Полынок. Книга 1

- Уйди, мамка, от избы, не лезь, сама сгоришь! Вишь, как полыхает! Ну, Васька, зашибу тебя насмерть!

Задыхаясь от быстрого бега, Платон удивился, почему он убьёт Ваську. Остановился, голова прояснилась:

- Ох, шельмец, точно Васька пожар устроил! Ах ты, поганец!

Развернулся и побежал назад в горушку. Зачем побежал, сам ещё не понимал. Наверх бежать было тяжело, закололо в правом боку. Пошёл шагом, держась за подреберье. Дошёл до телеги с лошадью. Васька сидел возле на земле, взгляд сухой, исподлобья. Платон подскочил, схватил его за волосья, заорал:

- А ну, стервец, говори, ты поджёг избу?

Зло сощурив глаза, Васька проорал в лицо отцу:

- Да, я! Я! Я поджёг! Ну бей, бей, бей...Всё равно я ещё подожгу!

– Ах ты паршивец, - закричал Платон. Стал наотмашь лупить Ваську по голове, спине, лицу. Сын не закрывался от ударов и не отводил глаз от Платона. У Васятки из носа показалась струйка крови. Это вмиг остановило Платона. Он смотрел на его лицо: как тонкая струйка крови катилась по губам, по подбородку и капельками падала на синюю Васькину рубаху, теряла свой цвет, превращаясь в темное, влажное пятно. Платон сел на землю, завопил:

- Господи, что ты мучаешь меня? Ты зачем испытываешь меня? Чем я тебе не угоден? Что за печать на мне? Не бросай меня одного, Господи, страшно мне!

Васька затих, исподлобья смотрел на отца, тихонько пошептал:

- Тятя! Давай уйдём отседова далеко-далеко!

Платон поднял свою тяжёлую голову, посмотрел на сына, тихо ответил:

- Куды, сынок, мы с тобой пойдём? Зима недалече, за душой нет ничего!

- А мы с тобой в работники наймёмся!

- С тобой наймёшься, - грустно ответил Платон, - бедоносец ты мой!

Дым над березняком уже не клубился, а уже плыл серой дымкой. Где-то почти рядом раздался Яшкин голос: «Батяняяя, ты гдеее? Эгегей!»

Платон вздрогнул, пригнул голову, махнул Васятке и шепнул: «Тишь!» Внизу под горушкой донёсся басок Мишки: «Яшка, иди сюда, пусть он провалится в тартарары, мамке плохо!»

Прошло с полчаса, они всё так же продолжали сидеть поодаль друг от друга. Раздался выстрел. Кобылка, Платон и Васька вздрогнули. Лошадёнка заржала, Платон испугался, вскочил на ноги и почему-то спросил Ваську:

- А где картуз?

- В кустах обронил, – прошептал Васятка,- сейчас поищу.

Метнулся в заросли, через время вернулся с картузом в руках, испуганно проговорил:

- Слышь, тятя, как вроде тебя снова кличут!.

Прислушались, издалека донеслось: «Батяня, батя!» И три подряд выстрела.

Платон заволновался, начал скидывать с телеги берёзовые жердины. Взял под уздцы кобылку, стал разворачивать в другую сторону. Чмокнул ей: «Но! Пошла, пошла! Васька, айда, что пнём стоишь!» Настёгивая лошадёнку, поехали в гору. Васятка сзади изо всех сил толкал руками телегу. Платон бросил вожжи, тоже начал тащить телегу в горушку. Как в беспамятстве погонял кобылку, вскоре выскочили на большак, проскочили его, напрямик въехали в ельник. Скрылись за деревьями, остановились, тяжело дыша.

- Ух, Васятка! - прошептал отец. - Что это мы как каторжные бежим? Надо бы домой. Что это мы бросили матерь с робятами? А может, всё обойдется, а?

В голове у него было тесно от мыслей. Братовья Фросины узнают, что Васятка избу поджог, и точно со свету сживут, закопают его и сына заодно. Снова начали раздаваться выстрелы один за другим, но где-то подальше, внизу у реки.

- Вот, Васька, ищут то ли меня, то ли тебя, бедокура!

Платон заметался как подраненный зверь, ударяя себя руками в грудь, приседал на корточки, хватался руками за голову, качался из стороны в сторону, не зная, что делать. Васька тихонько поскуливал, размазывая слёзы по лицу. Прошло около часа, изредка слышались выстрелы, небо стало чистым. Платон сидел как парализованный: разламывалась голова от боли, дрожали руки. Лошадёнка, скрипя телегой, развернулась, цепляясь за тонкие деревца, сама пошла к дороге. Он соскочил, схватил её под узцы, крикнул:

- Куда тя понесло, тррррр, стой!

- Папаня, мы домой? - шёпотом спросил Васятка.

Платон не успел ответить, увидел сквозь деревья, как пронеслись всадники. Они стегали коней и кричали на весь лес: «Шпарь! Гони, давай, гони!»

Лошади с храпом летели, поднимая придорожную пыль.

Во всадниках Платон узнал братьев Ефросиньи и совсем сомлел:

- Господи! - застонал он. - Ох, судьба моя горькая, надо было сразу бежать к избе, как только дым завидел. А таперича что? Как я появлюсь... Здрасте, вот он я! Кады пожар уже всё пожрал! Тьфу ты! - плюнул в сердцах Платон, приказал - Васька, а ну прыгай в телегу, айда отседова!

Выехали на большак. Платон сиганул лошадёнку, она затряслась в быстром ходе, словно сама спешила уйти, проехали немного, показалась развилка. Одна дорога уходила на деревню Березино, где жили братовья Ефросиньи, другая в Ольховку, от неё в двух верстах стояло большое село Кондаково. Платон потянул вожжи, свернув лошаденку к деревне Ольховка. Как отъехали подальше, Платон успокоился, разбудил Ваську.

- Эй, вертопрах! Хватит дрыхнуть, делов наделал и спит, ровно барин! Васятка очумело таращил синие глазищи и никак не мог проснуться. Сел, потянулся, широко зевнул, заявил:

- Тятя, есть мне охота. Голодно у меня в животе, домой к мамке хочу.

Платон ухмыльнулся, проронил:

- А ты, сынок, слезай с телеги, беги домой, матерь там тя ждёт! Все глаза проглядела! С пирогами стоит у ворот, ждёт разбойника, бедокура! А Гордейка с Савой уж небось за сотским сгоняли. И враз на каторгу тебя отправят! А там кандалы как наденут на тебя, тяжёлые - претяжёлые!

Васька вытаращил глаза от страху и, дрожа губёнками, спросил отца:

- А за что мне кандалы?

- Тебе? Ведь ты главный разбойник - избу ты поджёг!

Васька затёр глаза, загундосил:

- Я не хотел, она сама загорелась! Я тока угольков из печи набрал, костерок хотел запалить.

- Конечно, сама загорелась, - пробурчал Платон. Про себя подумал: "А вдруг и в заправду догонят? В каталажку заберут и погонят на каторгу!"

От этих мыслей по коже мороз пошёл, стеганул лошадёнку, прикрикнул:

- Беги, старушка, шибче!

Подъехали к оврагу с небольшой речонкой внизу, через неё был новый бревенчатый мост. Проехали по нему. Стало прохладно, солнце садилось, синие тени от деревьев ложились по краям дороги. Небо потемнело, наливаясь дождливыми тучами. Поднялся ветер, он с удовольствием стал рвать жёлтые листья, кидая их в серое небо.

- Ох, Господи! - прошептал Платон, - хоть бы до темноты доехать до деревеньки.

Васятка привстал на телеге, заметил:

– Слышь, тятя, как вроде собаки лают.

- Трррр, - Платон остановил лошадь, прислушался к ветру и шуму деревьев. Донесся лай. Он обрадовался:

- Ну, сынок, слава тебе, Боже! Хоть не в лесу ночевать, пустят али нет - всё к людям поближе!

Всё больше и больше звуков стало доноситься до них: скрип колодца, визгливый хохот девчат, тягучие подвывания гармошки. Показались первые избы, под ноги лошади с лаем кинулись штук шесть собак, не давая хода. Платон кнутом огрел одну, она завизжала и убежала, за ней кинулись врассыпную остальные. Спрыгнув с телеги, Платон кнутовищем постучал в ворота. Порыв ветра сыпанул мелким колющимся дождём. Из-за ворот недовольный голос рявкнул:

- Ну, хто там долбится - ни днём ни ночью покоя нет! Чаво надо?

Дождь сыпанул уже не мелким ситом, а по-хозяйски, не жалеючи, хлёстко. Платон ощутил, как стало по-осеннему холодно. Надо упрашивать хозяев, чтоб пустили на ночёвку, не дай Бог застудится Васька. Присунулся ближе к воротам, прокричал:

- Хозяева, будте добры, пустите переночевать!

Распахнулась калитка, в наступивших сумерках показалась округлая фигура мужика.

- Чаво надоть? - спросил грубым голосом.

- Да нам бы переночевать, – ответил Платон.

– Вот язви тя в корень, – проорал мужик,- да вам, что тута, двор постоялый! Откель вас принесло?

Платон уклончиво ответил, вздыхая:

- Издалека мы.

- Растуды твою мать, да ты с лошадью да с телегой! Не! Не пущу!

- Мил человек, пустите христа ради! - взмолился Платон, - не один я, с мальчонкой, я и под кустом устроюсь, вот ребятёнка жалко!

– Жалко! -вопил мужик. -Жалко у пчелки! Шляетесь по ночи!

Проём калитки захлопнулся, ворота заскрипели и распахнулись.

- Ну, чаво стоишь, давай поспешай, ехай, что ли, я до нитки вымок с вами, - ругался хозяин.

Платон быстро схватил лошадь под уздцы и попросил:

- Пристала лошадка, водички ды сенца ей!

Сам быстро наощупь распряг кобылку. Мужик принёс бадью воды и большую охапку сена. Лошадь, учуяв воду, жадно припала к бадье, начала втягивать её с шумом.

– Ну, айдате в избу, - позвал мужик, ёжась под дождём.

Платон наклонился над телегой, позвал:

- Сынок, чё как мышь сидишь?

- Сморило меня, тятя, спать охота!

Помог сыну вылезти из телеги, вошли в избу. В свете керосиновой лампы Платон увидал бабу, которая сидела с недовольным лицом на лавке, чесала шерсть и старуху, которая стояла на коленях в красном углу перед иконами. Бабка не повернулась в сторону вошедших, продолжала бормотать молитву, класть поклоны. На широкой лавке лицом к иконам лежал старик, он стонал с завываньем, тряся тощей бородёнкой. Платон снял картуз, перекрестился и проговорил:

- Добра и здоровья вам!

На что баба сморщилась, словно от зубной боли, кивнула головой. Хозяин, ёжась плечами от мокрой рубахи, пробубнил:

- Вота, Марея, на ночлег поспрошались! Ды он с мальцом, как туточки не запустишь?

Хозяйка махнула ему рукой, пояснила:

- Положь мальца к рябятишкам на полати, а энтово в сенях, ещё не зима, не околеет!

Старуха, охая, поднялась с колен, подошла к печи, нырнула в нутро, достала большую глиняную жаровню с румяной запечённой картошкой, поставила на чисто выскобленный стол. Проковыляла в сени, вернулась с жбанчиком, с небольшой полки возле печки взяла две большие глиняные кружки, поставила на стол. Из жбана плеснула в кружки квас. Пошла за занавеску, что отделяла печной женский угол от всей избы, принесла зобеньку, достала из неё краюху начатого хлеба, отрезала, прижав к груди, два больших ломтя.

Мужик, зевая и крестясь, проговорил:

– Поешьте, чем бог послал!

Платон перекрестился на красный угол, дёрнул сына, тот кинул крест на себя, уже давясь слюной. Старуха одобрительно кивнула головой. Они сели на лавку за стол, начали есть запечёную картошку, пахнущую молоком, прикусывая кисловатым ржаным хлебом, запивая ядрёным квасом. Наевшись, Платон поблагодарил за хлеб-соль. Хозяин, зевая, поднялся с лавки, забурчал:

- Ну, чаво карасин палить без толку: ну-ко, малец, лезь на полати!

Васька, сморенный едой и теплом, полез наверх.

– Тамотко рябятишки спят, не боись, ложись да дерюжкой накройся, - сказал хозяин.

Баба со старухой подошла к деду, тихо проговорила:

- Папаша, ну, ещё настою подать ?

Старуха хлопнула легонько по спине невестку, пояснила:

– Ой, не шевели его, а то всю ночь будет завывать! Раз уж Костяниха сказала ,что не жилец, чаво мучать сердешного!

Хозяин позвал Платона в сени. Вышли в темноту, мужик подтолкнул в спину:

- Щупай, тута налажено, полушубком укройся, ежели прохладно! Пойду и я ночевать, за день весь убродился.

Ушёл, скрипя дверью. Платон руками нашёл постель, матрас и подушку, набитые соломой, сел на край лежанки, провалился почти до пола. Стащил с себя поддёвку и сапоги, вздохнул: «Ох, хорошо!» Лёг, растягиваясь на духовитой лежанке, потянул на себя полушубок. Вздохнул глубоко всей грудью, прошептал: "Господи, Отец Небесный! Спас ты нас от погибели, прости ты мне грехи мои тяжкие! Я ужо зла не желал, ты так распорядился, и моего умысла здесь не было! Спаси, сохрани меня с мальчонкой, наставь на путь истинный, не дай пропасть и согрешить!"

Уснул глубоко и спокойно.

Небо над Ольховкой начало наливаться серым светом, звёзды потускнели, шалый осенний ветер начал шуметь, забегая во дворы, хлопаясь холодным телом об избы, гудя в печные трубы. Платон проснулся рано, только начало светать, сел, потянулся, раздирая рот в зевоте. Скрипя дверью, в сени вышел хозяин в исподнем. увидел уже сидящего Платона, воскликнул:

- Уже сподобился, проснулся? Ну, давай-ка, налаживайся в путь: некогды мне с тобой сусолить!

Платон втащил ноги в сапоги, кинул на плечи поддёвку, вышел во двор. Кобылка, завидев хозяина, тихонько заржала. Он подошёл, похлопал её по шее: «Ну что, милая, брюхо-то голодное?» Пришел хозяин с мрачным лицом, кинул лошади небольшую охапку сена, поставил бадью с водой. Потом подошёл к телеге и начал оглядывать и ощупывать её. Затем похлопал себя по плечам, спросил:

- А чой ты без поклажи? Телега-то пустая, дорога твоя, понимаю, дальняя, очень-то налегке вы!

Платон замялся:

- Так погорельцы мы.

Мужик масляно ощерился:

- А иде жона?

Платон внутри себя ощутил противную дрожь, пряча глаза, тихо ответил:

- Сгорела в избе!

- Ихххх! - округляя хитрые глаза, воскликнул мужик. - Вот сердешная, таку смерть страшную приняла! Царство ей небесно! - и перекрестился. - А чё ж, и сродственников нема, что ли, чаво не сподмогли, так куда вы таперича? - всё допытывался мужик.

Платон разозлился, махнул рукой на мужика, пробурчал:

- Чаво ты всё пытаешь? И так смурно на душе!

- Ну-ну, чаво не понять!- залебезил хозяин. - Вона, повредишь руку, так боль какая, а тута душа болит, её уж, братка, сразу не излечишь!

Мужик стал снова крутиться возле телеги, заглянул под днище, потряс колёса. Затем подошёл к Платону, с прищуром глянул исподлобья на него и, наливаясь краснотой, процедил:

- Мне, конечно, нет делов до тебя, а можа, и есть дело до тебя. Токмо я тебе так обскажу: далече не уйдёшь, провианту нет, да копеечка, я думаю, ниде не завалилась. А вот твоя телега мне глянулась: больно добро сделана по уму! Продай ты мне её! Кобылка мне твоя не нужна, очинно стара, - подошёл к лошаде, дал ей прожевать сено, оголил ей тёмные губы, заглядывая на зубы, затем отпустил, шлёпнул тихонько по морде. - Стара, мать, ты стара!

Подошёл к Платону:

- Ну, дак чё призадумалси? Денег нету у меня, а, вота, провианту-то дам! Ты думай - не думай, мотрю, нужда у тебя и спереду, и сзаду, как ни крути. Ну, ты кумекай, а я сбегаю в нужник, ослобоню брюхо.

Платон сел на крыльцо, растёр руками, кряхтя, затылок. "Даааа, думай-не думай, Васятку кормить нечем, и покуда доберёшься до города, с голоду околеешь. Одежонка особо не согреет, у самого картуз, сапоги, ещё поддёвка уже заношенная, никакой угревы. У сына поршни почти новые, сам стачал, кацавейка тоже стара, из старья пошита. Осень - тетка хитрая: сёдни тёплым солнышком ласкает, а завтрева нагонит холоду, что рад бы на печку залезть. А что, без телеги сподручней," - так размышлял Платон.

Пришёл хозяин, хитро щерясь, оглаживая бородёнку, спросил:

- Ну, чаво расселся, как у тёщи на блинах, некогды мне с тобой сусолить!

Платон махнул рукой:

- А, бери!

Мужик потёр ладони:

– Вот ужо разговор другой, и ладненько, ладненько, - засуетился он. Убежал в избу, выскочил на крыльцо, брякая ключами, радостно суетливым голосом приказал:

- Ну-ко, буди, буди мальца-то!

Платон с крыльца вошёл в избу. Затопленная печь светила розовым светом. За занавеской баба уговаривала плачущего ребёнка:

- Ну, никши, никши! Чаво пазлишь спозаранку?

Старуха месила тесто в квашне, тоненьким голосом читала нараспев молитву: "Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый, и вся исполняй, Сокровище благих..."

Платон тихонько потянулся рукой на полати, пытаясь нащупать сына, одной ногой привстал на скамью, легонко потормошил Васятку:

- Вставай, сынок, пора уж нам собираться!

Васька дрыгнул ногами, проворчал сонным голосом:

– Тятенька, дай ишо чуток поспать!

Платон погладил Васятку по спине, пригрозил:

- Вставай, вставай, а то сейчас уйду, догонять будешь!

Васька поднял сонное лицо, перекатился ближе к краю, загундосил:

- Ты что, тятя, страху нагоняешь? Я с тобой!

Платон снял сына с полатей, шепнул:

- А ну-ко, беги в нужник, я одёвку твою на крыльцо снесу.

Вышли во двор, хозяин сразу схватил Платона за рукав и потащил в амбар: там возле открытых дверей стояла холщовая котомка, мужик, суетясь, тараторил:

- Вона, поглянь-ко, сальца кусок, - тряся свертком в льняной тряпке, - ищо каравай хлебца, картохи нарыл пропасть целую, в этом годе много уродилось, да лучок, ложки приложил, а ещё горшок для хлебова почти новехонький.

Затем он потоптался и, как бы нехотя, долго шарился в кармане, достал грязноватую тряпицу, развернул, в ней лежали три малюсеньких кусочка сахара величиной с ноготь большого пальца:

– Бери, я не жадный, скормишь мальцу!

- Да, - проворчал Платон, - не жадный! А телега - то новая!

- Так я ишо масличка льняного налью! - суетился мужик, гнусаво уговаривая. - Вчерась тока сбили, скусное! Да ты не кривись, чего уж, видно, паря, ты это неспроста подался в путь!

Разозлившись, Платон набычился, выкрикнул:

- Ды что ты привязался? Неспроста да неспроста! Я ведь сейчас сей момент запрягу, тока меня и видели!

Мужик тоже приосанился, выставил грудь колесом, грозно заявил:

- Хто ты, мил человек, откель бежишь, это нам не надобно знать! Ходют тута всякие, пусти на ночёвку, да ишо они тута хайло мне будут драть в моём дворе! Ежели ты не согласен - а ну марш отсель, мне постояльцы не нужны!

На крыльцо вышла баба, закутанная в шаль, крикнула:

- Матвей, Мотя, иде ты, поди сюды! Кажись, отцу совсем худо, наверное, помирает!

Мужик закричал:

- Иди в избу, сейчас приду! Давай, давай, - замахал руками хозяин на Платона. - Вона, вишь, оказия, отец мой, видимо, представится сегодня, да мне хозяйство надо ладить, скоро и пастух пойдёт животинку собирать на выпас.

Платон махнул на мужика рукой, согласился:

- Ды чё уж там, забирай телегу!

– Вота и славненько,- пропел мужик, сладко жмурясь,- ну, давай по рукам! Платон протянул ему руку, не отпуская, попросил:

– А молочка нальёшь мальцу?

- Налью, тока вечерешнего, это я мигом, сбирай поклажу.

И сам, словно боясь, что Платон передумает, накинул на лошаль уздечку, перекинул ей поверх хребта мешок с провизией, который был связан с рогожным мешком с картошкой. Суетясь, мелкими шажками побежал на ледник, нырнул в него, вылез с большим высоким горшком, обвязанным тряпицей, подошёл к кобыле, чуть освободил край котомки, засунул горшок с молоком, вздохнул:

- Ну, подите, подите с богом!

Платон взял лошадь под уздцы. Мужик распахнул широкую створку ворот. Нетерпеливо похлопывая лошадь по крупу, пробормотал:

- А левее, левее бери, неча шастать по деревне, ужотко сразу на большак попадёшь, сподручней по нему, - и захлопнул гулко ворота.

Кобыла, понуро мотая головой, поплелась за Платоном. Васька засеменил рядом, спросил отца, зевая:

– А мы куды? Я к мамке хочу,– захныкал, - куды идём?

- Да не закудыкивай! На кудыкину гору!

Быстро прошли по небольшой дороге за деревней, вскоре вышли на большак. Лошадь пошла быстрей, хмарь начала разгоняться, и небо слегка зарозовело, начало подниматься солнце. Васька заныл:

- Тятя, не могу я идти! Можа, я на лошадь сяду?

- Садись, токмо не упади, - и ловко закинул сына на спину кобылке.

- Ой, скусно хлебушком пахнет! - воскликнул Васятка.

- Счас, сынка,– ответил Платон,- ищо чуток отъедем, поедим, что Бог послал,- сам себе усмехнулся и подумал, сколь жаден мужик.

Прошло ещё с полчаса, услышали голоса и смех. Дорога свернула направо, взору открылась поляна, на ней было около восьми мужиков. Двое из них были оголены по пояс и боролись, остальные ржали и подбадривали:

- Давай, давай, Ваньша, намни ему бока!

- Сафон, не сдавайс!, - кричали другие.

Увидели путника, приостановились, один из мужиков крикнул:

- Доброго дню! Куды путь держишь?

Платон махнул рукой, показывая путь, ответил:

- И вам Бог в помощь! Люди добрые, позвольте туточки привал сделать?

Низенький мужичок в затасканном облезлом малахае сообщил:

- Отчего нельзя, место не куплено, милости прошу к нашему шалашу!

Платон направил лошадёнку на поляну, привязал поводья к дереву, стащил Ваську с кобылки:

- Поди, сынок, побегай.

Мужик в малахае заржал:

- Да дитё спит, а ты «побегай», в шалашик сведи, пусть поспит, сон у робят на утречке завсегда сладок!

Платон отвёл сына в наскоро слаженный шалаш, укрытый ельником, прикрыл его дерюжкой, тут же лежавшей. Сам присел рядом с мужиками, двое из них стали ладить костёр, установили треногу, повесили большой котёл над огнём. Мужики повели разговор про житьё-бытьё, корявый с лица парень спросил:

- Кудысь наладился?

Другой, с окладистой бородой, видимо, старший, грозно осёк его:

- Ты, Тимоха, чаво спрошаешь? Надо ему, так он сам обскажет!

Вода в котле закипела бурным ключом, топя серый пепел от кострища. Тот, что разводил костёр, спросил:

- Ну чё, мужики, похлёбки али каши сварганить?

Старший пожевал губами ус, ответил:

- Сёдни абы к вечеру будем на месте, давай-ка налаживай каши, сальцом заправь, посытней будет! Некоды привалов делать: день, вона, короток, солнушко закотится, и будем по темнотище ползать. А тамотко покель обустроимся, туточки и ночь пришла. Не дай бог, задожжит, того гляди!

К Платону подсел мужичок с окладистой бородой, спросил:

- Тебя кличут как? Я, вота, Митрич, старшой артели, мы-то уж годов пятнадцать как орех ходим бить. Вот так и живём: ни сном, ни духом не ведаем, чё кругом на землице делается! Забредём в тайгу, наработаемся, а тамочки зиму отогреешься на печке, и по новой в лесную чащу то лес рубить, то сплавляем брёвнышки. Некоды на свет божий поглядеть! А ты, мил человек, скажи, какая жисть у вас деревне, али из села?

Платон замялся, почесал под бородой.

- Едино всё кругом, - проговорил он, опуская голову, - вот, думаю, до города податься!

Митрич качнул головой, произнёс:

- В город решил? Значится, жизня твоя не лучше нашей! Вот, в прошлом годе не уродился орех, так и мы на бобах остались, а сёдни его - как грязи!

У Платона мелькнула мысль в голове: "Абы напроситься к артельщикам, там и след их затеряется!" Народ начал ближе подвигаться к костру, к вареву, запах каши давил слюну. Мужик, который ладил варево, подцепил ложкой кашу с котла, обжигаясь, попробовал:

- Эх, хороша, ещё чуток попреет, вот бы лучку, и в самый раз!

Платон заявил:

– У меня есть лучок!

- А неси сюды, сдобрим наше варево! - улыбаясь хитро, сказал кашевар. Платон встал, подошёл к котомке, висящей у лошади на спине, достал две головки лука и подал мужику.

- А добрый лук,- заметил кашевар,- шелухи много на нём, значится, ждите, мужики, снега будут большие, зима морозная!

Через некоторое время кашевар крикнул:

- Ну, народ, навались: готово хлебово!

Мужики потянулись к котлу с плошками. Митрич толкнул в бок Платона, спросил:

- Пошто сидишь, али сыт?

- Где уж сыт? Маковой росинке не было ещё во рту! -ответил тот. Достал из котомки ложки и миску, подошёл к котлу, кашевар, не жалея, положил полнёхонькую миску каши. Платон осторожно поставил её на землю, достал из котомки каравай хлеба, попросил нож, отрезал два больших ломтя, взглядом спросил старшого:

– Отрезать?

- Нее, - Митрич махнул рукой,- свой хлебушек имеется, мальчонку - то буди, а то проспит кашу-то!

Платон пошёл к шалашу, залез в него на корточках, потряс сына за ногу, прошептал:

- Вставай, сынок, а то проспишь кашу, пойдём, червячка заморим!

Васька сел, потягиваясь, потёр глаза, воскликнул:

- Ой, я ужасть как голодный!

Вылезли из шалашика, присели возле каши, начали есть, обжигаясь и прикусывая хлебом. Умяли всю чашку, собрав остатки кусочком хлеба. Васятка проговорил:

– Тятя, так вкусно и горячо, аж с носа потекло!

Мужики рассмеялись. Артельщики после еды разбрелись от костра: кто перебирал котомку, кто заново обувал поршни, крутя оборы. Платон осмелел, подсел к Митричу, поблагодарил:

- Спасибочки за хлеб и соль!

Тот, усмехаясь в бороду, ответил:

- Хлебушко свой у тя, а уж кашка наша не солена: сольца-то есть у нас, фунта два, токмо бережем, соль-то она, брат, хороша! Кто увечье како получит, али нарыв вскочит. Так она наиполезнейшая штука: тряпицу солёную приложишь на ночь, на утро ,глядишь, и ушло!

Платон кивнул головой, соглашаясь со старшим артели. Подвинулся ближе к старшому и вполголоса спросил:

- Митрич, вот какое дело: может, возьмёте меня в артель?

Тот приподнял густые брови, посмотрел на Платона, посетовал: