Молчи и не оглядывайся

Такое предложение пришлось мне по душе. Отправив Ленку, я задержалась постоять на холодном воздухе в холодном по сердцу месте. Мне очень захотелось закрыть глаза и просто послушать тихий шум вокруг. Птицы уже почти не пели, остались только голуби да вороны. Отголосков детского смеха тоже не было, ведь все болели корью. Велосипеды не проезжали. Листья не шуршали. Было очень тихо.

Протяжный скрип сбил меня с меланхоличного настроя. Я дернулась и оглянулась на часовню, располагавшуюся за моей спиной. На пороге стоял батюшка Фёдор и говорил с кем-то, кто ещё оставался внутри. Заметив меня, он помахал и, мягко продемонстрировав, что разговор окончен, направился в мою сторону. Вслед за ним из часовни наконец выглянул второй человек. Я не смогла его узнать. Он был молод, но я не припоминала, чтобы когда-то видела его в школе, а гостей в такие недружелюбные месяца мы обычно не ждали.

– Ну что, чадо? – отец Феодор подошел ко мне чуть ближе, чем было бы комфортно, но на самом деле мне действительно хотелось, чтобы кто-то побыл рядом. А может, и не хотелось, может быть я вообще хотела быть одна. Меня бросало от одного желания к другому, но в тот момент я была рада постоять рядом с батюшкой.

– Всё нормально, Фёдор Ренатович, – я поежилась. Всё-таки в одном платке уши ощутимо подмерзали. – Думаю, что не буду плакать. И спасибо Вам, что… Ну, что согласились помолиться, хотя она и не крещеная.

– 'Исповедайте убо друг другу согрешения и молитеся друг за друга, яко да исцелеете: много бо может молитва праведнаго поспешествуема', – провозгласил батюшка себе под нос. – Молитвы праведных многое могут, Алиса. Я пойду встречать людей, а ты постой да помолись.

И он пошел от меня, медленно раскрывая руки для людей, пришедших проститься. В основном это были пожилие женщины и мужчины, но были и молодые семьи с детками, которым, должно быть, бабушка помогала советами.

Пришла парочка моих прежних учителей, Вавлик со своей Елей и вся семья Перескоковых. Оглядывая их всех, я зацепила глазами Ленку. Она выглядела потерянной, и мне подумалось, что она хотела бы прийти сюда с папой. Возможно, она переживала, что его отсутствие я расценю как неуважение, но я знала их всю жизнь и совсем не обижалась. Моя мама ведь тоже не приехала.

Мне хотелось сделать так, как наказал батюшка, поэтому отвернулась от происходящего, чтобы просто посозерцать природу, пока я буду пытаться читать молитву. Незнакомый мне молодой человек всё так же стоял на пороге часовни и внимательно меня разглядывал. Возможно, я и правда тем днём выглядела хорошо, но в такой ситуации это внимание мне не льстило, а скорее раздражало. Я прикрыла глаза.

– Отче наш, – начала я шепотом, – иже на небесех, да святится имя Твоё; да… Да приидет Царствие Твоё… – правильные слова с большим трудом ворочались в моей голове, но я старалась продолжать. – Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли, и… И прости… Нет, это потом… И дай хлеб…

Спокойнее от молитвы мне не стало, и я раздраженно порычала себе под нос.

– Ладно. Отче мой, я думаю, что Ты и так, наверное, меня послушаешь. Я не знаю каких-то правильных молитв за упокой, но хочу попросить Тебя за бабушку. За Новак Елену Марленовну, если быть точной, – когда я молилась своими словами, мне становилось легче. Как будто именно в этот момент я по-настоящему говорила с Богом. Всё же, мне хотелось, чтобы Он ну точно понял, о ком я говорила. – Точнее, сейчас она Новикова была. В общем, за неё я хочу Тебя просить. Наверное, она никогда с Тобой не говорила, но… Вдруг ты отпустишь ей грехи и неверие. Не знаю, как это работает, но мне так хочется, чтобы бабушка попала в Рай… Если он есть, я не знаю. Пожалуйста, Отче, упокой её с миром, и… Да в принципе и всё. Так что слава Отцу и Сыну, и Святому Духу, и ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Эта молитва, как мне показалось, была самой честной и живой из последних. Я не могла сказать, что делала это часто, но всё же старалась помнить об этом хотя бы раз в неделю. Теперь же, поговорив с Богом вот так вот просто, я почувствовала стекающую по щеке слезу. Реветь мне не хотелось, но и сдержаться от этой искренности я не могла. Это был чудесный момент, и мне не хотелось его прерывать.

Но жизнь – штука злорадная, и из трогательных чувств меня резко выдернул звук фотоаппарата. В Москве я слышала его частенько, так как винтажная пленка набирала популярность. Характерный щелчок и шумная намотка пленки сбили меня, заставив открыть глаза. Раздражение мгновенно вернулось ко мне, когда я увидела, как незнакомец с часовни фотографировал меня. Он, я была в этом уверена, понимал, что я находилась в трауре или даже просто глубоко в себе, но он не остановился, даже когда с осуждением взглянула на него. Мы постояли несколько секунд, тупо пялясь друг на друга, а затем он возымел наглость сделать ещё один снимок.

– Какого хрена, эй! – возмутилась я, привлекая внимание других людей. – Иди куда шел. Тут похороны. Если хочешь 'половить вайбики старого кладбища', – я изобразила кавычки и протянула это чрезмерно неприятным голосом, – вперёд! Только имей уважение, не мешайся.

Незнакомец спустился с часовни и подошел ко мне почти вплотную. Мне подумалось, что сейчас бы он извинился. Да, возможно гордо или сально, но извинился. Мне пришлось приподнять голову, чтобы продолжать осуждающе на него смотреть, потому что это оказался достаточно высокий человек. Он сверкнул хитрыми серо-зелеными глазами и тряхнул головой, убирая с лица пряди иссиня-чёрных волос. Незнакомец он не оправдал моих благих надежд и, оценивающе оглядев меня с головы до ног, только лишь легко усмехнулся, подмигнул мне и пошел на выход.