Дело государево. Очерки русской военно-дипломатической истории времен Ивана Грозного. 2-я половина 40-х – начало 60-х гг. XVI в.

Виталий Пенской

Дело государево. Очерки русской военно-дипломатической истории времен Ивана Грозного. 2-я половина 40-х – начало 60-х гг. XVI в.

Серия «Новейшие исследования по истории России»

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н., профессор В.Н. Глазьев,

д. и.н., доцент Д.А. Ляпин

© Пенской В.В., 2026

© «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

Вместо введения

Рассуждая в 1717 г. о том, кто более принес пользы Отечеству, Петр I или его отец, Алексей Михайлович, князь Яков Долгорукий, боярин, сенатор и генерал-пленипотенциар-кригскомиссар, выделил три главных государевых дела. Первое из них – внутренняя расправа и правосудие, второе – война и третье – флот и дипломатия. Памятуя об известной фразе прусского военного теоретика К. фон Клаузевица о том, что война есть продолжение политики другими средствами[1], объединим второе и третье государевы дела в одно и рассмотрим в этом кратком очерке вопросы, связанные с внешнеполитической деятельностью, дипломатией и войной Ивана Грозного. Однако предварительно коснемся вкратце такой важной проблемы, как историография вопроса, – что писали о внешней политике и войнах первого русского царя историки русские и зарубежные.

Война и дипломатия как одни из важнейших составляющих политической, «внешней», истории всегда привлекали повышенное внимание и исследователей, и читающей публики. Традиционная история вообще предстает перед нами, как правило, в виде череды войн и дипломатических интриг. Яркие и запоминающиеся, они оттесняют на второй план историю «внутреннюю», которая, на первый взгляд, не столь интересная и запоминающаяся. Правда, в случае с Иваном Грозным это правило срабатывает не в полной мере уже хотя бы потому, что титаническая фигура первого русского царя, равного одинаково и в гении, и в злодействе, выделяется «лица необщим выраженьем» и во «внешней», и во «внутренней» истории – одна его загадочная опричнина заслоняет собой едва ли не все его деяния. Однако эта исследовательская аберрация, имеющая давние корни, не должна закрывать от нас понимание того факта, что внешняя политика всеми средствами, и дипломатией, и войной, занимала в деятельности Ивана одно из первых, если не первое место.

Увы, этого не случилось, если взглянуть на историю изучения внешнеполитической деятельности Ивана Грозного. «Внутренняя» история, рассматриваемая сквозь «очки», которые предложил историкам князь Андрей Курбский (замечательный образ, предложенный А.И. Филюшкиным!), если не заслонила собой «внешнюю», то, во всяком случае, оттеснила ее на второй план. Больше того, при рассмотрении проблем, связанных с внешней политикой Русского государства при Иване Грозном, налицо еще одно смещение исследовательских акцентов. А.Л. Хорошкевич, автор единственного на данный момент фундаментального исследования по внешней политике Ивана IV, отмечала в этой связи, что сама фигура первого русского царя и его опричнина оттесняли «на третий и более дальние планы… его международные начинания, иерархия которых зависела не столько от хронологии событий (Казанская война и завоевание Казани, а затем и Астрахани, Ливонская война, русско-турецкая война), сколько от точки зрения исследователей (заметим, кстати, что в этом перечне выпал четвертьвековой конфликт, настоящая «война двух царей», между Иваном и его крымским «братом» Девлет-Гиреем I. – В. П.)…»[2]. Так что стоит ли удивляться тому, что пресловутая Ливонская война, «изобретенная» позднейшими историками Нового времени, перекрывает собой все остальные внешнеполитические события той бурной эпохи, даже войну Казанскую, при рассмотрении которой основной упор делается на последней ее «главе» – «третьей Казани» 1552 г.!

Учитывая все это, перейдем к краткому анализу литературы, которая так или иначе касается внешней политики Ивана Грозного. В соответствии с озвученным выше тезисом А.Л. Хорошкевич всю ее можно разделить более или менее четко на две основные и неравноценные (по объему и количеству) группы. В первую входят работы, касающиеся как самого Ивана Грозного, так и истории его правления, а во вторую – исследования, затрагивающие его внешнюю политику во всех ее проявлениях. Классические работы дореволюционных историков, как, к примеру, С.М. Соловьев или С.Ф. Платонов, мы трогать не будем – о них уже было сказано прежде, равно как и столь же классические труды по истории эпохи Ивана Грозного А.А. Зимина или Р.Г. Скрынникова тоже. Внешняя политика Ивана IV и его войны как часть этой политики в этих исследованиях присутствуют, но, в точном соответствии с наблюдением А.Л. Хорошкевич, они выступают, как правило, не более чем фоном, историков интересовали другие проблемы и другие вопросы, связанные с эпохой и личностью первого русского царя. Была надежда, что во 2-й половине 80-х – начале 90-х гг. вслед за «Дипломатией Петра Великого» Н.Н. Молчанова, «Дипломатией Людовика XIV» Ю.В. Борисова, «Дипломатией Симона Боливара» А.Н. Глинкина и рядом других аналогичных книг выйдет и исследование по дипломатии Ивана Грозного, но этого, однако, не произошло.

Аналогичным образом обстоят дела и с западной историографией. В результате сегодня сложилась ситуация, когда полноценного, комплексного, охватывающего все стороны внешнеполитической деятельности, в том числе и военной, Ивана Грозного исследования нет. А что есть? Есть написанная на английском языке (к сожалению, так и не переведенная на русский язык – а если бы этот перевод был, то, пожалуй, это исследование было бы более полезным, чем двухтомник В.А. Волкова «Войско грозного царя»[3], который носит ярко выраженный описательный и, прямо скажем, некритический по отношению и к источникам, и к предшественникам характер) известным петербургским историком А.И. Филюшкиным работа по военной истории царствования Ивана[4]. Есть упомянутое выше исследование А.Л. Хорошкевич (к сожалению, автор довел его лишь до 1570 г. и остановился – продолжения не последовало). Есть свежий общий обзор, выдержанный в анналистической манере, внешней политики Русского государства эпохи Ивана Грозного, принадлежащий перу В.В. Разуваева[5]. И естественно, нельзя не упомянуть хоть и небольшой, но ценный очерк внешнеполитической деятельности первого русского царя в многотомной «Истории внешней политики России», написанный известным специалистом по русско-крымским отношениям А.В. Виноградовым (хотя и не со всеми тезисами автора очерка можно согласиться)[6].

Главный недостаток очерка А.В. Виноградова – его небольшой объем, продиктованный требованиями редакции тома. Ограниченный в размерах текста, автор вынужден был не вдаваться в детали, сосредоточившись на общем обзоре важнейших действий Ивана Грозного и его дипломатов. Отметим также и некоторую традиционность оценок историка, который полагал Ливонскую войну главным внешнеполитическим событием эпохи Ивана IV и в рамках этой парадигмы рассматривал деятельность первого русского царя в военно-дипломатической области. Сложнее дать однозначную оценку работе А.Л. Хорошкевич. Хотя с того момента, когда книга увидела свет, прошло уже два десятка лет, ничего подобного по временному и географическому охвату и количеству привлеченных к написанию труда источников ни отечественная, ни тем более западная историография не смогли создать, и в этом ее несомненное достоинство. Но недостатки, присущие этому исследованию, не менее значительны, чем достоинства, и самый главный недостаток – явная и очевидная (автор и не пытается ее скрывать) пристрастность, причем ярко выраженного негативного свойства, весьма далекая порой от объективности. Анализируя внешнеполитическую деятельность Ивана Грозного, историк целиком и полностью находится в рамках «тираноборческого», «либерального» «дискурса», с давних пор утвердившегося в отечественной историографии, и это, естественно, не могло не сказаться на ее выводах и оценках[7]. При этом стоит заметить, что, освещая вопросы внешней политики Ивана Грозного, исследователь концентрирует свое внимание на «европейской» ее составляющей. «Азиатская» же, «татарская» прежде всего, остается на втором плане. Такой подход, на наш взгляд, мало того, что однобокий, так он, неверно расставляя приоритеты в русской внешней политике времен Ивана Грозного, еще и не позволяет верно интерпретировать мотивы принятия тех или иных решений царем и Боярской думой. По этой причине, характеризуя внешнюю политику конца 40-х – середины 60-х гг. XVI в., мы предполагаем уделить основное внимание именно восточному ее направлению, благо западное неплохо охарактеризовано А.Л. Хорошкевич.

Говоря о современной историографии вопроса, нельзя не упомянуть и о соответствующем разделе в многотомной академической «Истории России». 1-я часть 4-го ее тома, посвященная России в XVI в., вышла в минувшем году, и немалая часть 6-й главы ее посвящена как раз интересующей нас проблеме[8]. Правда, сам по себе характер издания определил и его результат – перед нами довольно подробный очерк русской внешней политики, позволяющий составить общее представление о ее основных направлениях, успехах и неудачах на протяжении столетия. Однако если о дипломатии в этом коллективном обзоре говорится более или менее подробно, то сугубо военный аспект внешнеполитической деятельности Москвы рассматривается по старой традиции как раз наоборот, мимоходом. К тому же составные части очерка, написанные разными авторами, различаются не только по объему, но по качеству.

Завершая наш краткий историографический обзор, не забудем и про отдельные издания, которые рассматривают некоторые аспекты дипломатической и военной истории эпохи Ивана Грозного, в том числе и подготовленные в свое время автором этих строк[9]. Нельзя не вспомнить в этой связи отлично фундированное исследование А.В. Виноградова о русско-крымских отношениях в 50–70-х гг. XVI в. (увы, эта работа, которая фактически открыла новую страницу в изучении русско-крымских отношений, вышла скромнейшим тиражом и за пределами узкого круга интересующихся этим вопросом осталась практически неизвестна)[10], или исследования А.И. Филюшкина, связанные с действиями России и ее соперников на северо-западном направлении в 50-х – начале 80-х гг. XVI в.[11] Его же статья о характере пресловутой Ливонской войны[12], на наш взгляд, носила программный характер и может по праву считаться началом нового этапа в изучении истории русской внешней политики на западном и северо-западном направлениях в эпоху Ивана Грозного.

В целом же, если попробовать подвести общие итоги изучения внешнеполитической деятельности Ивана Грозного к настоящему времени, то можно с уверенностью сказать, что, несмотря на все трудности и проблемы субъективного и объективного характера, все же исследования по этой проблеме значительно продвинулись вперед. И дело даже не столько в том, что были сделаны какие-то новые открытия, кардинально поменявшие наши представления об этой странице отечественной истории. Накопленный в результате работы нескольких поколений российских (и отчасти зарубежных) историков фактический багаж позволяет составить более или менее полное представление о ней. Нет, скорее нужно вести речь о том, что в последние десятилетия пусть и с трудом, но сквозь упомянутый выше долгое время доминировавший и в науке, и в общественном мнении «либеральный» «дискурс» постепенно пробиваются новые тенденции, связанные с переоценкой внешней политики времен Ивана Грозного и ее результатов. Реинтерпретация свидетельств источников с учетом новых «вопросников» (А.Я. Гуревич) и отказ от слепого следования схеме «двух Иванов» не могли не дать новых, кажущихся необычными, однако представляющихся более объективными и приближенными к истине результатов. О них и пойдет дальше речь.

Очерк I

Казанская эпопея 1545–1552 гг.

1. «Казанщина» Ивана IV: начало

В предыдущей части нашей биографии Ивана Грозного («Иван Грозный. Начало пути») мы уже отмечали, что воссевший на казанском «царском» седалище крымский «царевич» Сафа-Гирей, злейший враг Василия III, перенес свою враждебность с отца на его сына. В результате «казанская» «украина» стала ареной «малой» войны, регулярных набегов казанцев и подвластных им народов на владения великого князя Московского. Однако сам по себе Сафа-Гирей, опиравшийся на свой немногочисленный двор, вряд ли смог бы стать серьезной политической фигурой и участником «Большой игры», если бы за его спиной не стояла «младоказанская» «партия»[13], которая рассчитывала использовать амбициозного и энергичного СафаГирея в своих интересах.

Интерес же этот состоял, судя по всему, в том, чтобы подвергнуть дальнейшему пересмотру установившуюся во времена Ивана III и несколько скорректированную в пользу Казани при Василии III систему отношений между двумя государствами. Эту «партию», которую можно смело назвать «партией войны», не устраивало вассальное положение Казани по отношению к Русскому государству, даже в смягченном его варианте. И надо полагать, программа-максимум «младоказанцев» состояла в том, чтобы Москва признала свое подчиненное положение от Казани и (почему бы и нет?) платила казанским «князьям» и мурзам богатые и регулярные «поминки» (кстати, в татарский текст шерти 1539 г. дядя Сафа-Гирея Сахиб-Гирей вписал обязательство Москвы ежегодно выплачивать «поминки» не только в Крым, но и в Казань)[14]. Последние же можно было бы трактовать как «реинкарнацию» старого «доброго» ордынского «выхода». А чтобы Москва стала посговорчивее и услышала казанское послание, Сафа-Гирей и его сторонники сделали ставку на «малую» войну. Непрерывные и болезненные набеги на пограничье должны были, по замыслу казанского «царя» и его «думных людей», ускорить принятие Москвой казанских условий замирения – ведь худой мир лучше доброй ссоры!

Выбранная стратегия «тысячи порезов» казалась беспроигрышной. С одной стороны, за спиной у казанцев маячила тень Крыма (а там наконец-то прочно уселся на ханском седалище воинственный и крайне недружелюбно настроенный по отношению к русским дядя Сафа-Гирея Сахиб-Гирей I), и потому можно было не опасаться большой военной экспедиции русских. С другой стороны, в Казани принимали в расчет политическую нестабильность на русском политическом олимпе, которая как будто препятствовала проведению последовательного внешнеполитического курса. В итоге выгоды новой внешнеполитической программы, казалось, перекрывали возможные его негативные последствия. Казанская «партия войны» решила рискнуть и пойти на обострение отношений с Москвой. «Партия мира», «староказанцы», очевидно, не могли предложить эффективную, а главное, эффектную альтернативу предложенному «младоказанской» «партией» новому внешнеполитическому курсу. В итоге политику в отношениях с Москвой теперь определяли Сафа-Гирей и его сторонники.

Развязанная Сафа-Гиреем и «младоказанцами» «малая» война на русско-казанском пограничье надолго стала еще одним предметом головной боли у московских бояр, управлявших государством за малолетством Ивана IV, и в определенной степени способствовала постепенному смещению фокуса внимания московского правительства с западного, литовского, направления на восточное, казанское и, в перспективе, крымское. И здесь самое время вспомнить о достаточно широко распространенной в отечественной (и не только в ней) историографии точке зрения относительно складывания к середине XVI в. (или несколько позднее – тут мнения сторонников такого взгляда на эволюцию русской внешней политики начала царствования Ивана Грозного несколько расходятся) в сознании русской политической элиты двух внешнеполитических концепций. А.Л. Хорошкевич, поддерживая эту точку зрения (которая, как справедливо отмечал, к примеру, И.В. Курукин, восходит к сочинениям князя А.М. Курбского и самого Ивана Грозного)[15], писала по этому поводу, что первая, «боярская», концепция предполагала решение крымского и казанского вопроса. Вторая же, царская, заключалась, по ее мнению, в том, что «Иван IV требовал от подданных рвения в служении себе, в том числе и в ратных делах» (не поясняя, правда, в каких именно и против каких «государских недругов»)[16]. Какова была программа Ивана – об этом писали другие историки, например А.А. Зимин. Он полагал, что царь был сторонником экспансии на западном направлении, прежде всего ливонском[17].

Однако далеко не все историки приняли такую точку зрения, слишком прямолинейную и не учитывающую тонкие нюансы внешнеполитических отношений в треугольнике Москва—Вильно—Бахчисарай. Так, Б.Н. Флоря еще в 1979 г. писал о том, что «в настоящее время никто из советских исследователей… не разделяет общепринятого когда-то тезиса о наличии у русских политиков середины XVI в. двух противоположных внешнеполитических концепций (южной и западной), за которыми стояли различные социальные силы»[18]. В самом деле, если отвлечься от литературной первоосновы теории о наличии двух внешнеполитических «линий» и взглянуть на факты непредвзятым взглядом, то окажется, что, собственно говоря, особого выбора перед московскими боярами, которые де-факто определяли цели и задачи внешней политики Русского государства в годы малолетства и юности Ивана IV, и не было. Здесь, кстати, необходимо еще раз подчеркнуть – по нашему глубокому убеждению, молодого государя долгое время никто всерьез не готовил к самостоятельному управлению страной и тем более к активному участию в такой сложной и требующей немалой практической сметки, знаний и опыта, не говоря уже об интуиции, сфере государственной деятельности, как внешняя политика. По этой причине, по большому счету, за все успехи и просчеты во внешней политике Русского государства и в эпоху пресловутого «боярского правления», да и позже, несла ответственность в первую очередь русская политическая элита, подсказывавшая юному и неопытному государю те или иные шаги во внешнеполитической сфере.

Но вернемся к проблеме выбора. С того самого момента, когда русско-крымский союз, позволивший Ивану III успешно завершить процесс собирания земель и перейти к экспансии на западном направлении, перестал функционировать, растущая холодность в русско-крымских отношениях не могла не заставить московское правительство самым серьезным образом ответить на крымский вызов. В конце концов, с тех пор, как Иван III отодвинул западные рубежи Русского государства под Смоленск (а его сын Василий III сумел взять этот город), Литва не могла создать реальной угрозы Москве. А вот крымские татары, как показал опыт 1521 г., – вполне, поскольку от Оки под Серпуховом до Москвы было всего лишь 2–3 конных перехода, и ошибка, допущенная в развертывании русских полков на «берегу», могла обойтись очень дорого.

Одним словом, не разрешив более или менее удовлетворительно «татарский» вопрос, думать о возобновлении экспансии на западном направлении и о возвращении если не всего, то большей части пресловутого «Ярославова наследия» было невозможно. Войну на два фронта (а то и три, поскольку, утратив контроль над Казанью, Москва могла ожидать удара и с этой стороны) Русское государство потянуть не могло – для этого у него не было ни людских, ни материальных, ни финансовоэкономических условий. Так что у бояр, а затем и у самого Ивана Грозного выбор был между плохим и очень плохим – война и с Литвой, и с Крымом была неизбежна. Вопрос стоял только в том, когда, в какой очередности Вильно и Бахчисарай перейдут от войны холодной в отношениях с Москвой к войне горячей и удастся ли не допустить их соединенного выступления?

Казань в этих внешнеполитических раскладах была наименее прочным звеном в потенциальном антимосковском альянсе. Выбить ее из этой цепи было намного (как казалось по первости) проще, нежели Вильно или Бахчисарай. Разрешив же в благоприятном для себя ключе казанский вопрос, можно было вернуться к вопросам крымскому или литовскому – какой из них на тот момент окажется более актуальным. Поэтому выбор Казани как мишени для первого удара восстанавливающей силы после долгой внутренней смуты России был если и не ожидаем, то наиболее вероятен, тем более что сценарий подчинения этого татарского юрта был более или менее отработан при Иване III и Василии III и знаком московским боярам. Нужно было лишь подкорректировать его применительно к изменившимся с тех пор условиям.

Однако перейти к активным действиям на казанском направлении московскому правительству удалось далеко не сразу. «Дворские бури», ставшие обыденностью для московской политической жизни конца 30-х – начала 40-х гг. XVI в., отнюдь не способствовали организации надежной обороны казанской «украины» и отпора регулярно набегавшим на пограничье казанцам. Кроме того, в русско-казанские отношения властно вмешался крымский «царь» Сахиб-Гирей, для которого воцарение в Казани племянника было на руку, ибо тем самым приближалось исполнение хрустальной мечты дома Гиреев – возрождение Золотой Орды под крымской эгидой.

В результате намечавшаяся весной 1538 г. большая военная экспедиция против Казани не состоялась, равно как и готовившийся весной 1541 г. поход (набег?) на казанцев. Собравшаяся тогда было во Владимире 3-полковая судовая рать во главе с князем И.В. Шуйским вместе с небольшой конной ратью под началом князя И.А. Булгакова Куракина со товарищи должна была «по казанским вестям» идти в Нижний Новгород, но из-за вторжения Сахиб-Гирея эта экспедиция была отменена (представляется, однако, что это предприятие должно было все же носить сугубо оборонительный характер, будучи подготовленным на тот случай, если вдруг Сафа-Гирей попробует использовать вторжение своего дяди для организации набега на государеву «казанскую» «украину» по образцу 1521 г.)[19]. Последовавшее за этим «стояние» во Владимире князя И.В. Шуйского с большой 5-полковой ратью закончилось, как мы уже знаем, дворцовым переворотом, так что даже если это войско и собиралось идти на Казань[20], то и этот поход не был осуществлен. Отменен был, вероятно по причине продолжающейся борьбы за власть среди московского боярства, и сентябрьский 1542 г. поход русских ратей на «казанские места» из Мурома и Галича[21].

Сафа-Гирей же, чувствовавший себя на казанском столе вполне уверенно, и после 1541 г. продолжал гнуть свою линию в отношениях с Москвой. Несмотря на неудачу «многошумящего» похода его дяди на русскую столицу, Сафа-Гирей продолжил «малую» войну на русско-казанском пограничье. И сам казанский «царь» во главе своего двора, и казанские «князья» и черемисские старшины со своими людьми раз за разом совершали рейды на приграничные русские уезды, порой проникая далеко вглубь Русской земли. Главными объектами военной активности казанцев, если судить по летописным записям, стали Нижний Новгород и в особенности Муром с уездами. Под ударом оказывались периодически юго-восточные и восточные волости Владимирского уезда, окрестности Галича и даже Устюга[22]. Больше того, московская пассивность в деле организации отпора казанской «малой» войне только ободряла Сафа-Гирея и «младоказанцев» и как будто намекала на правильность выбранной стратегии. Складывается впечатление, что по очкам Сафа-Гирей явно переигрывал московских бояр, и это вселяло и в «царя», и в «младоказанцев» надежды на то, что их план в конце концов сработает – нужно только усилить военное давление на Москву. Они, судя по всему, всерьез рассчитывали со временем «дожать» московских бояр и продиктовать им свои условия мира. При этом, активизируя «малую» войну, Сафа-Гирей и его «партия» время от времени предпринимали зондаж на предмет заключения такого соглашения с русскими, которое устраивало бы «младоказанскую» «партию» и самого казанского «царя». Сложилась даже своего рода традиция чередования набегов и дипломатического зондажа – согласно сообщениям русских источников, «неодинова Казанцы так делают: зиме подуруют, а к весне бьют челом»[23].

Однако, завороженные открывающимися перспективами, Сафа-Гирей и «младоказанцы» не обратили внимания (или сделали вид, что не заметили) на категоричность позиции Москвы. Московские бояре, не обращая внимания на регулярные набеги казанцев, раз за разом отвечали на выдвигаемые СафаГиреем и его советниками требования поминков отказом: «А в прежних летах того не бывало, чтобы поминки казанскому царю посылывали прежние государи великие князи»[24]. Не собирались они и проявлять инициативу в отправке «больших» послов и первыми просить «царя» о мире, поскольку это означало бы признание ими своего поражения и приниженного положения по отношению к казанскому хану.

Почему московские бояре не только упорно отказывались принимать требования казанского «царя», но при этом сами от имени своего государя «на казанские места воевод своих не посылывали»?[25] Безусловно, свою роль здесь сыграли и внешнеполитические обстоятельства (хотя поход Сахиб-Гирея на русскую столицу и завершился крахом, не брать в расчет крымский фактор в русско-казанских отношениях было бы большой и серьезной ошибкой), и политические неурядицы в Москве. Однако, на наш взгляд, московскому долготерпению можно подыскать и еще одно объяснение – несколько парадоксальное на первый взгляд. Казалось бы, когда русский книжник (правда, post factum) рисовал едва ли не апокалиптическую картину казанского разорения и ставил казанского «царя» даже хуже Батыя (последний, по его словам, «единою Рускую землю прошел и, яко молнина стрела и яко темная главня, попаля и пожигая и грады разрушая, пленяще христьянство, мечем губя», тогда как казанцы и черемиса «не так губяше Русь, всегда из земли Руския не изхождаху: овогда с царем своим, овогда же воеводами воюющее Русь, посекающе, аки сады, Руские люди и кровь их, аки воду, проливающе»)[26], то как ему, современнику и очевидцу тех событий, не поверить? Но вот характерный, – в набеге татар на Устюг в 1542 г. приняло участие, если верить летописцу, 4000 татар и черемисов. И чего же добилось это внушительное по тем временам воинство? Летопись сообщает, что неприятели спалили две церкви и 73 дома в слободе Дымкове под Устюгом[27].