Песнь Пепла и Пламени

«Лобовой удар меня убьёт, — молнией пронеслось в голове. Девяносто килограммов против полутора центнеров дикой мощи. — Нужно заставить его промахнуться и встретить на противоходе».

Он дождался броска.

Вожак метнулся вперед с глухим свистом рассекаемого воздуха, целя распахнутой пастью прямо в горло.

Виталий не стал пятиться. За мгновение до столкновения он резко качнул корпус вправо и ушел с линии атаки под углом сорок пять градусов. Опустившись на колено, он с размаха вложил всю силу плеч и спины в удар дубинкой.

Тяжелый сук из железной древесины врезался зверю в основание черепа с костяным хрустом.

Вожака закрутило в воздухе, швырнуло на камни. Но удар не убил тварь — лишь оглушил на доли секунды. В ту же секунду второй хищник прыгнул с фланга, целя когтями в бедро Виталия.

Виталий среагировал на инстинктах: отмахнулся обломком дубинки, расколовшейся от первого удара, сбив зверя с траектории. Но третий хищник уже настигал его со спины.

Когти скользнули по плотной ткани рип-стопа, распоров штанину и содрав кожу на икре. Боль обожгла ногу, но адреналиновый шквал выжег слабость.

Вожак уже поднялся на лапы, яростно щелкая тройным рядом зубов. Его янтарные глаза налились бешенством. Он снова пошел на таран, перекрывая Виталию выход из распадка.

Отступать было некуда. Сзади высилась глухая скальная осыпь.

Виталий выпустил бесполезный обломок палки. Пальцы левой руки легли на рукоять ножа в кармане, а правая ладонь поднялась перед лицом в классической борцовской стойке.

Вожак прыгнул.

На этот раз зверь не стал метить в горло — он обрушился всей массой, стремясь сбить человека с ног и прижать к каменистому дну.

Виталий не закрыл глаза.

Он поймал летящую тушу на выставленное предплечье, а левой рукой выхватил нож и с короткого замаха снизу вверх вогнал клинок по самую рукоять под челюсть хищника — прямо в мягкое подчелюстное сочленение.

Сталь вошла с чавкающим хрустом.

Вожак взвизгнул на ультразвуковой ноте, брызжа горячей черной сукровицей. В конвульсивной предсмертной агонии его челюсти рефлекторно сомкнулись.

Клыки вошли в правый бок Виталия.

Острая, разрывающая боль вспыхнула под ребрами. Ткань ветровки и футболки разлетелась в клочья, когти средней лапы полоснули по ребрам, пробивая мышечный каркас.

— СДОХНИ! — прохрипел Виталий сквозь зубы.

Не разжимая хватки, он навалился на клинок всем весом своего тела, провернул лезвие в ране и с силой рванул вниз.

Шестилапый вожак забился в предсмертных судорогах. Еще несколько секунд бешеных конвульсий — и тяжелая, дурно пахнущая туша обмякла, придавив ноги юноши к камням.

Два оставшихся зверя замерли. Они смотрели на поверженного вожака, на человека, стоящего на коленях в луже черной дымящейся крови, и пятились назад. Запах смерти вожака и яростный, нечеловеческий оскал Виталия сломали их охотничий строй. С глухим рычанием твари развернулись и растворились в багряном подлеске.

* * *

Виталий выбирался из-под туши почти четверть часа.

Каждое движение отзывалось в правом боку кипящей вспышкой боли. Когда он наконец вытащил ноги и привалился спиной к валуну, темные круги перед глазами заслонили весь мир.

Правый бок представлял собой сплошную кровоточащую рану: сломанные ребра хрустели при каждом поверхностном вдохе, кровь сочилась толчками, пропитывая пояс штанов.

«Только не терять сознание... Только не здесь», — билась лихорадочная мысль.

Дрожащими, перепачканными в крови руками он сорвал с себя остатки рукава ветровки, сложил плотным комком и изо всех сил прижал к раненому боку, создавая жесткое прямое давление. Боль была такой, что дыхание перехватило, но кровотечение слегка замедлилось.

Оставаться на открытом дне распадка означало верную гибель: запах свежей крови неизбежно привлечет новых падальщиков.

Виталий пополз.

Цепляясь ослабевшими пальцами за выступающие корни и скользкие камни, обдирая колени и локти, он упорно тащил свое слабеющее тело вверх по склону — к узкому, заваленному буреломом оврагу под сенью исполинских багряников.

С точки зрения земной медицины человек с такими повреждениями и кровопотерей должен был впасть в геморрагический шок и затихнуть еще у ручья. Но в глубине его груди, в самых темных пластах генетической памяти, тлело нечто неведомое. Словно крошечный уголек чужого бессмертного пламени отдавал микроскопические импульсы жара, заставляя угасающее сердце делать удар за ударом.

Он вполз в углубление под сплетением толстых корней, перевернулся на спину и замер.

Сил не осталось даже на то, чтобы сомкнуть губы.

* * *

А над лесом тем временем разворачивалась великая небесная смена.

Большое золотое солнце уже коснулось горизонта, заливая верхушки деревьев кровавой медью. Следом за ним меньшее сапфировое светило начало медленно сползать за колоссальную тушу серебряной кольчатой планеты.

Свет угасал.

Словно гигантский занавес опускался на чужой мир. Наступала глухая, первобытная тьма — те самые часы абсолютной ночи, когда оба солнца скрываются из вида, а планета-гигант заслоняет остаточный свет звезд.

Температура стремительно падала. Багряная хвоя над головой застыла, лес погрузился в мертвое, священное оцепенение. Ни шороха. Ни шелеста.

Виталий смотрел сквозь просвет в корнях на холодные серебряные кольца в чернильном небе.

В глазах темнело. Сердце билось все реже: толчок... долгая пауза... слабый, затухающий толчок...

«Мама... батя... простите, — прошелестела последняя мысль на самом краю угасающего рассудка. — Димка... Костя... я иду к вам...»

Сердце пропустило последний удар.

Виталий больше не чувствовал холода, боли и собственного тела. Сознание погасло, словно кто-то задул последнюю свечу в бесконечной темноте.

И ровно в эту секунду в самой сердцевине его остывающей груди вспыхнула первая белая искра.

* * *

Первые сорок восемь часов в багряных зарослях Ардицила стали для Виталия жестокой школой выживания.

Здесь все было чужим. Воздух, хотя и содержал достаточно кислорода, казался гуще земного, оставляя на языке металлический привкус озона и горького миндаля.

Флора багряного леса не подчинялась законам земной ботаники. Деревья напоминали исполинские окаменевшие папоротники высотой в сорок метров с гладкими стволами цвета запекшейся крови. Вместо листьев их кроны венчали переплетающиеся кожистые ленты, которые на закате скручивались в тугие спирали, выделяя капли липкой, фосфоресцирующей смолы.

Виталий быстро понял, что эта смола смертельно ядовита: капля, упавшая на рукав его штормовки, прожгла плотный брезент за секунды, оставив на коже зудящий химический ожог.

Чтобы не замерзнуть во время трехчасового ночного провала между заходами солнц, юноша вырыл убежище под корнями упавшего базальтового древа. Из обломка земного ледобура и кремневого сланца он научился высекать искры, разводя костер из сухих колючих шишек — единственного горючего материала, не дававшего едкого токсичного дыма.

Воду приходилось фильтровать через слои прокаленного песка, древесного угля и ткани разорванной футболки: открытые лесные ручьи несли в себе высокое содержание медного купороса и серных солей.

Но самым страшным были звуки ночного леса.

Когда над чащей всходили обе луны — огромная базальтовая Кианея и стремительная опаловая Левкофея — лес оживал. В темноте загорались сотни пар фосфоресцирующих глаз. Слышался утробный скрежет челюстей гигантских древесных многоножек и тяжелый, мерный шаг хищных тварей, выслеживавших добычу по теплу живого тела.

Виталий не спал сутками, сжимая в окоченевших пальцах обломок стального ледобура. В эти часы одиночества и первобытного страха в нем выковывалась та несгибаемая, волчья собранность, которая позже спасла ему жизнь в забоях Монолита.

ГЛАВА 3. ТРИ ЧАСА ТЬМЫ

Это не было сном. Сны приходят к живым, а Виталий провалился туда, где не существовало ни звуков, ни образов, ни времени.

Лишь холод. Черный, плотный, высасывающий последние крупицы тепла из остывающих пальцев.

А потом пришел Огонь.

Он не вспыхнул снаружи. Он родился в самом центре грудины — крошечная, ослепительно-белая точка размером с булавочную головку. Она не жгла плоть — она пульсировала в такт невидимому космическому ритму. С каждым микроскопическим ударом этой белой искры по остывающим сосудам прокатывалась волна первородной, созидающей ярости.

Боль вернулась. Но это была не тупая боль от раздробленных костей — это был чудовищный, выкручивающий мышцы жар перерождения.

Словно в кровь плеснули кипящего серебра. Сердце, замершее несколько минут назад, споткнулось, дернулось и сделало первый тяжелый, гулкий толчок. Следом — второй. Третий.

Тело Виталия выгнуло дугой на сухой листве. Из разорванного правого бока, прямо сквозь запекшуюся корку крови, брызнули тонкие, ослепительно-белые нити эфира. Они сплетались в воздухе, затягивая рваные края раны, как иглы невидимого хирурга.

И рана затягивалась.

С глухим влажным шипением и треском раздробленные ребра смыкались, срастаясь в монолитные костные дуги. Мышечные волокна стягивались, выжигая бактерии и яд чужих когтей. На месте вырванного мяса нарастала новая ткань — неестественно плотная, пронизанная тончайшей сеткой белесых волокон.

А над оврагом в это время царила тишина, какой Земля не знала миллионы лет.

Наступила ледяная тьма.

Оба солнца скрылись за исполинской тушей кольчатой планеты. В абсолютном мраке кроны багряных сосен звенели от нарастающего мороза. Температура за считанные минуты рухнула далеко за нулевую отметку. Трава и камни покрылись колючим инеем.

Весь лес замер. Хищники спали в глубоких норах, птицы застыли на ветвях в анабиозе. Законы этого мира требовали оцепенения от всего живого под чужим небом.

Кроме одного тела в овраге под корнями, где сквозь нечеловеческую боль перекраивалась сама суть земной плоти. Белое пламя тлело в грудине, отдавая тепло каждой клетке и не позволяя крови замерзнуть в ледяных жилах.

* * *

Рассвет ударил внезапно.

Сначала над верхушками багряных сосен брызнули золотые стрелы большого солнца, а следом, разгоняя морозный сумрак, взошло меньшее сапфировое светило. Небо вспыхнуло бирюзой и расплавленной медью. Ледяное дыхание ночи отступило.

Виталий открыл глаза.

Взгляд был мутным, словно сквозь закопченное стекло. Первое, что он осознал — боли в правом боку больше не было. Осталось лишь тупое, ноющее онемение.

Но слабость была абсолютной, сокрушительной. Восстановление переломанных костей и глубоких тканей сожгло почти все внутренние ресурсы организма. Попытка приподнять руку отозвалась мелкой, дрожащей судорогой. Во рту стояла пустыня, пересохший язык прилип к нёбу, в висках тяжело пульсировала глухая пустота.

Виталий с трудом повернул голову. Разорванная ветровка валялась рядом на мху.

Там, где накануне зияла рваная дыра со сломанными ребрами, теперь виднелся лишь широкий, белесый след, похожий на чешуйчатый перламутровый узор. Кожа была гладкой, холодной и невероятно плотной.

«Я выжил... — медленно ворочались мысли в отупевшем мозгу. — Каким-то чудом... выжил... Но если не найду воду — сдохну прямо здесь от истощения».

Он попытался опереться на локти. Мышцы задрожали крупной дрожью, перед глазами поплыли темные круги. Он смог лишь приподняться на несколько сантиметров и снова бессильно уронил голову на сухую багряную хвою.

Шорох на краю оврага заставил его замереть.

* * *

Виталий с огромным усилием повернул шею.

Сквозь сплетение багряных папоротников на него смотрели круглые, испуганные карие глаза.

Маленькая девочка с коренастой фигуркой, плотными круглыми плечами и смешными рыжевато-русыми косичками, перехваченными кожаными ремешками, застыла на краю обрыва. На ней была простая льняная рубаха и передник из грубой кожи. К груди она испуганно прижимала плетеное лукошко с синими лесными ягодами.

Она во все глаза смотрела на полуобнаженного, истощенного юношу, покрытого странными серебристыми рубцами.

Девочка попятилась назад и звонко позвала в сторону лесного гребня:

— Деда! Деда-а!.. Тут... тут лежит кто-то!

Но в ответ донеслось лишь далекое эхо. Где-то выше по склону, заглушая птичий свист, мерно и тяжело ухал кузнечный молот по железу — дед работал и не слышал тонкого детского голоса.

Девочка снова посмотрела вниз.

Виталий с трудом разлепил потрескавшиеся, запекшиеся губы. Из его горла вырвался лишь глухой, едва слышный шепот:

— Воды... Пожалуйста...

Он не знал, поймет ли она земные слова. Но в звуках его сорванного голоса было столько смертной тоски и беспомощности, что голова юноши бессильно запрокинулась назад на мох.

Девочка вздрогнула. Любопытство и детская жалость победили страх. Шмыгнув носом, она осторожно скользнула вниз по глинистому откосу оврага, придерживаясь рукой за корни.

Она полезла в кожаную суму на поясе, достала маленькую деревянную фляжку, заткнутую восковой пробкой, подошла на цыпочках и бережно поднесла горлышко к его губам.

Виталий сделал жадный, судорожный глоток.

Кисловатая жидкость — похожая на горную сыворотку, настоенную на горьких травах — обожгла пересохший пищевод. Он закашлялся, едва не выронив флягу из ослабевших пальцев, но заставил себя сделать еще несколько глотков.

Голова немного прояснилась. Туман перед глазами стал отступать, хотя слабость никуда не исчезла. Даже пошевелить пальцами было тяжело.

Он попытался приподняться на локте, но руки тут же предательски задрожали.

— Не торопись, — тихо сказала девочка.

Она говорила на незнакомом, гортанном и певучем наречии, но в мозгу Виталия — словно в резонансе с тлеющей в груди белой искрой — чужие звуки мгновенно преображались в чистый смысл.

— Ты совсем слабый, — покачала головой девочка с искренней тревогой.

Виталий хотел ответить, поблагодарить ее, но вместо слов из груди вырвался только сиплый хрип. Язык чужого мира был ему недоступен, а собственная речь казалась тяжелым свинцом.

Сейчас он мог лишь лежать во мху и надеяться, что эти незнакомцы не оставят его умирать.

* * *

— Лина! Лина, чтоб тебя тролли в штольню утащили, ты куда запропастилась?! — громовой бас сотряс кроны багряников над оврагом.

Кусты с треском раздвинулись, и по глине в овраг тяжело скатился коренастый, широкий, как наковальня, старый гном.

Его могучие плечи обтягивала безрукавка из толстой воловьей кожи, окладистая седая борода была заплетена в две тугие косы, а в мозолистой правой руке он держал увесистый кузнечный молот с зазубренным бойком.

— Святые наковальни... — выдохнул гном, со стуком опуская молот на камень. — Лина, отойди от него живо! Это же человек... Откуда в Багряной Чаще взялся человек?!

В его цепких маленьких глазах страх и подозрительность яростно боролись с профессиональным любопытством мастера. Он шагнул ближе, оглядывая неестественно развитую мускулатуру Виталия, странные бесшовные ткани его спортивных штанов и свежие серебристые рубцы на месте смертельных ран.

— Деда, он живой, — тихо сказала Лина, заслоняя юношу плечом. — Пить просил.

Виталий попытался что-то сказать, но силы иссякли окончательно. Мир перед глазами качнулся и поплыл кровавыми кругами.

— Держись, парень, — послышался глухой голос кузнеца, звучащий уже словно сквозь толщу воды. — Если ты пережил эту ночь и клыкастых тварей Чащи, боги не просто так оставили тебя дышать. Лина, хватай лукошко! Помоги придержать его ноги.

Могучие, как тиски, руки гнома легко оторвали тяжелое тело юноши от земли и закинули на широкое плечо.

Виталий провалился в темную, горячую бездну.

* * *

Сознание возвращалось короткими, раскаленными вспышками.

Сухой треск горящих поленьев. Жар открытого очага, пахнущий древесным углем, каленым железом и смолой. Кто-то осторожно приподнимал его за затылок, вливая в рот обжигающий, жирный бараний бульон. Жидкость текла по подбородку, но тепло просачивалось в желудок, медленно возвращая жизнь в обескровленные мышцы.

А затем бредовый сон раздвинул бревенчатые стены хижины.

Виталий парил посреди безмолвной пустоты. Вокруг переливались туманности, вращались гигантские сапфировые кольца, а под ногами мерцала холодная звездная пыль.

Из серебристого тумана перед ним соткался женский силуэт.

Виталий не мог разглядеть её лица. Оно словно менялось вместе с движением звёзд, а длинные волосы струились потоками живого света. В глазах незнакомки жила такая древняя печаль, что рядом с ней даже бескрайняя бездна казалась молодой.

— Ты выжил, дитя Земли.

Голос звучал прямо внутри его черепа — мягкий, как шелест звездного ветра.

— Кто ты? Где я? — беззвучно спросил Виталий.

— Меня называли по-разному. Но когда-то этот мир знал меня как Астрею. Ткачиху Звёзд.

— Что со мной произошло?

Женщина посмотрела на его грудь. Там, где под кожей билось белое пламя, пространство мерцало слабым серебристым светом.

— В тебе пробудилось то, что должно было навсегда остаться спящим.

— Что это за сила?

— Наследие, которое этот мир почти забыл.

— Зачем я здесь?

Астрея не ответила сразу. На мгновение в её взгляде мелькнуло сомнение.

— Я не знаю, почему Грань привела тебя именно сюда. Но знаю одно: твоё появление изменит многое. И не всё, что пробудится вместе с тобой, будет желать тебе добра.

— Я не просил об этом.

— Знаю, дитя Земли.

Её силуэт начал растворяться в звёздном тумане.

— Запомни, Виталий. Сила не делает тебя тем, кем ты должен стать. Она лишь покажет, кем ты был всё это время.

— Подожди! Мне нужно знать...

Но звёзды погасли.

* * *

И в ту же секунду сияние звезд сменилось непроглядным мраком земного подземелья.

Перед глазами снова возник тот проклятый туннель в Скалистом хребте.

Димка — широкоплечий, неугомонный, всегда готовый рассмешить друзей. Ещё несколько минут назад он шутил, размахивал своей палкой и мечтал о будущем. А потом чудовище бросилось на него.

Костя. Его круглые очки, растерянный взгляд, отчаянная попытка поднять геологический молоток. Один удар змеиного хвоста о базальт — и всё закончилось.

Виталий снова почувствовал тот ледяной ужас. Он помнил, как хотел броситься к друзьям, как ноги не слушались, как чудовище перекрыло дорогу назад.

И помнил, как побежал.

«Почему я? Почему вы, а не я?»

Димка мечтал открыть свой зал и тренировать ребят из детдома, чтобы вытащить их с улицы, мечтал поднять мать и сестренку. Костя хотел заниматься наукой, исследовать то, чего ещё никто не видел. У них были планы, мечты, целая жизнь впереди.

А он остался.

«Я был сильнее их. Я тренировался, поднимал железо, учился драться. И всё равно ничего не смог сделать».

Виталий закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы — горячие, горькие слезы вины и бессилия.

Он не знал, сколько пробыл в этом оцепенении. Но впервые с момента падения в этот чужой мир позволил себе не бороться со страхом и болью.

Просто оплакать тех, кого больше не было.

* * *

Жизнь на горном хуторе старого Бора подчинялась размеренному ритму кузнечного ремесла.

Кузница гнома была сложена из дикого серого гранита прямо над жерлом природной термальной расщелины, откуда под давлением вырывался раскаленный вулканический газ. Бор не пользовался мехами: он открывал массивную чугунную заслонку, и направленный поток геотермального жара разогревал тигли до температуры плавления оружейной стали за считанные минуты.

— Смотри на цвет окалины, Вито, — наставлял старик, держа тяжелыми клещами раскаленный брусок бронзо-стали. — Человек думает глазами, а кузнец должен чувствовать металл кончиками пальцев сквозь рукоять клещей. Если сталь соломенная — в ней еще жива упругость. Если пошла белым жаром — держи удар мягче, иначе сожжешь углерод и получишь хрупкую дрянь.

Виталий часами стоял у наковальни, работая тяжелым шестнадцатикилограммовым молотом.

Его развитая на Земле мускулатура и знание кристаллической решетки металлов позволяли схватывать секреты подгорного племени на лету. Юноша предложил Бору зонную закалку клинков с использованием глиняной обмазки — древний земной метод японских мастеров, о котором на Ардициле никто не слышал. Топоры и серпы, вышедшие из-под их совместного молота, приобретали бритвенную остроту лезвия при сохранении вязкой, несокрушимой сердцевины обуха.

По вечерам, когда горн затухал, Лина накрывала грубо отесанный дубовый стол в жилой избе.

В глиняных мисках дымилась разваристая каша из горного ячменя, заправленная сушеными копчеными грибами и козьим сыром. Лина раскладывала пучки сушеных трав — серебрянки, горного чабреца и медуницы, наполнявших избу ароматом летних альпийских лугов.

Она часто просила Виталия рассказать о его далекой родине.

— Неужели на твоей Земле совсем нет господ с огнеметами? — тихо спрашивала девушка, подперев подбородок маленьким кулачком и глядя на юношу в свете восковой свечи.

— Господа есть везде, Лина, — с грустной улыбкой отвечал Виталий. — Но там люди научились объединяться в союзы, писать законы и строить машины, чтобы облегчить труд пахаря и кузнеца. Там ребенок идет в школу, а не в шахту за кусок хлеба.

— Красивая сказка... — вздыхала Лина, опуская длинные ресницы. — Хотела бы я хоть одним глазком взглянуть на этот твой мир...

ГЛАВА 4. ХУТОР НА КРАЮ СВЕТА

Тепло вернулось раньше, чем ясное понимание происходящего.

Виталий спустил босые ноги с лавки на гладкие плахи деревянного пола. Воздух в избе был напоен ароматами березового дегтя, сушеной мяты и каленого чугуна.

Виталий оглядел комнату.

Низкий потолок, грубые бревенчатые стены, сложенный из дикого базальта очаг. В углу высились незнакомые кузнечные инструменты с длинными рукоятями, на широкой полке сушились связки терпких трав, а за маленьким слюдяным оконцем вздымались исполинские багряные деревья.

Ни одного знакомого предмета.

Ни телефона. Ни привычного городского гула за окном. Ни голосов родителей.

Он машинально коснулся груди, словно проверяя, на месте ли сердце. Под пальцами ощущалась плотная, гладкая кожа со следами перламутрового рубца.

Димка и Костя не вернутся.

Эта мысль пришла без предупреждения — ледяная, сокрушительная, выбившая остатки воздуха из груди. Виталий опустил голову на раскрытые ладони.

Он был жив. Но домой ему было некуда.

* * *

В проеме низкой двери, ведущей в кузницу, стоял старый гном. Безрукавка из толстой воловьей кожи открывала жилистые, покрытые ожогами и седым волосом руки. Правое плечо старика было заметно перекошено — застарелая травма, полученная, судя по неровным шрамам, под тяжелым каменным завалом.

— Оклемался, бродяга? — прогудел старик, упирая кулаки в бока. — Трое суток пластом лежал. Лихорадка тебя так трясла, что овчина дымилась. Думал, не жилец. Обычный человек от таких ран отдает концы еще до заката.

— Спасибо, — искренне произнес Виталий, поднимаясь на ноги. Голова слегка кружилась, но тело держало равновесие твердо. — Если бы не вы и ваша внучка, я бы остался в том овраге навсегда.

— Зовут меня Бор, — буркнул старик, отводя глаза. — Девчонка — Лина, внучка моя. Это наш хутор на краю Багряного Пала. Редкое место, куда каратели и рудничные ищейки заглядывают не каждый месяц.

Лина робко подошла к столу, поставив перед юношей глиняную миску с разваренной кашей и ломоть подсушенного серого хлеба. На ее круглом личике сияла застенчивая улыбка.

— Ешь, Вито, — тихо сказала она. — Деда барашка зарезал, чтоб тебе сил нагнать.

— Откуда ты знаешь мое имя? — удивился Виталий, принимая деревянную ложку.

— Ты в бреду шептал, — пояснил Бор, раскуривая короткую вересковую трубку. — Звал каких-то Димку с Костей, да поминал «сопромат» с «динамометром». Чертовщина какая-то... Ни в одних летописях таких заклятий не слыхивал.

Виталий ел не торопясь, с наслаждением ощущая, как простая сытная пища возвращает силы в истощенные мышцы.

* * *

Первый день после пробуждения Виталий посвятил тому, чтобы прийти в себя и освоиться.

Хутор Бора стоял на высокой гранитной террасе. С севера его прикрывали неприступные зубцы Драконьего Хребта, а на юг до самого горизонта простиралась Багряная Чаща. В десяти шагах от мастерской с глухим ревом несся горный поток, пробивший в граните глубокое естественное русло.

Возле кузнечного сарая высилась гора нерасколотых бревен железного дуба. Древесина была темной, как мореный гранит, и пропитана кремнием.