История денег: от раковин каури до цифрового рубля

Виталий Гурьев

История денег: от раковин каури до цифрового рубля

Глава 1. Зачем людям понадобился общий знаменатель

Представьте обычное утро буднего дня. Вы покупаете кофе по дороге на работу, прикладываете телефон к терминалу, слышите короткий сигнал и забираете стаканчик. Днём вам приходит уведомление о зарплате, вечером вы переводите сестре деньги на подарок маме, а перед сном откладываете часть суммы на накопительный счёт. За один день вы несколько раз воспользовались деньгами и ни разу не задумались, что именно сделали и почему незнакомый бариста отдал вам кофе в обмен на сигнал терминала.

Эта книга начинается с простого вопроса, который кажется детским, хотя на него до сих пор спорят экономисты, историки и антропологи. Почему люди соглашаются отдавать реальные вещи и свой труд в обмен на раковины, металлические кружочки, бумажки с портретами и цифры на экране? Ответ на него объясняет, почему в одни эпохи деньги служили людям веками, а в другие превращались в мусор за несколько месяцев. Чтобы понять, на чём держится ценность денег в вашем кошельке, придётся заглянуть в мир, где денег ещё не было.

Начнём с того, что деньги в вашем утреннем сценарии выполнили три разные работы, и каждая из них важна сама по себе. Когда вы расплатились за кофе, деньги сработали как средство обмена, то есть как посредник, который принимают все участники сделки. Когда вы посмотрели на ценник и решили, что двести рублей за капучино дороговато, но терпимо, деньги сработали как мера стоимости, общая линейка, которой вы измеряете самые разные вещи. Когда вы отложили часть зарплаты на будущее, деньги сработали как способ сбережения, позволяющий перенести покупательную силу из сегодняшнего дня в завтрашний.

Эти три функции только кажутся неразделимыми, на деле история много раз разводила их по разным предметам. В средневековой Европе цены часто считали в одной единице, а платили совсем другими монетами, и об этом мы подробно поговорим в шестой главе. В годы высокой инфляции люди продолжали расплачиваться национальной валютой в магазине, однако сбережения держали в чужой, более надёжной. Даже сегодня вы можете получать зарплату в рублях, оценивать стоимость квартиры в метрах и годовых зарплатах, а копить в золоте или облигациях.

Полезно сразу запомнить, какая из трёх функций самая уязвимая. Средство обмена работает, пока его готовы принимать сегодня, мера стоимости работает, пока цены не скачут слишком сильно, а функция сбережения требует уверенности в том, что ценность сохранится через год или через десять лет. Поэтому именно сбережения первыми страдают, когда доверие к деньгам начинает таять. Эта мысль пройдёт через всю книгу, от римских монет с уменьшающейся долей серебра до современных дискуссий о цифровых валютах.

Теперь вернёмся к вопросу о том, как люди жили до появления денег. Если вы учились в обычной школе, то почти наверняка слышали стройную историю о бартере. Когда-то люди меняли вещи напрямую, охотник отдавал шкуру за горшок, рыбак менял улов на зерно, но такой обмен был неудобен. Поэтому однажды люди договорились выбрать какой-то один товар, который все готовы принимать, и так появились деньги.

Эту историю чётко сформулировал Адам Смит в книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», вышедшей в 1776 году. Смит описывал мясника, пивовара и булочника, которые не могут договориться, потому что у одного есть мясо, а другому оно сейчас не нужно. Логика выглядит убедительно, и её переписывали учебники экономики на протяжении двух с лишним столетий. Проблема в том, что ни Смит, ни его последователи не опирались на наблюдения за реальными обществами без денег, они строили мысленную модель.

Когда за дело взялись антропологи, которые десятилетиями жили среди племён без монет и рынков, картина оказалась совсем другой. Британский антрополог Кэролайн Хамфри в 1985 году подвела итог многолетним исследованиям и написала, что ни одного примера чисто бартерной экономики, из которой затем выросли бы деньги, наука так и не описала. Американский антрополог Дэвид Гребер в книге «Долг: первые 5000 лет», вышедшей в 2011 году, превратил этот вывод в громкий тезис. По его мнению, учебная история о бартере является мифом, удобным для экономистов, но не подтверждённым фактами.

Это не значит, что люди никогда не менялись вещами напрямую. Бартер существовал и существует, однако возникает он в особых условиях. Чаще всего его практиковали между незнакомцами или даже потенциальными врагами, например между соседними племенами, которые встречались на границе раз в год. Внутри же собственной общины, где все друг друга знали, люди жили совсем по другим правилам.

Особенно любопытно, что бартер чаще появляется не до денег, а после них. Когда деньги перестают работать из-за войны, краха государства или безумной инфляции, люди вынужденно возвращаются к прямому обмену. Многие ваши родители и бабушки помнят начало девяностых, когда зарплату на некоторых заводах выдавали продукцией, а потом работники меняли кастрюли или ткань на продукты. Такой бартер был не ступенькой к деньгам, а симптомом их болезни, и к этой болезни мы ещё вернёмся в тринадцатой главе.

Если внутри общины люди не менялись по принципу «ты мне, я тебе прямо сейчас», то как же они распределяли еду, инструменты и услуги? Ответ звучит неожиданно для современного человека, привыкшего к магазинам. Значительная часть благ переходила из рук в руки в виде подарков, которые создавали обязательства. Антропологи называют это экономикой дара, и её логика гораздо ближе к вашей повседневной жизни, чем может показаться.

Вспомните, как устроены отношения с близкими друзьями или соседями по даче. Вы помогли соседу перевезти мебель, он через месяц привёз вам рассаду, вы угостили его вареньем, а он одолжил вам на выходные лодку. Никто не ведёт точный счёт в рублях, однако оба прекрасно помнят, кто кому помог, и чувствуют неловкость, если баланс слишком долго перекошен в одну сторону. Именно так, только в масштабах целого общества, работала экономика дара.

Одним из самых ярких примеров стал потлач, церемония индейских народов северо-западного побережья Северной Америки, в первую очередь квакиутлей. Вождь или знатная семья устраивали многодневный праздник, на котором раздавали гостям огромное количество одеял, еды, медных пластин и других ценностей. Чем щедрее была раздача, тем выше поднимался статус хозяина. Гости же принимали на себя обязательство устроить ответный потлач и вернуть дары с избытком.

На первый взгляд такая церемония кажется расточительством, однако она выполняла важную экономическую работу. Потлач перераспределял излишки внутри региона, связывал соседние группы сетью взаимных обязательств и превращал материальное богатство в социальный капитал. Канадские власти видели в этом обычае угрозу «цивилизации» и запретили его в 1884 году. Запрет формально действовал до 1951 года, и всё это время многие семьи продолжали устраивать праздники тайно.

Другой знаменитый пример описал польско-британский антрополог Бронислав Малиновский, который в годы Первой мировой войны прожил несколько лет на островах Тробриан у берегов Новой Гвинеи. В книге «Аргонавты западной части Тихого океана», вышедшей в 1922 году, он рассказал о системе обмена под названием кула. Жители разных островов совершали опасные плавания на каноэ, чтобы передать партнёрам ожерелья из красных раковин и браслеты из белых раковин. Ожерелья двигались по кольцу островов по часовой стрелке, а браслеты шли против часовой.

Самое поразительное в куле то, что эти украшения почти никто не носил и никто не оставлял себе навсегда. Каждый предмет держали у себя какое-то время, а затем передавали дальше, и знаменитые ожерелья обрастали историями своих прежних владельцев. Ценность создавали не сами раковины, а отношения, которые они скрепляли, и репутация человека, через чьи руки прошла вещь. Вместе с церемониальными дарами по тем же маршрутам шла обычная торговля полезными товарами, которая без доверия между партнёрами была бы невозможна.

Из этих примеров стоит вынести главное наблюдение. Задолго до монет люди умели вести учёт взаимных обязательств и помнить, кто кому что должен. Экономика дара держалась на памяти, репутации и общественном давлении, а значит, на доверии. Деньги, как мы увидим дальше, во многом стали способом перенести это доверие за пределы узкого круга знакомых людей.

Следующий важный шаг сделали не охотники и не мореплаватели, а храмовые писцы древнего Шумера. Около пяти тысяч лет назад в городах Месопотамии, таких как Урук, храмы и дворцы управляли огромным хозяйством. Они собирали урожай, кормили работников, выдавали зерно в долг крестьянам и вели всему этому учёт. Для учёта использовали глиняные таблички, на которых писцы выдавливали знаки заострённой палочкой.

Сегодня археологи знают десятки тысяч таких табличек, и значительная их часть посвящена вовсе не мифам и молитвам, а хозяйственным записям. На них фиксировали, сколько ячменя выдано работникам, сколько пива положено на праздник и кто из земледельцев должен храму после следующего урожая. Писец измерял долги в мерах ячменя, и эти меры служили общей единицей счёта для самых разных ценностей. Получалось, что люди могли вести сложный учёт обязательств, даже если в повседневной жизни никакие монеты из рук в руки не переходили.

Шумерские таблички показывают, что функция меры стоимости и учёта долгов появилась раньше, чем удобное средство обмена. Вам может показаться странным, что долг старше монеты, но подумайте о том, как работает ваш собственный кредит в банке. Вы получаете деньги один раз, а затем годами живёте с записью о долге, которая хранится в базе данных банка. Шумерский крестьянин жил с похожей записью, только хранилась она на глиняной табличке в храмовом архиве.

Есть в шумерских долговых записях и деталь, которую любят приводить историки финансов. Слово, которым шумеры обозначали процент по займу, звучало как «маш», и его же использовали для обозначения телёнка. Вероятно, сама идея платы за пользование долгом выросла из скотоводства, где одолженное стадо естественным образом возвращалось с приплодом. Если вы когда-нибудь удивлялись, откуда берётся сама мысль о том, что за деньги во времени нужно платить, ответ уходит корнями в эти древние пастбища.

Учёт долгов в древности вели не только на глине. В средневековой Англии королевская казна на протяжении нескольких столетий пользовалась удивительным инструментом под названием tally stick, или бирка с зарубками. Эту систему широко применяли начиная примерно с XII века, со времён короля Генриха I. Бирка представляла собой ореховую или ивовую палочку, на которой делали зарубки разного размера, обозначавшие фунты, шиллинги и пенсы.

Хитрость заключалась в том, что после нанесения зарубок палочку раскалывали вдоль на две неравные части. Более длинную часть получал тот, кто передал деньги или ценность казне, а короткая оставалась у казначейства. Подделать такую запись было почти невозможно, потому что при предъявлении обе половинки складывали вместе и проверяли, совпадают ли волокна дерева и зарубки. Длинная половинка называлась stock, и от этого слова, по одной из версий, происходит английский термин stockholder, обозначающий держателя акций.

Самое интересное, что бирки со временем начали жить собственной жизнью. Человек, у которого была длинная половинка, подтверждающая, что казна ему должна, мог передать её другому человеку в счёт своего долга. Получалось, что запись о долге начинала ходить из рук в руки как платёжное средство. Именно такой переход от записи об обязательстве к деньгам мы увидим в истории много раз, от купеческих расписок Китая до ювелирных квитанций Лондона.

История английских бирок закончилась драматично. Казначейство официально отказалось от них в 1826 году, однако в подвалах Вестминстерского дворца скопились горы старых палочек. В 1834 году их решили сжечь в печах дворца, огонь вышел из-под контроля, и пожар уничтожил большую часть древнего здания парламента. Нынешний знаменитый дворец с часовой башней построили уже после этого пожара, так что старые долговые записи буквально изменили облик Лондона.

Теперь давайте разберёмся, почему системы дара и учёта долгов, прекрасно работавшие в маленьких общинах, начинали буксовать по мере роста обществ. Ключевое понятие здесь ввёл британский экономист Уильям Стэнли Джевонс, который в 1875 году опубликовал книгу «Деньги и механизм обмена». Он назвал главную трудность прямого обмена проблемой двойного совпадения желаний. Чтобы сделка состоялась без посредника, нужно, чтобы у вас было то, что нужно другому человеку, и одновременно у него было то, что нужно вам.

Джевонс иллюстрировал эту проблему историей французской певицы мадемуазель Зели, которая гастролировала по островам Общества в Тихом океане. За концерт ей заплатили третью часть сборов, однако на острове не было денег, и её доля составила три свиньи, двадцать три индейки, сорок четыре курицы, пять тысяч кокосов и множество бананов, лимонов и апельсинов. В Париже такой гонорар стоил бы немалых денег, но певица не могла ни съесть его в одиночку, ни продать. Ей пришлось кормить свиней и птиц фруктами, пока те постепенно не начали портиться.

Подумайте, как эта проблема выглядела бы в вашей жизни. Допустим, вы работаете дизайнером и хотите отремонтировать ванную. Мастеру по плитке сейчас не нужен логотип, ему нужно оплатить лечение зубов, а стоматологу нужны новые шины для машины. Без общего посредника вам пришлось бы выстраивать цепочку из нескольких обменов, искать каждому участнику то, что ему нужно, и договариваться о пропорциях.

Пока люди живут в небольшой деревне, где все друг друга знают, эта проблема решается через долги и взаимопомощь. Стоматолог полечит зубы плиточнику, потому что знает, что тот когда-нибудь поможет ему или его родственникам. Сложности начинаются, когда сделки совершаются между людьми, которые видятся впервые и, возможно, больше никогда не встретятся. Незнакомцу из соседнего города нельзя сказать, что вы останетесь ему должны, потому что у него нет способа проследить за вашей репутацией.

Именно здесь проявляется главная сила денег. Деньги позволяют рассчитаться с человеком, которому вы не доверяете и который не доверяет вам, при условии, что вы оба доверяете самим деньгам. Получив плату, продавец больше не нуждается в вашей честности, потому что держит в руках что-то, что он сможет отдать третьему человеку. Можно сказать, что деньги являются способом заменить личное доверие между людьми безличным доверием к общему инструменту.

Чтобы почувствовать, насколько глубоко эта идея сидит в языке, посмотрите на происхождение привычных слов. Русское слово «кредит» восходит к латинскому глаголу credere, который означает «верить». Слово «доверие» тоже не случайно звучит в банковской рекламе, где вас приглашают стать «доверителем». За любыми деньгами, от раковины до цифрового рубля, стоит один и тот же вопрос о том, верите ли вы, что завтра этот предмет примут другие.

Самым убедительным и одновременно самым странным доказательством этой идеи служат каменные деньги острова Яп в Микронезии. Жители острова использовали в качестве ценности огромные известняковые диски с отверстием посередине, которые называли раи. Известняк на самом Япе не добывали, поэтому камни вырезали на островах Палау, расположенных примерно в четырёхстах километрах, и везли домой на каноэ и плотах. Самые крупные диски достигали в поперечнике трёх с половиной метров и весили несколько тонн.

Понятно, что такой камень нельзя положить в карман и отнести на рынок. Поэтому при передаче права собственности камень часто оставался на прежнем месте, у дома бывшего владельца или на общей площадке. Смена хозяина фиксировалась в коллективной памяти жителей, которые знали, кому теперь принадлежит тот или иной диск. Иначе говоря, деньгами на Япе была не столько глыба известняка, сколько общественная запись о том, чья она.

Самая знаменитая история о раи доказывает это лучше любой теории. Однажды при перевозке огромный камень сорвался с плота во время шторма и ушёл на дно моря. Экипаж благополучно добрался до берега и рассказал о случившемся, и жители решили, что камень по-прежнему существует и сохраняет свою ценность. Семья, владевшая этим подводным диском, считалась богатой на протяжении многих поколений, хотя камень никто не видел.

Эту историю в 1991 году пересказал нобелевский лауреат по экономике Милтон Фридман в эссе «Остров каменных денег». Фридман заметил, что поведение жителей Япа не так уж отличается от поведения центральных банков его времени. Когда в начале 1930-х годов золото, принадлежавшее одной стране, просто перекладывали в подвале банка в другую ячейку с новой табличкой, сам металл не покидал хранилища. Так же как на Япе, значение имела запись о собственности, а не физическое перемещение ценности.

В истории раи есть и ещё один поучительный эпизод. В 1899 году Германия купила у Испании Каролинские острова вместе с Япом, и колониальная администрация решила заставить местных вождей чинить дороги. Вожди не спешили выполнять приказ, и тогда немцы придумали штраф: они нарисовали чёрные кресты на самых ценных камнях, объявив их конфискованными. Жители сразу почувствовали себя обедневшими и быстро взялись за дороги, после чего кресты стёрли, и богатство вернулось к владельцам, хотя ни один камень не сдвинулся с места.

История Япа нужна нам не ради экзотики. Через несколько глав вы встретите банковские записи, частные электронные реестры и цифровые кошельки центрального банка, и во всех этих случаях деньгами будет запись в общей книге учёта. Разница лишь в том, кто ведёт эту книгу и почему ей доверяют. На Япе книгу учёта вела память всей общины, в банке её ведёт бухгалтерия, а в некоторых современных системах компьютерная сеть.

Отсюда следует вывод, который полезно произнести прямо, потому что на нём держится вся эта книга. Ценность денег создаёт договорённость людей, а не материал, из которого они сделаны. Раковина каури сама по себе стоит очень мало, бумажная купюра обходится в производстве в несколько рублей, а цифровая запись не стоит почти ничего. Все эти предметы работают как деньги до тех пор, пока достаточно много людей уверены, что их примут другие.

Многие читатели на этом месте возражают и вспоминают золото, которое ценно само по себе. Действительно, золото нужно ювелирам, электронике и стоматологам, однако его рыночная цена во много раз выше стоимости, которую определяли бы только промышленные нужды. Значительная часть ценности золота держится на той же самой договорённости, что и ценность любых других денег. Люди тысячелетиями верили, что золото примут в любой стране и в любую эпоху, и эта вера поддерживала его цену.

Здесь важно не впасть в противоположную крайность и не решить, что деньгами может стать что угодно по щелчку пальцев. Договорённость нельзя навязать одним указом, она складывается из множества повседневных решений миллионов людей. Каждый раз, когда вы соглашаетесь принять рубли за свою работу, вы голосуете за эту договорённость. Если однажды большинство людей начинает подозревать, что завтра на эти рубли ничего не купишь, договорённость рушится, и никакой указ уже не может её восстановить.

Возьмём для примера Марину, тридцатичетырёхлетнего бухгалтера из Самары, с которой вы ещё не раз встретитесь на страницах этой книги. Марина получает зарплату на карту, расплачивается в магазинах телефоном, но в шкафу у неё лежит конверт с наличными «на всякий случай». Она не может объяснить, почему бумажки в конверте кажутся ей надёжнее, чем цифры в приложении банка, хотя и то и другое является рублями. Это ощущение очень показательно, потому что оно демонстрирует, что доверие к разным формам одних и тех же денег может различаться.

Совсем иначе к деньгам относится Денис, двадцатишестилетний разработчик из Новосибирска, ещё один сквозной герой этой книги. Денис не носит с собой ни наличных, ни даже пластиковой карты, всё оплачивает смартфоном и последние годы с интересом читает о криптовалютах. Для него деньги давно превратились в поток уведомлений и цифр, а бумажные купюры выглядят пережитком прошлого. Марина и Денис по-разному смотрят на одни и те же рубли, и в последних главах книги мы увидим, как каждый из них может воспользоваться цифровым рублём.

Теперь стоит разобраться, чем деньги отличаются от просто ценной вещи. Многие предметы обладают ценностью, но не становятся деньгами. Хорошая квартира стоит дорого, однако расплатиться ею за хлеб в магазине невозможно, потому что её трудно разделить на части и быстро продать по справедливой цене. Экономисты называют это свойство ликвидностью, то есть способностью быстро превратиться в другие блага без большой потери стоимости.

Деньги являются самым ликвидным активом из всех существующих по определению, ведь именно в деньгах измеряют, насколько быстро продаются все остальные вещи. Квартиру можно продать за несколько недель или месяцев, автомобиль за несколько дней, акцию на бирже за секунды, но во всех этих случаях результатом продажи становятся деньги. Если вам срочно понадобится оплатить лечение, вы легко сделаете это деньгами, а вот попытка расплатиться в клинике долей в загородном доме закончится неудачей. Чем ликвиднее предмет, тем ближе он к тому, чтобы стать деньгами.

Второе отличие денег от ценной вещи состоит в признании. Предмет становится деньгами, когда его принимает широкий круг людей, не собирающихся им пользоваться по прямому назначению. Пекарь, который берёт у вас купюру, не собирается её есть, вешать на стену или изучать под микроскопом, он думает только о том, что сможет передать её дальше. Когда ценность предмета определяется в первую очередь тем, что его возьмут другие, а не его собственной полезностью, перед вами деньги.

Хорошо видно это различие на примере, который знаком многим из вас. В детском лагере или в армии иногда возникает своя внутренняя валюта, например сигареты, сгущёнка или жетоны в столовой. Человек, который не курит, всё равно охотно берёт сигареты в обмен на услугу, потому что знает, что их можно обменять на что-то нужное. Как это работало в лагерях военнопленных времён Второй мировой войны, мы подробно разберём в следующей главе, но сам принцип вы, скорее всего, уже наблюдали сами.

Третье важное свойство денег связано с тем, что ими можно измерить ценность самых разнородных вещей. Сравнить стоимость стрижки, мешка картошки и часа работы юриста без общей единицы почти невозможно. При бартере между десятью видами товаров пришлось бы помнить сорок пять разных пропорций обмена, потому что каждый товар нужно соотнести с каждым другим. Когда появляется общая мера, вместо сорока пяти пропорций достаточно знать десять цен.

Эта арифметика становится особенно наглядной на больших числах. Если в обществе обмениваются сто видов товаров, то без общей единицы потребуется четыре тысячи девятьсот пятьдесят меновых соотношений, ведь количество пар считается как сто, умноженное на девяносто девять и поделённое на два. С появлением денег количество цен сокращается ровно до ста. Вот почему даже общества, где монеты почти не ходили, стремились выбрать общую единицу счёта, будь то мера ячменя, голова скота или раковина.

Теперь давайте посмотрим, как эти свойства проявляются в поведении не только людей, но и наших дальних родственников в мире животных. В середине 2000-х годов экономист Кит Чен вместе с психологом Лори Сантос и коллегами из Йельского университета провёл серию необычных экспериментов с обезьянами-капуцинами. Исследователи научили обезьян обменивать небольшие металлические жетоны на угощения, такие как кусочки яблока, виноград и желе. Через некоторое время капуцины поняли, что жетон сам по себе несъедобен, но открывает доступ к еде.

Дальше начались наблюдения, которые удивили даже авторов эксперимента. Когда учёные «повышали цену» одного угощения, выдавая за жетон меньше кусочков, обезьяны начинали чаще покупать другое лакомство. Когда исследователи предлагали азартную игру, в которой можно было получить больше или меньше угощения, капуцины проявляли те же склонности, что и люди, в частности сильнее переживали потерю, чем радовались равной по размеру выгоде. Иначе говоря, обезьяны вели себя как вполне рациональные, хотя и не лишённые человеческих слабостей, покупатели.

Эксперимент с капуцинами не доказывает, что деньги заложены в нас природой, и не стоит делать из него слишком громких выводов. Обезьяны пользовались жетонами только в клетке, где правила обмена устанавливали люди, и не создавали своей денежной системы в дикой природе. Зато этот опыт показывает, что способность понимать жетон как обещание будущего блага не является исключительно культурным изобретением. Мозг приматов, судя по всему, вполне готов к тому, чтобы видеть в несъедобном предмете ключ к чему-то съедобному.