Полынок. Книга 1

Повитуха, кряхтя и растирая рукой спину, молча вышла из избы!

Яркость летнего утра разогнала рассвет, будя деревню. Марфа сложила в мешочек молитослов, толкнула легонько Бабаню:

- Проснись, расхрапелась, уж седьмые петухи прокричали.

Акулина вошла в избу, распахивая настежь двери:

- Я, бабоньки, и подремала, и козу опростала, да свела на травку. Совсем сёдни она одичала, сызнова макитру с молоком опрокинула, почитай втору на этой неделе.

Бабка Нюша, кряхтя, поднялась с лавки:

- Все кости залежались, айдате, бабы, на двор.

Акулина подошла к покойнице, положила крест на себя, отвернула покрывало, оглядела Василису:

- Ох, мать моя, лежишь? Ну, давай-ко радуйся деньку.

Влажной тряпицей обтёрла ей лицо и кисти рук. Поменяла возле домовины свечи.

В избу, крестясь, вошла Катеринка, соседка Акулины:

- Давайте, баушки, сбирайтесь на чаёк ко мне, самовар готов и шаньги картофельные тока с печи.

Бабки засуетились, стали выходить одна за одной. Акулина махнула Катеринке рукой:

- Ты поди, мы-то сейчас приползём, вота чуток на лавке посидим. Обещалась Гуня посидеть с покойницей, дождёмся её.

Старухи за двором уселись на лавочке, оправляя на себе платки. Марфа пощупала на Бабане юбку:

- Сколь юбка баская, что за материя?

Та пригладила ткань скукоженными пальцами:

- Пошто мне знать, годов двадцать в сундуке держала, надысь вся обносилась, снесла Дусе, так она ловко сшила. Вот уж рученьки золотые!

Вдоль изб, согнувшись, тяжело шёл Кузьма, таща на спине крест, рядом суетился Прокоп, его сосед. Кузьма, обливаясь потом, заорал на него:

- Уйди с-под ног, а то зашибу тебя и себя!

Дошёл до лавки, на которой сидели старухи, с помощью Прокопа снял со спины крест, поставил его, прислонив к ограде.

Акулина встала, огладила крест, поклонилась в ноги Кузьме:

- Спаси и сохрани тя, Христос, вот уж добрая душа твоя, и как добро сделал. Я-то и запамятовала, что ты плотничаешь!

Кузьма стащил с головы потрёпанную вяленку, подолом рубахи обтёр лоб.

- Ну, вот готов, ладный вышел! Завсегда работа хорошо идёт, ежели человек добрый помер.

Перекрестился, потоптался, напялил шапку, сгорбив широкие плечи, потирая поясницу, пошёл по улице. За ним побежал Прокоп, размахивая руками, что-то говоря ему.

Марфа покачала головой:

- Хороший мужик, ды ещё и крепкий, пошто не женится, сколь пожили они с Анной?

- Ды и году не жили,- Бабаня пошевелила губами, - а вота, почитай, сколь вдовствует он, годов с десяток.

Акулина развела руки в стороны:

- А пошто не жаниться? Хушь бы Клавдею взял - работящая девка, родня уработала её. Отец уж всю умаял, что никто не взял её взамуж! Даром что перестарка, скока ей?

Марфа вздохнула:

- Толком в девках не гуляна - а уж вековуха, матерь обрядила в бабий платок! А зайдём к вечеру к Кузьме, можа, и сговорим на сватовство? Клавдея девка статная, чуток оспой лицо побило, но рукаста, добра хозяйка будет!

Бабаня скривилась:

- Уж, бабоньки, ежели сразу другу не привёл, то и не сговорить его. Вдовый мужик хужей упыря болотного!

Из-за угла избы вывалился Платон, растопырив руки и одичало вращая пьяными глазами, замотал башкой, заорал так, что бабки вздрогнули:

- А ну, кыш отседова, квочки старые, расселися тута, мать вашу! Что вам надоть!

Следом, качаясь на нетрезвых ногах, выкатился Никифор с разбитой мордой, заливаясь пьяным хохотком. Подошли, шатаясь, к крыльцу. Платон крикнул:

- Сейчас Савва с телегой прибудет - сам похороню, что я вам сказал, курицы, вон с моей лавки!

Старухи подскочили с лавки, отошли в сторонку, к ним подошла Катеринка, тешкая сына Платона, спросила:

- Ой, чё это его накрыло, а? Покойнице бы третью ноченьку дома побыть, положено ведь так! Я, вота, робёнка их принесла, пущай душа Василисы порадуется!

Бабка Акулина ответила:

- Господи царица небесна, совсем упился! Дык разум залил, вот и буровит невесть что! Где уж радость и покой душе Васкиной, когды она тако видит! Мужик её упитый, а дитё никому не нужно!

К избе, стоя на телеге, подкатил Савва:

- О, мужики, ну давай будем выносить! - увидел, что Платон и Никифор пьяные. – Итить твои салазки!

Те, качаясь, спросили:

- А дай-ко покурить?

- Где это вы успели душеньку успокоить? Ну, с вами делов не будет!

Платон с Никифором присели возле избы, Никифор повалился в лебеду. Савва спрыгнул с подводы, ушёл, вернулся с тремя мужиками, вошли в избу. Марфа замахала на них руками:

- Вы пошто, уж хоронять собрались?

Мужики, крестясь, смушаясь, затоптались у порога. Савва подошёл к домовине, положил крест на себя:

- Прости нас, Василиса: шалапутный твой мужик собрался сёдни тя похоронить! Да ить жарко, вона, затемнилась! Давайте, мужики, выносить покойницу.

Марфа принялась читать псалтырь на вынос покойницы. Кряхтя, тяжело дыша, вынесли домовину с покойницей, поставили на телегу, мерин зафыркал, дрожа хребтом, утёрли вспотевшие лбы. Савва вынес крышку от домовины со двора, прислонил к загородке, народу стало больше - кто не простился, подходили прощаться. Бабы запричитали и завыли в голос.

Катеринка отдала ребенка на руки подружке Фене, подошла к домовине с Василисой, воскликнула:

- Ой, да она уже пятнами чернющими пошла - солнышко пригрело, и дух тяжёлый от неё!

Платон еле поднялся на ноги, за шиворот дёрнул Никифора:

- Вставай, али в морду ещё дам!

Сам, шатаясь, подошёл к крышке домовины, взвалил себе на спину, направился к телеге и упал вместе с ней. Ругаясь, Платон вылез из-под крышки, встал, оглядел толпу мутным взглядом. От хлипкого заборчика оторвал жердину, замахнулся на толпу:

- Пошли все отсель!

Народ отошёл на несколько шагов. Вперед вышел Ефим, здоровый парень, на голову выше Платошки, засучил рукава рубахи:

– Ты тута хайло не дери, а то сейчас бока намну!

На телеге, гружённой сеном, подъехал староста Пантелей. Акулина, прикрывая рот концом платка, тихо сказала старосте:

- Вишь, чудит Платошка, грит, пошли вон отседова, да жердиной машет!

- Угу,- хмыкнул староста, - так пущай сам и хороняет, чаво измываться над народом.

Савва развёл руки в стороны:

- Я свезу, мне што, на себе не тащыть, Платон, командуй!

Тот, шатаясь, подошёл к подводе, ладонью похлопал по краю домовины:

- Трогай!

- А крышку от домовины, а крест кто понесёт? - закричала Акулина.

Платон и Никифор взялись вдвоём за крышку, подняли её над головами и, качаясь, понесли к телеге, с грохотом накрыли домовину. Затем, шатаясь, взялись за крест, пытаясь поднять его. Из толпы вышли мужики, отстранив пьяных Никифора и Платона, положили крест сверху домовины. Савва чмокнул:

- Нооо, пошёл, квелый, али уснул, давай-ко вези душу грешную в последний путь!

Мерин, блымая сонными глазами, тронул подводу с места. Бабы в толпе тихонько заплакали с причитаниями. Странная процессия из трёх человек двинулась по деревне. На большом расстоянии вслед за ними пошла небольшая кучка сельчан, за околицей народ остановился, не решаясь идти дальше провожать покойницу

Бабаня повернулась к толпе:

- Ну что, бабы, намоем избу после покойницы ды помянём Василису - уж поднесите кто чем богат!

Катеринка, вытирая слёзы запоной, горестным голосом проговорила:

- Айдате, бабы, помянём Василису, а то как-то не божески, чай, дома у них хоть шаром покати! У меня шаньги тока из печи, сейчас ещё блинцов бысрёхонько наботькаю.

Марея соскочила с лавки:

- Побегу киселя принесу, целый чугунок у меня есть, вота и помянём!

Авдотья вышла из толпы:

- Чё уж, бабы, щец принесу горячих! Кашка у ково, бабы, наварена?

Одноглазая Маньша всплеснула руками:

– А пошто Василису не помянуть, помянём! У меня каша сколь хороша вышла, ещё в печи чугунок. Лизаветка, дочушка, а ну побеги до избы, неси малой чугунок с кашей.

Жена старосты с горестным лицом охала и ругала Платона:

– Вота, голимая пьяница, уж ни похоронить, ни помянуть жону не может. Сейчас к блинцам медочку принесу!

Большая толпа женщин, негромко разговаривая, пошла к избе Василисы. Быстро намыли полы, накрыли стол тем, что принесли, стали поминать покойницу. Посидели часа два, погоревали о тяжёлой женской доле. Стали расходиться, Акулина встала из-за стола, поклонилась всем в ноги:

- Благодарствую вас, бабы, за помин грешной души Василисы - взаправду говорят, мир не без добрых людей! Спаси вас Христос!

Женщины, крестясь и кланяясь красному углу, вышли из избы.

Глава 4

Господи, Боже мой, ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти грешить пред Тобою... (Молитва покаяния и прощения)

Загудел рожок пастуха, заспанные хозяйки стали выгонять скотину на выпас. Кривоногий Даня с удовольствием выщёлкивал кнутом, каждый раз щерясь глуповатым лицом. Около двора Катеринки крикнул во всё горло:

- Спишь, чёль, Катюха?

Та вышла из хлева, подгоняя хворостинкой чёрно-белую корову, которая, оглядывалась на хозяйку, протяжно мыча.

– Поди, поди! - уговаривала Катерина корову. - Будешь на солнышке, травка свежая, водичка прохладная в речке, в тенёчке полежишь всласть.

Даня забурчал:

- Вота шалапутка, она не лежит в тенёчке, все наровит убежать на посевы, заполошенная коровёнка у тебя, Катеринка!

Катя осердилась лицом:

- А уж у Параниных, скажи, не бегает?

- Погодь, Катеринка, что скажу: ноне так выли собаки, аж мороз по коже!Слыхала, аль нет?

- Да слыхала - выходил мой мужик в хлев на шум, думали, зверьё какое забралось, так сказывал, что туманом затянута вся деревня, а со стороны кладбища вой жуть какой был!

- Вота я про энто и говорю,- пастух поддёрнул порты, щёлкнул кнутом и пошёл за стадом.

Бабы, провожая скотину на выпас, собрались у колодца. Перебивая друг друга, размахивали руками, тараща глаза, крестясь, шумно о чём-то говорили. Снизу от реки шёл староста с сыном, они вели коней с водопоя. Пантелей, указывая кнутовищем на баб, сказал:

- Что энти бабы, народ скверный, с утрева развели тары-бары, чаво опять плетут? Нежто сорока чё на хвосте принесла, ага? - вопрошал он у сына. Остановились возле жужжащих бабенок.

- Сказывай, Марея, чаво кудахчете, народ баламутите?

- Я-то чё, народ сказывает: вчерась Платошка согнал баб со двора!

- Да дело говори, енто я без тебя знаю, - заворчал Пантелей.

- Сам, говорит, похороню, - Марея, размахивая руками, трещала как сорока. - Орал-то на всех матерно, кричал “пошли отсель” - народец-то и разбежался. Вота, Савва, Платошка да Никифор хороняли. Мужики наши не пошли: буркалы бедоносец залил да грозился жердиной! А откель разговоры пошли? Баба Гуня ходила на могилку - энто она наплела незнамо чё: кабы могилка-то не зарыта, домовина с покойницей поверх стоит! Так с Гуни поспрашай, а я за чё купила, за то и продаю!

Староста, хмуря брови, постучал кнутовищем по колодцу, передразнил Марею:

- Та-та-та-та-тараторка, ну и народ у нас каков: нежто нельзя было по-людски похоронить? Все видели, что мужик не в себе. Ну-кось, Матрёна, поди с Акулиной на кладбище!

Бабки заковыляли в проулок, чтоб напрямки через небольшой сосновый лесок пройти к кладбищу.

Баба Гуня, изба которой была на самом краю, вышла из толпы, тяжёло переставляя больные ноги в старых латаных катанках, опираясь на батажок, присела на скамью. Пожевав сухими губами, не поднимая головы, проговорила:

- Осподи, Отец небесный, чё ж такое деется, народ-то каков стал нелюбой! Это я Мочалихе обсказала про то, что всю ноченьку не спала - она уж и понесла по деревне! Слыхали, собаки бродячие выли до утра, али волки завывали? Страсть Господня! Можа, эта сучка снова объявилась, что с волком в бору шастала, уж людей пропало сколь, дак и кости находили. От Таси, что дочка охотника Егорши, токо поршни да головёнка остались!

Староста плюнул в сторону:

– Бабка Гуня, давай ишо и ты сказки нам порассказывай!

Старуха махнула на него батагом:

– Ты не перебивай, у меня с ночи головушка болит! Я с утра побрела на кладбище, могилку Василисину проведать, этот супостат не снесёт ей кашки. Ды и пошла я раненько ей подать, пока горяченькая. А тамотко... - старуха стала ложить на себя кресты. - Осподи, спаси и сохрани, домовина не закрыта - я обомлела, еле уползла с кладбища, ноги-то не идут!

Бабы замахали руками на старуху:

- Чё страху нагоняешь!

Староста окликнул:

– А ну, сынок, веди лошадей домой, Марея, брякни в колокол да не трезвонь на всю деревню, чтобы народ худо не подумал, стукни пару раз!

Марейка, поправив на голове платок, загребая косолапыми ногами, быстро пошла в середину деревни, где на окряжистых брёвнах висел колокол в окружении берёз дородных, раскидистых, белеющих шёлковой корой. Трава под ними была вытоптана молодёжью, которая вечерами собиралась поорать частушки, позавывать страдания, выбить пыльную дробь под плохонькую гармошку.