой лагерь русского войска, выступившего в апреле на «берег» для отражения предполагаемого вторжения крымцев[58].

Под Коломной Иван со своим двором простоял до конца лета[59], и обстановка в русском лагере была крайне нервозной. Намерения Сахиб-Гирея были неясны, из Казани поступали вести одна хуже другой, а тут еще челобитье новгородских пищальников, которое привело к кровавому столкновению челобитчиков с дворянами из окружения великого князя. Стоит ли после всего этого удивляться тому, что розыск, проведенный по этому казусу, привел к тому, что голов лишились сразу три князя – Иван Кубенский, Федор да Василий Воронцовы?

Одним словом, вызванный угрозой крымского вторжения «поход большой великого князя Ивана Васильевича всеа Русии на свое дело впервые на Коломну (выделено нами. – В. П.)»[60] стал главной причиной, по которой Москва не смогла помешать Сафа-Гирею вернуть себе власть в Казани. Бояре Ивана IV, помнившие о недавнем приходе «царя» под Ростиславль, не стали рисковать, и войско, которое могло бы отбыть под Казань, вместо этого простояло все лето на Оке. Когда же к осени кризис разрешился сам собой, в русской столице смогли перевести дух и подвести итоги бурных весны и лета.

Итоги же эти были неутешительны. Кризис 1546 г. показал, что Крым окончательно оправился от последствий своей «замятни» и в восточноевропейской «Большой игре» явно перехватил инициативу. Сафа-Гирей снова воссел на казанском «царском» седалище. При этом его возвращение сопровождалось масштабными репрессиями против казанской знати и фактическим разгромом «староказанской» «партии», остатки которой были вынуждены бежать – кто к ногаям, а кто в Москву[61]. Астрахань оказалась под контролем Сахиб-Гирея, положение в Ногайской Орде оставалось неясным, и можно было предполагать, что крымское влияние там может вырасти (и как будто к концу года это предположение подтвердилось). Казалось, что спустя немногим менее четверти века призрак Золотой Орды снова замаячил на горизонте – в Бахчисарае прекрасно понимали все значение Казани для реализации крымского имперского проекта. С установлением контроля за Казанью и Астраханью подчинить своему влиянию «самовольную» Ногайскую Орду представлялось для крымского «царя» и его мурз несложным делом.

Начинать борьбу за Казань Москве в сложившихся условиях приходилось с начала, причем в ситуации, существенно ухудшившейся против прежней. С разгромом Сафа-Гиреем «староказанской» «партии» возможности Москвы по политическому маневру на казанской «шахматной доске» оказались существенно ограничены. Без ultima ratio regum обойтись никак не получалось, и в русской столице вернулись к идее организации большого похода на Казань.

Окончательное решение пойти на Казань было принято, очевидно, между 18 августа (когда Иван вернулся в столицу из-под Коломны) и 15 сентября (когда юный великий князь отъехал в Троице-Сергиев монастырь) 1546 г. Поход должен был начаться весной 1547 г., и подготовка к нему велась с размахом, о чем косвенно свидетельствуют русские летописи (так, например, составитель Русского Хронографа отмечал, что «тое же зимы (т. е. 1546/47 гг. – В. П.) царь и великий князь велел дань имати с сохи по 12 рублев, и оттого крестьяном тегота была великая»)[62].

Скрыть масштабные военные приготовления было невозможно, и, очевидно, слухи о готовящейся экспедиции достигли казанской «подрайской землицы». 6 декабря 1546 г. в Москву явились посланцы от старшин горней черемисы с челобитьем Ивану IV, «чтобы государь пожаловал, послал рать на Казань, а они с воеводами служити государю хотят»[63]. «Лутчие» черемисские люди явно не хотели оказаться на пути русской рати и попытались заранее поменять господина (В.Д. Димитриев полагал также, что свою роль могло сыграть и обещание СафаГирея передать Горную сторону под управление ногайским «князь ям»)[64]. Практически одновременно в русскую столицу явились люди от казанского «князя» Кадыша с посланием, в котором говорилось, что «князь» и его «партия» «царя казанского Сафа-Кирея в городе в Казани осадили, только у него его людей 70 человек. И князь великий прислал бы к ним своих людей. А велит им князь велики поймав царя к себе прислати, и оне пришлют. А велит его в Казани убити, и они его убьют»[65].

Очевидно, не доверяя ни черемисе, ни казанцам, московские бояре, опасаясь к тому же вмешательства крымского «царя»[66], не стали бросаться очертя голову в казанский омут и на ходу менять свои планы – импровизация никогда не была их сильной стороной. Вместо этого бояре зимой «послали воевод Казанских мест воевати луговые стороны, к городу не ходити», так что князь А.Б. Горбатый и его «лейтенант» князь С.И. Микулинский, герой похода 1545 г., со товарищи, во главе 5-полковой рати огнем и мечом прошлись по луговой стороне и повернули назад, не дойдя до Казани 30 верст[67].

Этот поход, как и экспедиция 1545 г., носил явно разведывательный характер, и за ней по весне 1547 г. должен был последовать большой поход судовой и конной ратей во главе с самим царем на Казань. Однако в наступившем 1547 г. полая вода быстро спала из-за рано наступившей жары, и экспедиция была отложена[68]. Затем в Москве начались пожары, сопровождавшиеся волнениями (о чем мы писали в предыдущей книге), лето выдалось неурожайным[69], так что и Ивану, и боярам стало не до войны с Казанью. Только осенью 1547 г., когда ситуация в столице и в стране стабилизировалась, к вопросу об организации казанского похода снова вернулись.

Увы, задуманная с размахом военная экспедиция к Казани по воле переменчивой погоды не принесла желаемого успеха. Зима в том году выдалась на редкость теплая и бесснежная, так что Иван со своим двором, нарядом и обозом, выступив поход в декабре 1547 г., преодолевая большие трудности («наряд, пушки и пищали, попровадиша в Володимер после крещения си великою нуждею, понеже быша дожди многие, а снегов не было»)[70], к исходу первой декады февраля нового, 1548 г. миновал Нижний Новгород и застрял на острове Работка ниже по течению от города. Главные же силы русской рати так и не смогли добраться до места встречи с царем на месте впадения реки Большой Цивиль в Волгу, примерно в 120 верстах от Казани. «Прииде теплота велика и мокрота многая и весь лед покры вода на Волзе, и пушки и пищали многие проваляшеся в воду, многая бо вода речная на лед наступи, и никакоже по леду никому невозможно поступити, и многие люди в продушинах потопиша, занеже под водою продушин не знати»[71]. Иван был вынужден отказаться от продолжения похода и ограничиться отправкой к Казани части своего воинства во главе с «царем» Шах-Али и князем Д.Ф. Бельским с «лехким нарядом». 24 февраля государевы полки подступили к Казани, отразили вылазку, устроенную Сафа-Гиреем, после чего обложили город и неделю опустошали его окрестности[72], а затем благополучно повернули назад – Сафа-Гирей не решился их преследовать.