Не позволяй сломать меня

И всё же, каждый раз, проводя рукой по его мягким волосам, меня пронзает одна и та же мысль: слишком скоро он вырастет. Станет подростком, который будет хлопать дверьми, уходить, отталкивать мои объятия и закатывать глаза на любое мамино слово. Я помню, как мы мучили родителей. Натали возвращалась домой пьяная, я пропадала до поздней ночи, а Ана… казалось, нарочно доводила маму, испытывая её терпение на прочность.

Я должна ценить каждую минуту с ним. Должна быть сильной. Перестать раз за разом рвать себя из‑за тех, кто этого не стоит, и наконец сосредоточиться на времени, которое у нас есть с моим маленьким мальчиком.

Тихо, на цыпочках, я выскальзываю из комнаты. Мне нужен стакан холодной воды. Осторожно прикрываю дверь спальни, и тут же замечаю: тёплый свет из гостиной тонкой полоской тянется по коридору, окрашивая паркет в медово-золотой оттенок. Я замираю. Слышу шёпот.

— Я не знаю… я ещё не готова, — едва различимый женский голос.

— А когда б-будешь? — отвечает второй, резче. По лёгкому заиканию я сразу узнаю Кейт. — С-сколько ещё мы будем прятаться, как мыши?

Затаив дыхание, я крадусь к углу, ведущему в гостиную. С каждым шагом пол скрипит, будто стонет, а сердце бьётся так громко, что мне чудится — его слышат все вокруг. Словно я делаю что-то противозаконное. И вот-вот меня поймают с поличным.

— Ч-чёрт, я устала, — снова Кейт. — Это нелепо. Мы взрослые. Ты понимаешь, что это б-бред? Сидеть среди ночи в гостиной, как заговорщики.

Я замираю. А затем делаю ещё шаг… ещё полшага. Осторожно выглядываю, надеясь, что тень скроет меня.

И в тот же миг мир под ногами проваливается.

Я застываю, окаменев, ладонь сама тянется к губам, сдерживая крик, который готов сорваться.

Слабый свет настольной лампы выхватывает из темноты диван. На нём — Ана и Кейт.

Я резко отшатываюсь, вжимаюсь спиной в холодную стену. Воздух будто застревает в горле, дыхание сбивается, сердце рвётся наружу.

В голове бьётся одна-единственная, жутко громкая мысль:

Что, чёрт возьми, я только что увидела?

— Пойдём к тебе или ко мне? Глупо — сидеть здесь, — слышу я шёпот Кейт.

— Между нашими спальнями — комната Адель. Она может услышать. Здесь слишком тонкие стены. Каждую ночь до меня доносится её плач, — тихо отвечает Ана. Я снова зажимаю рот рукой, чтобы не выдать себя.

— Я знаю, ей сейчас тяжело, и мы рядом каждое мгновение… Но это не значит, что мы должны скрывать своё счастье, — Кейт говорит почти шёпотом, но в голосе прорывается раздражение. — Эти прятки до добра не доведут.

— Я не знаю, как она отнесётся. Сейчас совсем не время. Она разбита. И ещё это завещание… Как мне подойти к ней и всё рассказать? Как объяснить? — так же тихо отвечает Ана. — А если она отреагирует, как…

— Тебе не стоит сомневаться, что Адель поймёт, — перебивает её Кейт, чуть повышая голос. — Мы и так слишком долго скрываем столько всего от неё. Она мой лучший друг, а твоя сестра. — Кейт нарочито выделяет слова, будто повторяет эту фразу не в первый раз. — Адель не станет нас упрекать. Адель не твоя …

— Тише. Нас могут услышать, — шипит Ана, перебивая Кейт на полуслове. — Я знаю, просто…

— Или ты не уверена? — в голосе Кейт слышится тревога.

— В чём? В нас? — Ана отвечает сразу, резко.

— Просто эти тайны… это так глупо. Сначала Адель скрывалась с Майклом, теперь мы. Словно никто никому не доверяет.

— Я знаю, — тихо вздыхает Ана. — Потерпи ещё немного. Дай мне время. Хочу, чтобы Адель сначала пришла в себя… а потом мы уже всё ей расскажем.

Я больше не слышу их голосов — медленно, стараясь не издавать ни звука, отступаю назад и возвращаюсь в свою комнату. Осторожно прикрыв дверь, опускаюсь на край кровати. Темнота будто сгущается, давит, а я сижу, пытаясь перевести дыхание и осознать то, что только что увидела и услышала. Эта сцена, как застывший кадр, не уходит из головы.

Как я могла этого не замечать?

Лучи утреннего солнца пробиваются сквозь незакрытые занавески. Я лежу неподвижно, наблюдая, как свет медленно растекается по комнате, будто давая время собраться с мыслями. Выходить из этой тишины не хочется. Я знаю: за дверью — Кейт и Ана, и мне придётся выдерживать их пристальные взгляды, делая вид, что я ничего не видела и ничего не знаю.

Я никогда не умела прятать эмоции. Моя мимика выдаёт меня быстрее любых слов. Как вести себя, зная то, что они пока держат в секрете?

Я слишком люблю их обеих, чтобы требовать объяснений или упрекать за скрытность. Меня это не пугает, не вызывает отторжения, просто требует времени, чтобы принять. Чтобы свыкнуться с мыслью, что мир, к которому я привыкла, снова чуть изменился.

Я глубоко выдыхаю и решаю: молчать. Сделать вид, что ничего не знаю. Дать им время и пространство, чтобы они сами нашли момент и рассказали. Они заслужили хотя бы это.

Выходя на кухню, я чувствую облегчение: там никого нет. Вероятно, все ещё спят. Я наливаю себе холодной воды, делаю несколько глотков, ощущая, как прохлада медленно смывает сухость из горла.

Делаю еще один глоток — и вздрагиваю, когда за спиной раздаётся хрипловатый голос Аны:

— Доброе утро.

Вода в горле становится тяжёлой, я сглатываю слишком громко и закашливаюсь.

— Доброе, — сипло отвечаю, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы.

— Ты в порядке? — её брови чуть приподнимаются.

— Да… просто ты меня напугала.

— Настолько страшная? — криво усмехается она.

— Конечно, нет, — нервно смеюсь, смех выходит сухим.

Ана чуть прищуривается, рассматривая меня внимательнее.

— Ты какая-то странная.

— Просто плохо спала.

— В последнее время бывает иначе? — её голос звучит удивительно мягко.

Я не отвечаю. Только опускаю взгляд на столешницу, медленно крутя стакан в руках.

— Что думаешь сегодня делать? — наконец произносит она, меняя тему. — Может, устроим сплав на лодках по реке? Думаю, и Кейт, и Тиму понравится. Джорджи точно будет в восторге. Особенно с его новыми рациями.

— Да… хорошая идея, — я медленно киваю головой.

— Но ты правда сегодня какая-то не такая. — Её слова звучат не как вопрос, а как констатация.

— Тебе кажется. Я в порядке, — отвожу глаза и начинаю перекладывать на столе вещи с места на место, лишь бы не встретиться с ней взглядом.

Она не двигается. Боковым зрением улавливаю, как она стоит, облокотившись на косяк, обдумывая что-то.

— Ладно. Пойду разбужу Кейт, — говорит она. Я чувствую, как тело предательски напрягается, а глаза расширяются — жест мгновенный, почти неуловимый, но внимательный взгляд Аны выхватывает его.

— Адель… ты точно в порядке? — её голос тише, чем обычно, а взгляд уже не просто внимательный, а пронизывающий.

— Да, я в порядке, не переживай, — наконец набравшись смелости, я перевожу неуверенный взгляд на сестру. — Я просто хотела сказать … что очень люблю тебя. И что всегда буду рядом, что бы ни случилось. Я знаю, что слишком часто застреваю в своих проблемах, утягиваю всех за собой и забываю напоминать об этом. Наверное, жить рядом со мной чертовски непросто. Кажется, будто весь мир крутится вокруг моих бед, и я ворую у тебя твою жизнь. Прости меня за это.

— Эй, о чём ты? — Ана качает головой. — Это не так. Ты не виновата в том, что с тобой происходит. И уж точно ничего у меня не воруешь.

— Дай договорить, — перебиваю я.

Она кивает, машинально запуская пальцы в волосы, почесывая кожу головы — привычка, выдающая её напряжение. Её взгляд мечется по моему лицу, словно пытаясь прочитать, что на самом деле стоит за моей внезапной откровенностью.

— Я не всегда рядом. Не всегда веду себя как старшая сестра, — говорю тихо, задерживаясь на каждом слове. — Но ты должна знать: ты для меня важна. Если захочешь чем-то поделиться, тебе не нужно решать — стоит ли. Потому что я всегда поддержу тебя. Что бы ни случилось. — Я встречаю её взгляд и выдыхаю чуть тише, почти шёпотом: — Просто хотела, чтобы ты это знала.

— Я всегда знала, — наконец произносит Ана и подходит ближе.

Её руки обхватывают меня крепко, почти до боли в рёбрах.

— Я никогда в тебе не сомневалась, уж поверь, — продолжает она. — Даже тогда, когда ты сбежала. Я знала: это было ради Джорджи, а не ради тебя. Ты всегда готова жертвовать всем ради тех, кого любишь, отбирая всё у себя. Я даже не думала сомневаться в этом. И если твоя жизнь полна проблем, ты не должна за них извиняться или чувствовать вину.

Она чуть отстраняется, всматривается в меня.

— Вообще-то это была моя речь. Хватит перетягивать одеяло, — произношу с кривой улыбкой.

Ана криво усмехается.

— Прости, что порой веду себя… так, — она поджимает губы, словно обдумывает каждое слово. — Снобски. Это всё от мамы. Я знаю, что для тебя она была другой, и, возможно, тебе трудно это понять, но у нас с ней отношения были… не самыми простыми. Моё поведение — просто привычная защита.

— Я не упрекаю тебя в этом, — вскидываю брови, встречая её виноватый взгляд.

— Да неужели? — она приподнимает уголки губ в кривой усмешке, пародируя моё выражение лица.

Я закатываю глаза, на что она смеётся:

— А говоришь, не упрекаешь.

Ана отпускает меня, но остаётся стоять рядом.

— Просто знай: я люблю тебя, несмотря ни на что. И всегда буду любить. Кем бы ты ни была, — добавляю я, глядя, как её лицо меняется — будто она наконец понимает, к чему я клоню. Я надеялась, что этот разговор подтолкнёт её к откровенности, но, похоже, ещё не время.

— Я тоже люблю тебя. И знаю, что ты со всем справишься, — произносит она чуть смущённо, но искренне.

Я киваю. Ана разворачивается, делает пару шагов от меня в сторону коридора, но вдруг останавливается и бросает через плечо:

— И всё-таки, ты какая-то странная сегодня. Ей-богу, странная.

Сплав на байдарках оказался именно тем, что мне было нужно. После промозглого, дождливого Рождества небо наконец разогнало тучи, и солнце грело почти по‑летнему, ослепительно отражаясь от спокойной глади реки. Вода тянулась перед нами, словно зеркало, а каждый взмах весла поднимал мелкие брызги, которые тут же оседали лёгкой прохладой на коже.

Я ритмично зачерпывала воду, стараясь не задеть Кейт, сидевшую напротив. Она, как и я, молча смотрела по сторонам, погружённая в свои мысли. Впервые за долгое время мне было спокойно в этой тишине. Ни мыслей, ни воспоминаний — только ощущение настоящего момента.

Деревянные домики на берегу медленно проплывали мимо. В воздухе смешивались запахи реки и тины, влажной коры и веток, что свисали прямо в воду. Лёгкий ветер приносил аромат соснового бора, а листья, потемневшие от влаги, неспешно кружились в воде, подхваченные течением.

Вдруг в тишине раздалось лёгкое шипение. Я дёрнулась, а затем невольно улыбнулась, когда из рации, которую Джорджи сунул мне перед стартом, послышался его голос. Он с серьёзным видом заявил, что «новое устройство нужно испытать безотлагательно».

— Приём, приём, мама, — послышался его восторженный шёпот.

— Приём, приём, Джорджи, — ответила я, зажимая кнопку, едва сдерживая смех.

— Как слышно меня? Приём! — голос его звенел от восторга.

— Прекрасно слышно, — ответила я, и рация затрещала.

День растаял, словно его и не было вовсе, к вечеру меня буквально разрывало от разочарования — хотелось ухватиться за ускользающее чувство покоя и не отпускать. Было слишком хорошо. Слишком легко.

Мы жарили маршмеллоу, нанизывая их на тонкие ветки, которые Тим терпеливо очищал от влажной, рыхлой коры. Его голос — мягкий, чуть насмешливый — объяснял Джорджи, какие ветки лучше гнутся, какие не дадут горечи.

Щёки уже начинали болеть от постоянной улыбки — Тим и Кейт сыпали шутками, перекидываясь колкими фразами, и казалось, только с ним Кейт становилась полностью собой. Даже заикание исчезало, а лицо освещалось чем-то детским, разглаживая все маленькие мимические морщинки. Как будто только рядом с ним она чувствовала себя спокойно. И я понимала её: Тим был именно таким человеком — его сверхсила заключалась в этом.

Когда Джорджи начал капризничать от усталости, мы вернулись домой.

Дождь начался почти сразу — внезапно, мощно, словно вся накопившаяся за день тяжесть обрушилась с неба. Казалось, крыша вибрирует от его напора: капли барабанили по стеклу, по черепице, стучали по отливам в каком-то хаотичном, тревожном ритме.

Сидя в полумраке, я смотрела в окно, наблюдая, как вечер расплывается в каплях. Я обернулась на пронзительный визг, раздавшийся с телевизора, и застыла, глядя на троих — Ана, Тим и Джорджи, тесно прижавшись друг к другу сидели под пледом, не отрывая глаз от экрана, в сотый раз пересматривая свои любимые мультики. Плед с длинной бахромой свисал до самого пола, почти полностью укрывая Джорджи. Его лицо, озарённое мягким светом лампы, было спокойно и безмятежно, и я не могла отвести от него взгляд. Это должно было утешать. Но что-то внутри вновь начинало ломаться.

Я чувствовала себя чужой. Лишней. Худшей матерью на свете.

Будто кто-то нажал на паузу и выключил звук. Джорджи смеялся — его звонкий голос звучал где-то рядом, но будто из другой комнаты, сквозь стекло, сквозь толщу воды.

Я любила сына до боли — до желания исчезнуть, лишь бы ему было хорошо. Но стоило мне представить возвращение домой… Майкла… его голос, взгляд, — и всё внутри сжималось, ломалось, обнажалось до кости.

Я не верила самой себе. Мне нужно всего одно слово. Один вечер. Один слабый момент — и я предам себя.

Потому что устала. Потому что боль, как ни странно, тоже истощает. А прощение иногда кажется единственным способом хоть немного приглушить внутренний хаос.

Я была где-то далеко, в вязком полумраке собственных мыслей, когда рядом села Кейт. Её голос — тихий, осторожный, как будто она боялась спугнуть меня:

— Адель… Адель…

— Прости, — выдохнула я. — Задумалась.

— О чём? Или о ком?

Я не ответила. Лишь сжала губы, сдерживая дрожь.

— У тебя сейчас такое лицо, будто ты съела лимон целиком, — попыталась разрядить обстановку Кейт.

Я слабо улыбнулась, не находя слов.

— Ты решила? Вернёшься с нами?

— Я не знаю… Я очень скучаю по Джорджи. Но стоит представить, что увижу…Майкла — и мне становится противно.

— Почему?

— Потому что я не смогу держаться от него подальше. Я знаю себя. Я просто не справлюсь.

Кейт на секунду замолчала.

— Адель, быть слабой — не п-преступление.

— Только не рядом с ним.

— Возьми столько времени, сколько тебе нужно.

— Мне нужна неделя.

— Хорошо. — Она кивнула. — Как скажешь.

Я опустила взгляд.

— Я должна думать в первую очередь о Джорджи.

Кейт кивнула, чуть поджимая плечи.

— Чёрт… ну и кашу вы заварили, ребятки, — устало сказала она, потирая лицо тыльной стороной ладони.

— По-другому и не скажешь, — отозвалась я с кривой усмешкой.

На мгновение повисла тишина.

— Ты ведь понимаешь, Адель, — снова заговорила Кейт, — что если не дашь ему объясниться, это будет преследовать тебя?

— Я знаю, — прошептала я. — Но я боюсь.

— Чего именно?

— Что он снова найдёт слова. Что убедит меня — и я поверю. Потому что мне слишком больно. А он… он разобьёт меня.

Кейт долго смотрела на меня, затем наклонилась ближе, её ладонь легла на мою.

— Ты уже разбита, милая. Но, может быть, стоит хотя бы узнать, хотел ли он этого? Заслуживает ли второго шанса.

Я долго молчала, а затем спросила едва слышно:

— А если я не хочу знать правду?

— Будь честна хотя бы перед собой.

Они уехали ближе к вечеру. Джорджи выглядел так, будто вот-вот расплачется, но держался изо всех сил. Я стояла у окна и смотрела, как машина скрылась за поворотом. В груди стоял ком, а в голове словно мантра звучало только одно: Я ужасная мать.

Если бы не Тим, я бы просто сдалась. Но он остался. Неутомимо шутил, придумывал нелепости, лишь бы не дать мне провалиться в самые тёмные глубины собственных мыслей. Без Аны, Кейт и Джорджи дом казался странно пустым. Пустым и слишком большим.

Я села за рояль. Коснулась клавиш, будто впервые. Совсем недавно я не могла даже подойти к инструменту. А теперь — это стало единственным местом, где я могла дышать.

Глава 6

Дни тянутся медленно, вязко, будто кто-то намеренно растянул время между болью и облегчением. Почти всё время я провожу за роялем. Играю без остановки — долго, однообразно, будто пытаюсь найти в этих звуках ключ от себя самой. Иногда не сразу замечаю, как по щекам катятся слёзы. Горячие, тяжёлые. Они падают на запястья, я не вытираю их. Пусть текут. Мне хочется верить, что вместе с ними придёт и облегчение, которого я так жду.

Каждое утро Тим заносит мне кофе. Он всегда появляется почти бесшумно, в своей чёрной футболке и старых джинсах, с лёгким запахом геля для душа. Его тёмные, карие глаза на секунду задерживаются на моём лице, будто проверяют — дышу ли я. За эти полгода Тим заметно похудел. Теперь, приглядевшись, я вижу не только коротко остриженные волосы цвета вороньего пера, но и обострившиеся скулы, запавшие щёки, костлявые запястья. Ключицы резко выступают под кожей, будто вырезаны лезвием — тонкие, острые, о которые, кажется, можно порезаться.

Он ставит чашку на край рояля, наклоняется чуть ближе, словно хочет что-то сказать, но каждый раз лишь кивает и отходит. Он молчит так громко, что от этого звона закладывает уши. Мысли его будто стучат о стены комнаты, а я делаю вид, что не слышу.

Мы всё ещё много гуляем, разговариваем. Тим старается отвлечь меня историями о своём детстве, а когда я застываю в мыслях — начинает шутить, лишь бы вызвать у меня хоть тень улыбки. Иногда это получается. Но я вижу его взгляд — внимательный, слишком пристальный, будто он боится, что я рассыплюсь прямо на его глазах.

В один из вечеров, по ставшей привычной традиции, мы устраиваемся на диване с огромным ведром шоколадного мороженого. Фильм бубнит фоном, я едва улавливаю сюжет — мысли где-то далеко. Мы с Тимом поочерёдно ковыряем ложкой подтаявшую массу, и я всё чаще ловлю на себе его взгляд. Он будто вновь собирается что-то спросить, но не решается. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он тут же отводит глаза.

Наконец я не выдерживаю. Бросаю ложку в ведро с растаявшим мороженым и поворачиваюсь к нему, вглядываясь в тёмные глаза, обрамлённые густыми ресницами.

— В чём дело?

Он вздрагивает, будто я застала его за чем-то запретным.

— В каком смысле? — его глаза широко распахиваются в преувеличенном удивлении.

— Ты ведь хочешь что-то спросить. Я чувствую. Ты молчишь… слишком громко.

Он отводит взгляд — виновато, словно теперь ему остаётся лишь признать вину молча. Он опускает ложку в ведро с растаявшим мороженым — та глухо стучит о дно. Тим рассеянно водит ею по краям, будто в этом сладком месиве прячутся слова, которых он никак не может подобрать.

Рука едва заметно дрожит. Он поднимает глаза, приоткрывает рот — и замирает. Ни звука.

— Ты можешь спросить, — говорю я тихо, почти на выдохе. Хочется верить, что он просто ждал моего разрешения. Что именно это держало его все эти дни.

— Это из-за Майкла?

Словно щелчок — резкий, болезненный. Сердце сжимается, дыхание обрывается, и я прикрываю глаза, не в силах сразу ответить.

— Ты всё ещё… чувствуешь к нему что-то? — спрашивает он осторожно, но я слышу напряжение, слышу, как зреет боль в каждом слове.

Из груди вырывается судорожный выдох, почти всхлип.

— Всё сложнее.

Он кивает. Словно понимает. Но взгляд — обиженный, едва сдержанный — выдаёт внутреннюю бурю. В нём что-то вспыхивает. Он не злится вслух, нет — он терпит, гасит, тушит.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — шепчу. — Но я не знаю, как. И… — голос предательски дрожит, — я сама не знаю, чего хочу.

— Адель, — он резко тянется и сжимает мою руку. Пальцы — тонкие, холодные, дрожащие. — Я бы никогда не причинил тебе боль. Я просто… я бы отдал всё, чтобы сделать тебя счастливой.

Я качаю головой. Это слишком. Я чувствую кожей то, что он собирается сказать и я к этому не готова.

— Тим…

— Нет. Подожди. Ты должна это услышать. — Он выпрямляется, делает глубокий вдох, сжимает и разжимает кулаки, будто собирая себя по частям, затем поднимает на меня взгляд — решительный, немного испуганный. — Я люблю тебя, Адель. Не как друга. Я полюбил тебя с той самой минуты, как ты появилась на пороге — испуганная, хрупкая, будто весь мир держался на тонком волоске. А потом появился Джорджи… и я полюбил его, как родного. Он стал частью меня. И всё, о чём я с тех пор мечтал — чтобы вы стали моей семьёй. Я не знал, что способен так сильно чего-то хотеть.

Тим замолкает. Глаза блестят от слёз, но он не мигает; лицо застыло, будто он боится, что следующее моё слово станет для него приговором.

Я сижу молча. Воздух становится липким, вязким. Сердце стучит так громко, что кажется заглушает шум телевизора.

— Тим… — наконец выдыхаю. — Я тоже люблю тебя. Ты самый добрый человек, которого я знаю. Но…

— Но ты всё ещё любишь его, — перебивает он. Тихо. Почти не дыша.

Я не отвечаю. В этой тишине рушится что-то важное. Не потому что он ошибся, а потому что он прав — но не так, как думает. Я не знаю, люблю ли я Майкла. Но я знаю другое: я не смогу быть рядом с кем-то другим. Не смогу выдумывать чувства. Не смогу лгать, даже если это будет безопаснее, легче, правильнее.

— Я готов ждать, — резко выдыхает Тим. — Сколько нужно. Просто скажи, что надежда есть.

— Тим… — я пытаюсь подобрать слова, но они рассыпаются. — Я благодарна тебе за всё. Ты был рядом, когда не было никого. Когда я падала — ты подставлял плечо. И я правда люблю тебя. Но не так.

— Не надо, — прерывает он, зажимая переносицу двумя пальцами. Его глаза сужаются, будто сам мой вид причиняет ему боль. — Просто… молчи, пожалуйста.

И я молчу. И в этой паузе он делает то, чего я меньше всего жду.

Он рывком тянется вперёд и целует меня. Внезапно. Грубо. Я замираю. Его губы — мягкие, солёные от слёз, но всё внутри кричит: нет, нет, нет, только не так!

— Тим, — пытаюсь сказать, но его рот всё ещё прижат к моему. Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он держит слишком крепко. Слишком. Паника захлёстывает, будто кто-то медленно выжимает из меня воздух. Свет тускнеет, дыхание сбивается. Всё внутри сжимается в крошечную, дрожащую точку.

Резкий взмах, и моя ладонь с силой врезается в его скулу. Звонкая пощёчина рассекает воздух.

Тим резко отстраняется, ошеломленно моргает, прижимая ладонь к щеке, где проступает алая полоса.

— Какого чёрта? — вырывается у меня.

Я смотрю на него, распираемая яростью и унижением. Он разрушил моё доверие в одно мгновение — без предупреждения.

— Что ты натворил? — вырывается у меня, голос срывается на крик.

— Что я натворил?! — он тоже повышает голос, в нём кричит злость, почти истерика.

Я вжимаюсь в спинку дивана, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, пульс стучит в висках и скачет по вене на шее.

— Ты не подпускала меня к себе пять, чёрт возьми, лет! Я ждал! Терпел! Я тебе кто — тряпка? — выкрикивает Тим, по-прежнему держась за покрасневшую щеку. — Я думал, тебе нужно время. Думал: вот ты окрепнешь, придёшь в себя. А теперь что? Я приезжаю — а ты уже с другим? Это я виноват, да? Или ты просто всё это время использовала меня?

— Использовала?! — Я вскакиваю, голос дрожит от возмущения. — О чём ты вообще? Я ничего тебе не обещала! Никаких надежд, никаких планов, никаких “потом”! Это ты себе всё придумал! Не твоё дело, с кем я, одна или нет!

Тим замирает, в глазах — растерянность, словно только что до него дошло, что он натворил. Но внезапный рывок снова пугает меня: я вздрагиваю, вскакиваю на цыпочки, будто тело само отталкивается от пола. Он соскальзывает с дивана и опускается на колени — без слов, словно под тяжестью собственного отчаяния.

— Что ты… — я не успеваю закончить фразу, он уже ползёт ко мне, пытается ухватиться за край моей длинной рубашки. Я резко отшатываюсь.

— Чёрт, Адель, пожалуйста… — его голос сорван. — Прости меня. Я идиот. Я не знаю, что на меня нашло. Это было ошибкой. Я… я не хотел…

Я качаю головой, отступая ещё на шаг.

— Не подходи ко мне.

— Прошу… не делай этого. Не уходи.

— Вы все одинаковые, — шепчу я с таким отвращением, что самой становится страшно.

Я разворачиваюсь и иду к себе в комнату. За спиной — торопливые шаги: он поднимается и спешит следом. Я резко разворачиваюсь и выставляю ладонь вперёд:

— Стой!

Он замирает.

Несколько секунд между нами повисает гнетущая тишина. Передо мной всё тот же Тим, знакомый до боли: глаза блестят слезами, губы искривлены разочарованием. Ему плохо, и, чёрт возьми, мне это небезразлично. Но сейчас этого недостаточно.

Я опускаю руку.