Его любимый страх

Она замолчала. Затем добавила:

— И ему безразлично, найдём мы его или нет.

Двое криминалистов стояли в стороне. Они не смотрели на тело. Они смотрели на волны. На что угодно, лишь бы не видеть пустую грудную клетку.

— Вы забираете тело? — спросила Кэтрин.

— Да, — ответил один из них, не поворачиваясь.

— Кто будет делать вскрытие?

— Тот, кто согласится. — Он хотел добавить что-то ещё, но не смог подобрать слов.

Кэтрин посмотрела на Шерифа. Он выглядел старше, чем обычно. Его лицо было серым, как у человека, который впервые за долгие годы не знал, что сказать.

— Ты веришь, что это человек? — тихо спросил он.

Кэтрин не ответила. Она поднялась с корточек, отряхнула песок с коленей.

— Мне нужно в морг.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на неё до того, как её закроют.

Она не сказала, что искала — что хотела увидеть не раны, а выражение лица. Потому что убийца не просто вырвал сердце. Он хотел, чтобы она смотрела на неё с осознанием. Как будто он сказал ей: «Смотри. Я умею делать это аккуратно».

---

В морге Кэтрин стояла над холодным столом. Тело было накрыто простынёй. Она откинула её и посмотрела на лицо женщины. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Ни боли, ни ужаса. Как будто она приняла смерть до того, как она наступила.

— Она не боролась, — сказала Кэтрин вслух.

— Она умерла до того, как её разрезали? — спросил патологоанатом.

— Нет, — Кэтрин покачала головой. — Она не сопротивлялась, потому что не видела в этом смысла. Она знала, что умрёт. Убийца заставил её принять это.

Патологоанатом молчал. Кэтрин вышла.

---

Она вернулась домой поздно. Приняла душ. Оделась. Легла в кровать. Квартира была тихой. Ни шагов, ни машин за окном. Только её дыхание.

3:00 ночи.

Кэтрин не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Тишина была плотной, как вода. Она знала: в этой тишине кто-то был.

Шорох.

Звук из коридора. Ткань по ткани. Мягкий, почти как у кота, который крадётся по полу.

Кэтрин замерла. Её рука скользнула под подушку.

Шорох — шаг.

Тишина — щелчок.

Ручка повернулась. Дверь открылась. В темноте стоял силуэт. Высокий, неподвижный. В темноте светились только две красные точки — глаза. Они не мигали. Они просто были.

— Ты долго спала, — голос был глубоким и пустым, как шум ветра в пустом здании. Ни эмоций. Ни тепла. Только звук.

Кэтрин не шелохнулась.

— Ты кто?

Тень сделала шаг вперёд. Свет уличного фонаря упал на его лицо.

Дэмиан.

Он стоял перед ней, опустив руки вдоль тела. Без угрозы. Без напряжения. Его глаза были чёрными — бездонными, не отражающими света. Он не улыбался, не хмурился. Его лицо было идеально ровным, как у статуи.

— Я знаю, где ты была прошлой ночью.

Кэтрин сжала челюсть.

— И что?

— Ты позволила другому оставить след на твоей коже.

Он не спросил её «почему». Он просто констатировал факт. Как будто это было частью уравнения, которое он уже решил.

Кэтрин не ответила. Её пальцы сжали рукоятку пистолета под подушкой. Но она не вытащила его. Потому что знала: если она вытащит его, он не умрёт. Он просто исчезнет, а потом появится снова. Играть в войну с существом, которое не умирает, было бесполезно.

— Это была ошибка, — сказал он.

— Ошибка? — Кэтрин усмехнулась. — Для тебя всё, что я делаю, ошибка.

Он не ответил. Он наклонил голову — медленно, с хрустом позвонков, как будто его тело состояло из деталей, которые он проверял на прочность.

Затем он подошёл ближе. Не быстрым движением, а медленным, плавным шагом — как будто ему некуда было спешить.

Он навис над ней. Она чувствовала его присутствие раньше, чем увидела его лицо. От него исходил холод — не температурный, а присутственный. Как будто он занимал больше места, чем его тело.

Он положил руку на её горло. Не сжал, а просто положил. Кэтрин почувствовала, как его пальцы касаются её кожи — холодные, сухие, с металлическими кольцами, которые впивались в её шею.

— Ты ищешь шум, — сказал он. — Но ты не найдёшь его. Потому что единственный звук, который сможет заглушить твою пустоту, — это тот, который я издаю.

Кэтрин смотрела на него. Его лицо было в нескольких сантиметрах. Она могла бы ударить его, если бы захотела. Но она не хотела. Она хотела понять, что он такое.

— Ты знаешь, что я чувствую? — спросила она.

— Да.

— Тогда скажи мне.

— Сейчас ты хочешь узнать, сможет ли мой язык коснуться твоей шеи, не разорвав её.

Кэтрин не отшатнулась. Она не отодвинулась.

Он медленно склонился вниз, и она почувствовала, как его язык — острый, с холодным металлом пирсинга — провёл по её ключице. Движение было медленным. Достаточно медленным, чтобы она могла отстраниться. Но она не отстранилась.

— Ты не боишься, — сказал он.

Он сказал это не как утверждение. Как разочарование.

— Мне нечего терять, — ответила Кэтрин. — Ты уже знаешь, кто я. Я не боюсь того, кто меня понимает.

Он наклонился к её уху. Его дыхание было ровным, безжизненным.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Я не понимаю тебя. Я просто знаю твой запах. И этого достаточно.

Он не отстранился. Он провёл пальцами по её горлу — медленно, касаясь, как будто пробовал её кожу на ощупь.

— Я бы мог разорвать твоё горло прямо сейчас, — сказал он. — Ты знаешь это.

— Да.

— Но я этого не делаю.

— Почему?

Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его зрачки были чёрными — бездонными, не отражающими света.

— Потому что смерть — это скучно. А ты — нет. Ты — редкая вещь, Кэтрин Эштон.

Он произнёс её имя. Полностью.

Кэтрин почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Он никогда не называл её полным именем. Звук его голоса, произносящего её имя, был неестественным. Как будто он учился выговаривать его по слогам.

— Ты заставляешь меня учиться, — сказал он.

— Учиться чему?

— Быть человеком.

Он улыбнулся. Его улыбка была широкой, неестественной, обнажающей зубы, которые были слишком острыми, чтобы принадлежать человеку. Его глаза не изменились. Ни капли тепла. Ни капли радости. Только присутствие.

Он отступил на шаг. А затем, прежде чем исчезнуть, он сказал:

— Ты сохранила мой подарок.

Это был не вопрос. Это был факт.

Кэтрин посмотрела на тумбочку. Пирсинг лежал на месте. Она не выбросила его.

— Ты знал, что я оставлю его.

— Да.

— Почему?

Он не ответил. Он посмотрел на неё с тем же выражением — как будто она задавала вопросы, на которые уже знала ответы, но не хотела их признавать.

А затем реальность дала трещину.

Лампа у кровати мигнула и погасла на секунду. Часы на стене показали 2:59, затем переключились на 3:00, затем обратно на 2:59. Воздух стал плотным, как в подвале. На стене, в том месте, где стоял Дэмиан, его тень всё ещё висела — она не двигалась, не рассеивалась. Она просто была.

Кэтрин не дышала несколько секунд. Тень медленно растаяла.

Она осталась одна.

Она посмотрела на пирсинг. Он лежал на тумбочке — маленький, блестящий, холодный. Металл отражал свет.

Она взяла его в руки. Она могла выбросить его. Она должна была выбросить его. Но она не смогла. Потому что в тот момент, когда она сжала металл в ладони, она поняла: он не оставил ей метку. Метка была на ней до того, как он вошёл в её комнату.

Он не пришёл к ней сегодня ночью.

Он пришёл за тем, что уже принадлежало ему.

Она легла на кровать. Пирсинг всё ещё был в её руке. Она чувствовала его как продолжение своей собственной кожи, как чужую часть себя, которую она не могла отрезать.

Она думала, что война началась в тот момент, когда он вошёл в её комнату. Она ошибалась.

Война началась тогда, когда он впервые заметил её. Он думал, что выиграл. Но он ещё не понял одного: Кэтрин Эштон никогда не играла по чужим правилам.

5 Глава. Лес и шёпот

Кэтрин проснулась рано.

Дышала ровно. Почти бесшумно. Привычка, которую она выучила, чтобы не выдавать себя даже во сне. Вчерашняя ночь лежала на дне сознания тяжёлым, гниющим комком: металлический привкус на языке, липкая тяжесть между бёдер, ощущение чужих пальцев, которые всё ещё были внутри, растягивали, рвали. Она не стала трогать этот комок. Просто встала, накинула куртку, завела машину. Контроль. Если отпустить — исчезнешь. Растворишься. Станешь никем. Станешь только его дыркой.

В участке было душно до тошноты. Пахло горелым кофе, бумагой, пылью и чужой усталостью. Кэтрин сидела за столом, пальцы стискивали кружку так, что костяшки побелели и ныли. Она смотрела на документы и не читала. Буквы существовали отдельно. Мысли — ещё дальше. Внутри уже начинала подниматься привычная ненависть к себе. За то, что тело иногда вспоминало. За то, что даже сейчас, в этой серой комнате, между ног оставалось ощущение, будто кто-то оставил там свою метку. Будто она всё ещё течёт по нему.

Когда дверь открылась, она подняла глаза не сразу.

— Эштон, — сказал Шериф. Голос был напряжённым. — К тебе.

В дверях стояли Миа и Майкл Стерлинги.

Мать — бледная, глаза красные, опухшие, с засохшими дорожками слёз. Отец — высокий, тяжёлый, с лицом, в котором застыла глухая, тяжёлая ярость, будто он уже готов был кого-то убить. Кэтрин узнала их сразу. И внутри сразу поднялся холод — острый, неприятный.

Миа сделала шаг вперёд. Голос дрожал, но она держалась из последних сил.

— Мы пришли… просить. Мы знаем, что вы расследуете эти убийства. Мы знаем, что вы ищете его. Вы нашли? Хоть что-нибудь? Хоть кусочек?

Кэтрин медленно поставила кружку. Жалость. Она чувствовала её, как запах гнили. И ненавидела сильнее всего на свете.

— Миссис Стерлинг. Я веду поиски. Пока ничего не обнаружено.

— Уже месяцы, — выдохнула Миа. Слёзы снова наворачивались. — Мишель мертва. Его тело… мы даже не знаем, жив он или нет. Мы не можем так жить. Пожалуйста… вы же можете что-то сделать?

Кэтрин смотрела на неё и молчала. Правду она знала. Но сказать её — значило сломаться самой. А она не умела просить о помощи. Даже когда внутри всё рвалось на куски.

Майкл шагнул ближе. Костяшки ударили по столу — резко, громко. Кэтрин чуть вздрогнула, но взгляд не отвела.

— Детектив. Я не верю, что вы делаете всё возможное. Вы не находите его. Вы не находите убийцу. Что вы, чёрт возьми, вообще делаете? Сидите здесь с бумажками, пока мы гнием заживо?

Кэтрин медленно откинулась на спинку стула. Дышала ровно. Контроль.

— Мистер Стерлинг. Я понимаю вашу боль. Но я не могу работать быстрее, чем позволяют улики. И я не могу найти того, кто не оставляет следов.

Майкл фыркнул. Презрительно. Почти с отвращением.

— Не оставляют следов… Или вы просто слишком трусливы, чтобы их искать.

Он развернулся, схватил жену за руку так сильно, что та вскрикнула, и увёл.

Кэтрин смотрела им вслед, пока дверь не закрылась. Жалость. Снова. Она чувствовала, как она жжёт изнутри, как кислота. И ненавидела себя за то, что почти… почти захотела сказать им правду. Но не сказала. Потому что если отпустить контроль — исчезнешь.

Через минуту Шериф снова ворвался.

— Эштон! Ты чего сидишь?! Пошли!

— Что случилось?

— Преступление. За городом. Лес. Беседка. Труп. Кровь. Спецназ уже выехал. Езжай за мной!

Кэтрин бросила папку, схватила куртку, сумку, телефон и побежала. Сердце билось ровно. Пока. Но внутри уже что-то сжималось — предчувствие. И стыд. Потому что тело уже знало, кто там ждёт.

---

Они ехали долго. Город остался позади, как сброшенная гнилая кожа. Дорога становилась всё уже, темнее, деревья смыкались над головой, будто хотели закрыть небо и задушить. Приехали уже глубокой ночью. Около часа.

Лес был глухим. Луна почти не пробивалась. Пахло сырой землёй, хвоей, гнилью, кровью и тишиной, которая давила на уши, как мокрый мешок.

Полиция уже оцепила беседку. Рядом стоял пожилой охотник с ружьём, бормотал что-то сбивчиво, дрожа:

— Я просто… хотел посидеть. Зашёл, а она… лежала. Грудь… господи… вся открытая… рёбра… как пальцы…

Кэтрин подошла ближе.

В беседке лежала женщина. Грудь была вскрыта аккуратно, почти хирургически, рёбра торчали, как сломанные пальцы. На коже — тот же странный символ, вырезанный глубоко, до мяса, края раны уже подсыхали. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Как будто смерть пришла не с болью, а с облегчением. Или с чем-то худшим — с тем, что она наконец стала чьей-то.

Кэтрин отвела взгляд и посмотрела вглубь леса. Там было темно. И в этой темноте что-то было. Не звук. Не движение. Присутствие. Тяжёлое. Плотное. Жестокое. Голодное.

— Я сейчас вернусь, — сказала она Шерифу.

— Эштон, ты…

Но она уже шла.

Включила фонарик. Луч света выхватывал стволы, влажную землю, корни, похожие на скрюченные пальцы, которые хотели схватить. Тишина стояла плотная, как стена. Каждый шаг звучал слишком громко. Дыхание — ровное. Пока.

Вскоре она увидела кровь. Капли на земле. На листьях. На коре. Они вели вглубь, будто кто-то специально оставлял дорожку из своей крови — и чужой.

Она пошла за ними.

Шаг.

Ещё шаг.

Кровь закончилась. На земле лежал кусок человеческой кожи. Свежий. Тёплый. С волосками. С краем, будто его срезали ножом медленно, наслаждаясь, слой за слоем.

Кэтрин опустилась на корточки. Перевернула. Внутри поднялась странная смесь — любопытство и тошнота. Она закатила глаза, выпрямилась—

И мир рухнул.

Рука закрыла рот. Жёсткая. Горячая. Пахнущая железом, землёй, гнилью, потом и чем-то древним, хищным. Пальцы впились в щёки так сильно, что стало больно, будто кости вот-вот треснут. Ногти впились в кожу.

Воздух вокруг сразу стал тяжелее. Плотнее. Как будто сам лес задержал дыхание и отдал его ему.

Кэтрин дёрнулась. Ударила локтем назад. Ударила ногой. Бесполезно. Он был сильнее. Жесточе. Он уже решил.

Он стоял за спиной.

Почти не дышал. Просто был. Поглощал. Как хищник, который уже решил, что жертва его мясо.

Наклонился к её уху. Голос низкий, хриплый, безжалостный, будто из самой тьмы, с капелькой слюны, которая упала ей на шею.

— Ну что, детектив? Снова пришла нюхать мою работу. Думала, выкинешь мой подарок — и я исчезну? Наивная маленькая сука. Ты думала, что можешь убежать от меня? Что твоя киска перестанет течь, когда меня нет?

Кэтрин попыталась вывернуться. Сарказм уже был на языке — острый, защитный, последний щит.

— Отвали, ублюдок, — прошипела она сквозь пальцы. — Или я тебе глотку…

— Или что? — Он рассмеялся тихо, почти ласково, но в этом смехе не было ничего человеческого — только голод. — Закричишь? Позовёшь своих друзей-полицейских? Они далеко. А я — здесь. И твоя дырка уже мокрая от одного моего голоса. Я чувствую. Пахнет.

Он достал короткий топор. Без малейшего колебания полоснул себе ладонь — глубоко, жестоко, до кости, с хрустом. Кровь хлынула сразу — тёмная, густая, горячая, с пузырьками, пахла железом и чем-то сладковатым. Потом вторую. Капли падали на землю, на её ботинки, на её джинсы, с тихим, почти интимным звуком, будто кто-то капал расплавленным металлом.

Кэтрин смотрела. Не могла не смотреть. И ненавидела себя за то, что внутри уже что-то дрогнуло. За то, что между ног стало горячо. За то, что трусы уже липли к коже.

— Что ты… твою мать… делаешь, психопат? Отпусти…

— Заткнись.

Он прижал окровавленные ладони к её лицу. Жёстко. Грубо. Размазал кровь по щекам, по губам, по глазам, по шее, по носу. Пальцы скользнули под воротник, оставляя тёплые, липкие следы между грудей, на ключицах, на сосках сквозь ткань, будто рисовал свою карту. Он не просто касался. Он помечал. Как собственность. Как мясо, которое уже принадлежит ему. Кровь стекала между грудей, под бюстгальтер, липла.

— Смотри, какая ты теперь красивая, — прошептал он, голос вибрировал в её груди, горячий, влажный. — В моей крови. Моя. Навсегда. Пахнешь мной. Течёшь мной.

А потом рука ушла ниже.

Резко. Без спроса. Без права на «нет».

Пальцы рванули пояс джинсов так, что пуговица отлетела, впились под ткань трусов — уже мокрых, липких — и сразу вонзились в неё. Два пальца сразу, глубоко, грубо, без подготовки, разрывая, растягивая. Боль была резкой, жгучей, будто он вонзил нож. Склизкий звук — хлюп — раздался громко в тишине леса.

Кэтрин вскрикнула в его ладонь. Тело дёрнулось. Ноги подогнулись.

Но внутри… внутри уже было мокро. Предательски. Мгновенно. Стыдно. Жарко. Она текла. Густо. Грязно.

Он начал двигать пальцами жёстко, безжалостно, как будто хотел разорвать её изнутри. Третий палец добавил сразу — резко, до упора, с хрустом. Большой палец давил на клитор круговыми, жёсткими, почти рвущими движениями, растирая её соки и свою кровь. Кровь с его ладоней смешивалась с её влагой, хлюпала громко, грязно, стыдно, стекала по бёдрам, по внутренней стороне, капала на землю. Каждый толчок выбивал из неё звук — сдавленный, жалкий, почти животный. Влажный. Хлюпающий.

— Ох, блядь… — выдохнул он ей в ухо, вгоняя пальцы ещё глубже, скручивая, раздвигая. — Уже текущая. Смотри, какая послушная дырка. Кончаешь от моей крови, да? Грязная маленькая шлюха. Ненавидишь себя за это? Правильно. Ненавидь. Ненавидь сильнее. Ненавидь, пока не сломаешься. Пока не начнёшь просить ещё.

Кэтрин дёргалась. Пыталась закрыть ноги. Пыталась оттолкнуть. Он раздвинул их коленом, прижал сильнее, почти до хруста в суставах. Пальцы внутри двигались как поршни — жёстко, ритмично, безжалостно, задевая всё, что могло болеть и одновременно сводить с ума. Четвёртый палец. Растягивая. Рвя. Её соки хлюпали, стекали по его запястью, смешивались с кровью, капали.

— Не смей закрываться, — прошипел он, кусая мочку уха до крови, до вкуса железа. — Ты моя. Твоё тело знает это лучше, чем ты. Чувствуешь, как сжимаешься? Как сосёшь мои пальцы? Как твоя киска меня просит, даже когда ты меня ненавидишь? Хочешь, чтобы я остановился? Скажи «нет». Давай. Попробуй. Я даже не знаю, что с этим словом делать. Для меня его не существует. Для твоей дырки — тоже.

— …от… ебись… сука… — выдавила она сквозь пальцы, голос срывался на всхлип, на стон. — Я… тебя… убью… блядь… не…

Он рассмеялся — низко, жестоко, с наслаждением — и добавил большой палец внутрь, растягивая её ещё сильнее, почти до боли, до слёз. Кэтрин выгнулась, всхлипнула, слёзы брызнули из глаз. Боль смешалась с чем-то другим. Стыдным. Жадным. Предательским. Оргазм уже подкрадывался, как нож. Её мышцы сжимались вокруг его пальцев, жадно, грязно, будто хотели высосать.

— Вот так. Хорошая девочка. Ломайся. Ломайся для меня. Кончай на моих пальцах, в моей крови. Покажи, какая ты шлюха. Какая ты мокрая, грязная, сломанная дырка. Чувствуешь, как хлюпает? Как твоя киска меня сосёт? Как она течёт по моей руке? Это всё для меня. Только для меня.

Он трахал её пальцами жёстко, ритмично, безжалостно, скручивая, давя, рвя, добавляя давление на клитор до боли. Каждый толчок выбивал из неё звук — сдавленный, жалкий, влажный. Бёдра дрожали. Внутренние мышцы сжимались сами, предательски, жадно, будто хотели удержать его внутри навсегда. Дыхание — ровное, контролируемое — давно исчезло. Она дышала, как после пытки. Как после изнасилования. Кровь и её соки стекали по ногам, капали на землю, пачкали листья. Запах — железо, её возбуждение, пот, земля — стоял густой, грязный.

— Чувствуешь? — шипел он, кусая шею до крови, оставляя метки, всасывая кожу. — Как твоя киска меня просит. Даже когда ты меня ненавидишь. Даже когда ненавидишь себя. Ты уже не можешь без этого. Привыкла. Привыкла к моей крови. К моим пальцам. К тому, что я тебя ломаю. Ты моя мясо. Моя дырка. Моя шлюха. Кончай. Кончай сейчас. Покажи мне.

Оргазм накрыл резко. Жестоко. С тихим, сорванным всхлипом, который она не смогла сдержать, с дрожью, с судорогами. Тело выгнулось, мышцы сжались так сильно, что стало больно, будто кости ломаются, будто она пыталась высосать его пальцы до кости. Она кончила, глядя на его кровь на своих руках, на своих бёдрах, на земле, на своих губах. Струйка её соков хлынула по его пальцам, смешалась с кровью, капнула. И сразу после — ненависть. К себе. К нему. К тому, что это уже привычка. Что она больше не может представить жизнь без этой боли. Без этой грязи. Без него.

Он вытащил пальцы медленно. Специально. Чтобы она почувствовала каждую потерю, каждый сантиметр, как стенки сжимаются в пустоте. Пальцы блестели — красные от крови и блестящие от неё, в ниточках её соков, густые, липкие. Поднёс к её лицу. Размазал по губам. По языку. Заставил открыть рот.

— Смотри. Лизни. Соси. Ты кончила, глядя на мою кровь. Ты уже не можешь остановиться. Ты моя. Даже когда ненавидишь. Особенно когда ненавидишь. Особенно когда ломаешься. Особенно когда течёшь, как шлюха.

Он развернул её резко, впился в рот — глубоко, собственнически, кусая губы до вкуса железа, до крови, до слёз. Язык толкнулся внутрь, как будто хотел вылизать каждый её вздох, каждую её ненависть, каждую её слабость, каждый её сок. Не нежность. Просто единственный язык, который он знал — боль, владение, слом, грязь.

Потом отступил.

Улыбнулся краем рта — холодно. Довольно. Жестоко. Как палач, который только что закончил работу и уже думает о следующей.

— Хорошая девочка. Сегодня ты была… идеальной. Послушной. Сломанной. Испачканной. Мокрой. Именно такой, какой мне нужна. Запомни это ощущение. Оно теперь твоё навсегда. Твоя киска теперь помнит мои пальцы. Мою кровь. Мой вкус. И будет ждать.

И растворился в темноте. Будто его здесь никогда и не было.

Воздух снова стал легче. Но не до конца. Следы остались — на коже, внутри, в крови, в стыде, в её текущей, пульсирующей дырке.

Лес снова стал тихим.

Кэтрин стояла, тяжело дыша. На руках — его кровь. Между ног — её собственная влага, смешанная с ним, и боль, острая, пульсирующая, как будто он всё ещё был внутри, растягивал, рвал. Трусы были порваны, мокрые, липкие. Джинсы мокрые. На шее — синяки от зубов, кровоподтёки. На лице — его кровь. На губах — вкус её самой и его.

Она смотрела на свои пальцы и больше не могла понять, где заканчивается она и начинается он.

И это было самым страшным.

Потому что она уже не хотела различать.

Потому что часть её уже ждала, когда он вернётся и сломает её снова. Грязнее. Жесточе. Глубже.

6 Глава. Кукольный дом

Дэмиан

Лес был глухим. Влажная тьма липла к коже, запах гниющей листвы смешивался с сырой землёй. Я шёл ровным шагом, волоча её за волосы. Пальцы не сжимали сильнее, чем нужно. Каждый её рывок отдавался лёгкой дрожью — бесполезной, как трепетание крыла мотылька о стекло.

«Она ещё сопротивляется. Хорошо. Пока есть движение — есть материал».

Она царапала руки, пыталась кричать. Звук выходил сдавленным. Я уже пережал ей горло раньше. Ноги волочились по корням. Кожа на голове натягивалась, пряди начинали отрываться. Я не ускорялся. Не замедлялся. Тишина вокруг меня была густой, тяжёлой, как мокрый снег перед обвалом. Даже шаги почти не звучали.

Особняк вырос из темноты, как чёрный зуб. Запах старого дерева, сырости и химии. Дверь поддалась без скрипа. Я втащил её внутрь и отпустил только когда замок щёлкнул. Швырнул на бетон. Голова ударилась. Она закричала — уже громче. С волос свисали окровавленные пряди. Я вырвал их с корнем.

— Ты псих! — она отползала.

Я стоял и смотрел. Не моргал чаще обычного. Она ударила ногой в колено. Я не пошатнулся. Попыталась ударить кулаком — я поймал запястье и сжал. Кости хрустнули. Она закричала выше. На лице появилась улыбка. Медленная. Слишком широкая. Клыки обнажились.

«Она видит. Наконец-то».

Я раздевал её быстро, механически. Ткань рвалась. Пуговицы отлетали. Когда она осталась обнажённой на холодном бетоне, я просто смотрел ещё мгновение. Потом расстегнул ремень. Джинсы упали. Член, покрытый металлом, уже был готов. Она сжалась, хныкая. Я не стал тратить время.

Вошёл сразу. Грубо. Без подготовки. Без звука с моей стороны. Только её крик, сорвавшийся на хрип, когда пирсинги впились во внутренние стенки, царапая, оставляя тонкие следы крови. Каждый толчок был глубоким, рассчитанным. Я не ускорялся. Не менял ритм.

«Она чувствует каждый сантиметр. Хорошо. Пусть запомнит, пока ещё может».

Слёзы текли по её лицу. Она пыталась отползти. Я держал за бёдра, вдавливая в бетон. Тишина вокруг оставалась густой. Её крики будто застревали в ней. Когда кончил, вышел так же внезапно. Застегнул штаны, не вытираясь. Сперма и кровь остались на ней и на полу. Схватил за волосы и потащил к металлическому углу стола. Удары были размеренными. Раз. Два. Три. Кровь залила пол. Она уже почти не сопротивлялась.