Шёпот Алетейи

Меня окутала смесь страха и жгучего любопытства. Руки предательски дрожали, и мне пришлось сжать их в кулаки. -Что я делаю здесь? – прошептала я, и мой голос выдал всё – и страх, и неуверенность, и решимость. – Я не думаю, что совершила что-то дурное. Время для ответов настало.

– Некоторые истины, Аглаида, лучше постигать без давления власти. Даже моей, – ответил Винсент, и его взгляд стал серьёзным. – Это ведь и была моя идеа – показать тебе это место. Просто сделано это было… нестандартным путём.

Рядом с ним моя кожа всегда начинала по-иному ощущать мир; звуки становились громче, а воздух – плотнее. Это было пугающе и притягательно. Словно какая-то невидимая нить связывала нас. -Почему… почему рядом с тобой всё внутри меня обостряется до боли? – вырвалось у меня, и мой шёпот гулким эхом раскатился по пещере. Я сама удивилась, что неосознанно перешла на «ты», но здесь, перед этой водой, формальности казались фальшью.

Винсент на мгновение перевёл взгляд на Брэнгуэн, а затем снова посмотрел на меня. -Обостряется? – в его голосе прозвучала лёгкая усталая усмешка. – Нет. Это место так на тебя действует. Оно обнажает душу, а это редко бывает безболезненным. А я… я лишь часть этого места. Его первая часть.

– Ты ускользаешь от прямого ответа! – я сделала шаг вперёд, собрав всю свою волю. – Разве я здесь не для того, чтобы ты наконец ответил на них? Я смотрела на него, пока он медленно обходил чашу, проводя длинными пальцами по её идеально гладкому краю.

– Всё так, Аглаида. И я отвечу, – он спрятал руки за спину и уставился в чёрную воду своим пронзительным взглядом. – Прошу, подойди.

– Я не сдалась, – пробормотала я, делая ещё один шаг. – Что мне нужно сделать?

– Всмотреться, – просто сказал он. – Всмотреться в эту воду.

Брэнгуэн отошла от чаши, и в её каменных глазах читалась тревога. Я послушно склонилась над тёмной гладью. Вода была настолько чёрной, что в ней отражались только мои глаза, широко раскрытые от страха и ожидания. И вдруг… что-то изменилось. В зрачках начали мелькать чужие силуэты, лица. Дыхание застряло в горле. Я видела знакомые черты – Инес, Виктория… Их образы пролистывались слишком быстро, как страницы книги, которую листает ураганный ветер. Потом картинки начали замедляться.

Я увидела Глорию. Но не ту, которую знала. Это была она в прошлом: она смеялась, закинув голову, и её смех был таким заразительным, что у меня кольнуло в груди. А потом картина сменилась. Резкий, болезненный переход. Её везли на каталке по длинному, бесконечному больничному коридору. Свет ламп выхватывал её лицо – бледное, потерянное. Она была в полусознании. Меня засосало в эти видения, я не могла моргнуть, не могла отвести взгляд.

– Это… это Глория? – выдохнула я, чувствуя, как тело покрывается ледяным потом.

– Да, – тихо подтвердил Винсент. – Это она. В настоящий момент.

Меня затрясло. Но я продолжала смотреть. И тогда я увидела его. Винсента. Мне было трудно поверить, но это был он. Он сидел в какой-то тёмной комнате, его плечи были ссутулены, а лицо искажено всепоглощающей печалью и отчаянием. Он что-то говорил, плакал… а потом засмеялся – горьким, надрывным смехом сквозь слёзы. Рядом с ним стояла пустая инвалидная коляска. Я вздрогнула.

– Винсент… это… это тоже ты? Сейчас, в том мире? – мне удалось выдавить из себя вопрос.

Он облокотился на край чаши и закрыл глаза, будто не в силах смотреть дальше.

– Винсент, ей сейчас нельзя это видеть! Вы же не хотели показывать ей это! – вдруг резко сказала Брэнгуэн, и в её голосе впервые прозвучала паника.

Но Винсент не реагировал, погружённый в собственное горе.

– Винсент, остановите! Вы не должны были показывать ей именно это! – её крылья, сложенные за спиной, вдруг распахнулись, пытаясь заслонить собой чашу. Каменное сердце на её груди начало переливаться бешеными всполохами света.

Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Свет погас, вода снова стала просто чёрной и неподвижной. В пещере было слышно только моё учащённое дыхание. Винсент выпрямился. Он не выглядел потерянным – лишь бесконечно усталым.

– Это продолжается уже несколько лет, – тихо сказал он. – Я всё никак не могу понять… где именно должен себя отпустить… или, наоборот, за что бороться до конца. Здесь, в Эстазии, у меня есть всё. И в то же время – ничего. Без тебя, Аглаида.

Меня бросило в жар. Его слова отозвались во мне щемящей правдой, и это пугало ещё сильнее. Но теперь это был не страх перед ним, а страх за него, смешанный с жалостью и странной, глубокой связью.

– Для чего я тебе… нужна? – мои губы дрожали. – Почему именно я?

Я продолжала смотреть ему в глаза, жадно выискивая в них ответ. И как только он открыл рот, чтобы заговорить, моё тело будто перестало меня слушаться. Оглушительный звон в ушах заглушил все звуки. Дикая, раскалывающая боль пронзила голову. Чёрные пятна поплыли перед глазами, и меня накрыла тёмная, безвоздушная пустота.

Тело ломило, будто его вывернули наизнанку. Я очнулась в абсолютной черноте, и лишь где-то вдали пульсировали, переплетаясь, мигающие красные линии, напоминавшие оголённые нервы вселенной. Я потянулась к одной из них рукой, и она обожгла мне пальцы ледяным огнём. Они пульсировали в такт ритму огромного сердца. Сквозь оглушительную тишину я стала различать звуки – приглушённые голоса, шаги, шёпот. Они прорастали сквозь тьму. Потом снова ничего.

Я постепенно возвращалась к сознанию. В голову прорывались обрывки фраз, я слышала голоса, но ещё не могла пошевелиться или открыть глаза.

«Что со мной произошло?» – этот вопрос стучал в висках. Ответа не было. Была только одна мысль: чтобы узнать правду, нужно открыть глаза. Сейчас.

Глава 5

Сознание возвращалось ко мне медленно, пробиваясь сквозь густой, вязкий туман беспамятства. «Я жива. Это первая мысль, прорезающая тьму». Простое, почти примитивное констатирование факта, за которым следует лавина вопросов. Где я? Что, в конце концов, случилось? Память возвращалась обрывками, будто осколки разбитого зеркала, каждый из которых ранил: мерцающая чаша, чёрная, как бездна, вода, чужие жизни, пронесшиеся перед глазами вихрем, ощущение падения в ничто… И его лицо. Винсент. Его пронзительный взгляд, полный неизбывной тоски. Он. Всегда он. «Почему именно его боль отзывается во мне так, словно это моя собственная рана?»

Я попыталась приподняться на локте, и слабость закружила голову. В тот же миг в комнате возник бесшумный силуэт.

– Ты не должна торопиться, – мягкий, низкий и до боли знакомый голос принадлежал Инес. Она подошла ко мне, и её движения были плавными, почти воздушными. Бережно, с материнской заботой, она поправила подушки за моей спиной. – Твоё сознание совершило путешествие, в которое немногие решаются отправиться добровольно. И телу теперь нужно время, чтобы… догнать душу. Они должны снова слиться воедино.

«Путешествие. Какое путешествие? Падение в безумие? Столкновение с чужой болью?» Она поднесла к моим пересохшим губам кружку из тёмной глины. От неё исходил пряный, обволакивающий аромат. Я сделала несколько маленьких глотков, и по телу немедленно разлилась приятная, согревающая истома. Силы понемногу начали возвращаться, отступая от края бездны.

– Сколько я… пробыла так? – с трудом выдавила я, и собственный голос показался мне хриплым и чужим.

– До вечера, – улыбнулась Инес, и в её глазах читалась неподдельная радость. – Ты хорошо отдохнула. Сейчас главное – не делать резких движений. Всё уже в порядке.

«Целый день. Я выпала из жизни на целый день. Что за сила во мне такова, что одно лишь прикосновение к истине вышибает меня из реальности?»

Дверь в спальню приоткрылась беззвучно, и в комнату, словно стайка любопытных птичек, заглянули другие девушки. На их лицах я увидела неподдельное, искреннее беспокойство, смешанное с осторожным участием. Среди них я сразу заметила Глорию; её взгляд был иным – серьёзным, глубоким и полным какого-то тайного, тяжёлого знания, которого не было у остальных. «Она знает. Она была там. Она видела это. В её глазах нет просто любопытства – там есть понимание, и от этого становится одновременно и легче, и страшнее».

– Неужели вы там не были? – вырвалось у меня, едва я немного пришла в себя и смогла говорить чётче. – В том месте… с чёрной водой? В пещере?

На лицах девушек я увидела лишь всеобщее недоумение и лёгкий, почти суеверный испуг. Они переглянулись, беспомощно покачивая головами. Ответила за всех Глория, сделав шаг вперёд. Её голос прозвучал тихо, но очень чётко, отсекая все лишние вопросы.

– На этот вопрос могу ответить только я, – сказала она, подходя ближе к кровати. – Но не здесь и не сейчас. Не при всех. Тебе нужно отдохнуть, окончательно прийти в себя. Мы поговорим позже, я обещаю. – И с этими словами она незаметно, под видом того, что поправляет одеяло, вложила в мою ослабевшую руку маленький, плотно сложенный листок бумаги. Её прикосновение было прохладным и ободряющим.

«Секрет. Ещё один секрет. Я уже начинаю тонуть в них». Я осталась одна с этим крошечным, жгущим ладонь клочком бумаги. Развернув его дрожащими пальцами, я увидела аккуратный, изящный почерк: в нём было указано место в саду и время – через два часа. «Свидание в саду. Таинственность. Напоминает плохой роман, но почему у меня в животе холодно от предчувствия?»

Решив использовать оставшееся время с максимальной пользой, я медленно, преодолевая остаточную слабость, поднялась с кровати. Ноги немного подкашивались, но я могла ходить. Мною вдруг овладела страстная, почти физическая потребность понять, где же я нахожусь, осмотреть своё убежище-тюрьму. Я вышла из комнаты в коридор и… замерла от изумления.

«Это не замок. Это живая история». Широкие, бесконечно длинные коридоры с высокими арочными потолками, казалось, были высечены прямо в сердце скалы. Стены украшали гобелены невероятной, почти магической красоты. «Они смотрят на меня. Все эти вытканные лица. Они знают, что я здесь чужая». Воздух был прохладен и удивительно свеж. Где-то вдалеке, словно эхо, слышалось мелодичное, нежное позвякивание – это ветер играл с хрустальными подвесками огромных люстр. «Как же здесь всё продумано до мелочей. Каждая деталь создаёт ощущение ирреальности. Я могу сойти с ума от одной только этой красоты».

Мой путь лежал в гардеробную. И это помещение поразило меня своим размахом. «Целая роскошная тюрьма. Выбирай любой наряд для своего заточения». После долгих раздумий я выбрала платье цвета грозового неба. «Надеваю цвет бури. Как будто это может мне придать сил».

Ровно в назначенное время в дверь постучали. На пороге стояла Виктория, та самая рыжеволосая красавица с глазами цвета изумруда. -Глория ждёт, – сказала она просто, без лишних предисловий. – Проводить тебя могу я. Сад в вечерних сумерках иногда бывает… непредсказуемым для новичков. Дороги могут меняться.

«Меняться? Что это вообще значит? Дороги сами по себе меняются?» Мы вышли в сад. Виктория шла уверенно, без тени сомнения. И вот я впервые увидела их – высокие, величественные, отчуждённо-холодные статуи со сложными, ветвистыми рогами-коронами. Они стояли абсолютно неподвижно, но в их обращённых в вечность мраморных ликах читалась такая глубокая, всевидящая, безжалостная мудрость, что по моей коже побежали ледяные мурашки.

– Что это за существа? – не удержалась я, понизив голос до почтительного шёпота. -Алетейи, – так же тихо ответила Виктория, не замедляя шага. – Духи-хранители памяти и неприкрашенной истины. Они помнят всё. Абсолютно всё, что когда-либо происходило в Эстазии с момента её первого вздоха. Они – живые, немые летописи этого мира. Подходи к ним только с чистым сердцем и большим уважением. Они не прощают глумления.

«Помнят всё. Значит, они знают, почему я здесь. Знают, что со мной будет. Хотят ли они мне это сказать?»

Вскоре мы вышли к небольшой, уединённой поляне, где у небольшого, весело журчащего ручья на грубой каменной скамье сидела Глория. Виктория молча кивнула нам обеим и так же бесшумно растворилась в сгущающихся сумерках сада. Глория подняла на меня глаза, и в их глубине я снова, как и у чаши, увидела отблеск той же невысказанной боли.

– Почему они не помнят? – спросила я сразу, без предисловий, опускаясь рядом с ней на холодный камень. – Все эти девушки. Почему только ты одна? Почему им можно забыть?

– Потому что им нельзя помнить, – тихо, но очень чётко ответила Глория. – Они слишком молоды духом. Их души ещё не окрепли после Перехода, они хрупки, как первый лёд. Такие знания… такая правда… они могут разорвать неокрепшее сознание, сломать личность. Поэтому им открывают путь постепенно, дозируя истину, как сильнодействующее лекарство. А некоторые вещи… самые страшные и самые важные… открываются только тем, кто способен их вынести. Кто уже прошёл через своё собственное пламя.

«Значит, я способна вынести? Или меня просто не предупредили о последствиях?» Она замолчала, собираясь с мыслями, и её взгляд стал отрешённым, остекленевшим.

– В той жизни, земной, у меня, казалось, было всё, – начала она, и её голос дрогнул, став беззащитным и очень юным. – Любящая, дружная семья. Верные, проверенные годами друзья. Блестящая карьера художницы… В тот злополучный вечер я застряла на работе допоздна…