Брачная ночь

– А где он был до сего времени? должность зарабатывал? А ежели бы у него сейчас дети были, то про Аньку бы и не вспомнил?

– Ну, папа, как знаешь, – Нина горделиво выпрямилась и собралась уходить, – а Владимир Павлович сам лично в выходной приедет. Сюда к вам приедет.

Владимир, действительно, приехал к Прохоровым в воскресенье. Его, хоть и не новая, но вполне ухоженная «Волга», подкатила к воротам Прохоровых. Клавдия, впервые увидев отца внучки Анюты, стушевалась в первые минуты, стала приглашать за стол.

Егор Кузьмич, не дрогнув, по-прежнему, держался как часовой на посту, готовый в любой момент указать на дверь.

– Здравствуйте, хозяева! – Громкоголосо поприветствовал гость. Вручил цветы, конфеты и коробку с тортом, купленные в райцентре. Клавдия виновато взглянула на свои пироги, к которым как-то больше привыкли.

Сдержанно кашлянув, как будто готовился к большой речи, Владимир присел к столу. Аня, светловолосая, сероглазая, стройная, в новом голубом платье, присела напротив.

– Такая вот жизнь, – начал гость, – в молодости много ошибок, бывает, наделаешь, пока поймешь, где твоя судьба. – Он виновато посмотрел на Анюту. – Не обижайся, Анечка, так получилось, что я твой отец… и очень-очень рад этому. Не у каждого, понимаешь, отцы находятся, а я вот нашелся… лучше поздно, чем никогда.

– Это ты к чему? – спросил Егор Кузьмич. – Хочешь сказать, что появился и осчастливил девчонку?

Лисковский попытался улыбнуться. – Ну, что вы, это я так, к слову, как в жизни бывает. – Он снова посмотрел на Анюту. – Ну, расскажи, Анечка, как учеба? Нравится ли тебе будущая профессия?

– Очень нравится. Мы с дедом всё заранее обговорили, – она посмотрела на Егора.

– Ну, посоветоваться – это хорошо. У тебя еще один советчик теперь есть, ко мне можешь обращаться, – сказал гость.

Примерно через час, Владимир стал поглядывать на часы. – Прошу прощения, но у меня работа и в выходной день, поэтому буду краток. Поскольку Аня – моя дочь, то справедливо будет, как и положено, записать на мою фамилию… ну и отчество мое взять, отец все-таки… будешь Лисковская Анна Владимировна. Жаль, родители мои не дожили…

– Ну, а что, всё правильно, – Клавдия толкнула локтем внучку.

– Вы как считаете? – Владимир обратился к Егору Кузьмичу, сразу поняв, что этого старика ничем не проймешь.

Клавдия приготовилась, что Егор снова воспротивится, выскажет свое категоричное мнение. Но Егор, осторожно кашлянув, взглянул на внучку. – А что, Анюта, может оно и справедливо будет. Ты подумай, сама решай. А то ведь, и в самом деле, не у каждого отцы объявляются… через столько лет.

– Да, Аня, подумай, – обрадовался Лисковский.

Анна встала, немного волнуясь, убрала русую прядь. – Спасибо, Владимир Павлович, за предложение. – Она подошла к Егору Кузьмичу, положила ладонь на его плечо: – Прохорова я. Прохорова Анна Егоровна. Так и будет.

Кузьмич от удивления выронил из рук вилку. – Ты чего, внуча, может он дело говорит…

– Тихо деда, теперь я решаю, – жестким голосом сказал Анна. – Фамилию менять я не собираюсь… ну, если только замуж выйду. А Егоровной как записана, так и останусь. Ну, а если Владимир Павлович считает меня дочерью, ну пусть так и будет, я не против.

– Это ты ее научил! – С обидой сказала Нина, когда Лисковский уехал. – Человек при должности, не бедный, наследников нет, а она … Егоровной решила остаться…

Анна, выслушав мать, вышла на середину комнаты и, топнув ногой, твердо сказала: – Никто меня не подучивал, это я решила! И не собираюсь отчество на квартиру менять.

Прошло много лет

– Это кто там по коридору ходит? Морошкин, ты же после инфаркта… а ну, шурш в палату! Лежать и выздоравливать!

– Анна Егоровна, я на минуточку, – с трудом выговаривая слова, пролепетал седовласый Морошкин.

– В палату, я сказала! Давай, родимый, тебе еще жить надо, – сменив гнев на ласковый тон в голосе, сказала старшая медсестра.

– Елена, распрекрасная, где тебя носит? У тебя больные, как по площади гуляют.

– Анна Егоровна, я на минуточку, – стала оправдываться молоденькая медсестра Лена.

– Знаю твою минуточку… поди благоверный приезжал… ох, ты же «щучка» эдакая, – беззлобно проворчала старшая.

Анне Егоровне уже пятьдесят три. Она много лет работает в районной больнице старшей медсестрой. И уже много лет прошло с того дня, как приезжал отец с предложением, принять его фамилию. Она отказала тогда. И нисколько не жалела об этом.

С отцом она все равно общалась. И даже когда он вновь женился и у него родился сын. И год назад Владимир Павлович, дожив до преклонных лет, умер в этой же больнице на руках Анны. Она и раньше поддерживала его здоровье, как могла, заставляя вовремя обследоваться.

Деда Егора Кузьмича не стало ровно тридцать лет назад. Но Анна помнит его до сих пор, вместе с мужем они дали младшему сыну имя Егор – в честь деда.

Вот и сейчас, даже на работе, она вспомнила Егора Кузьмича, ведь до сих пор остались с ней его хлесткие словечки.

– Петровна, чего загрустила? – Анна поймала невеселый взгляд санитарки Галины Петровны.

– Ой, Анна Егоровна, да Светка моя учудила, рожать собралась… вбила себе голову, что пора уже… а ведь не замужем… вот и получится внебрачный ребенок.

Анна рассмеялась. – Нашла, о чем печалиться! Посмотри на меня: я внебрачной внучкой была, так меня в селе кто-то назвал. Только дед мой быстро разговоры пресёк. Ну, и посмотри, в чем я пострадала? Да ни в чем. Так что пусть твоя Светка рожает, если ей хочется. А все эти «брачные-внебрачные» – пустые разговоры. – Она задорно подмигнула Галине и пошла по коридору, по-хозяйски оглядывая вверенные ей владения. И такая же худощавая и сероглазая, как и ее дед. Да это и не важно, главное, что был в ее жизни такой дедушка, родная душа.

Не первый

Там, где Восточные Саяны протянулись на сотни километров, поблескивая ледниками и опоясавшись изумрудной тайгой, зацепились за эту землю немногочисленные поселки, села, деревеньки. А взгляни на них сверху – как песчинки на огромной территории. И в каждой такой песчинке – как книжка с рисунками – людская жизнь.

Вот плетется, натужно ревя мотором по проселочной дороге ПАЗик, и пассажиры, покачиваясь от неровности дороги, поглядывают в окно, скоро ли покажется деревенька.

Юра Веретенников едет в деревню. Рука его лежит на плече белокурой девушки. Обнял осторожно как самое ценное. Женился ведь недавно – сразу после института.

– Там красиво, тебе понравится. Дед с бабулей у меня мировые, поживем немного, давно звали.

Света кивает. С Юрой ей хоть куда. Да и кто откажется побыть вместе, пусть даже в глухой деревне, когда медовый месяц только начался.

Отроги гор видны хорошо, когда вышли из автобуса. Сельсоветик приютился в небольшой избенке, над которой развевался красный стяг. 80-е. Еще вся страна в сборе, еще красные галстуки и комсомольские значки.

Баба Глаша, прищурившись от солнца и приставив ладонь ко лбу, пыталась разглядеть, кто же пожаловал к ним, хотя уже сердцем поняла: внучек приехал с молодой женой.

Вот уже дед Ермолай, которому за восемьдесят, но еще крепкий старик, тискает внука, пока бабушка накрывает стол, угощает незатейливой деревенской едой.

– А может в доме? – спрашивает бабушка, зная, что внук выбрал скромную времянку, которая больше служила для редких гостей. Если на модный лад, то можно и флигелем назвать.

– Да хватит нам места, – заверил Юра и посмотрел на молодую жену, будто искал поддержку.

– Хватит, хватит, – кивнула Света.

Да они рады, что вырвались. После экзаменов, после диплома, после шумной свадьбы… дед с бабой в долгую дорогу не решились ехать, а вот внука приветить – это еще в самый раз.

Бабушка подпоясана фартуком, в белом ситцевом платочке, часто прищуривается, если смотрит вдаль. А садится подшивать – очки надевает. А еще у нее пряжа есть, в лукошке лежит. Как найдется свободная минута, присаживается к окну и начинают спицы поблескивать в ее сморщенных руках.

Дед Ермолай, некогда высокий, теперь уже сутулый, худощавый, как говорится, ничего лишнего, только морщины, да волосы седые.

– Хорошие они у тебя, – сказала Света, когда уединились в занавешенной времянке.

– Ага, это точно, – согласился Юра, – всю жизнь в медвежьем краю прожили. Тихо тут, но люди сильные, ничего не боятся, никаких морозов. А летом ягоды полно, бабуля любит собирать, а дед на рыбалку ходит. А вообще он у нас шумный…

– Как это шумный? – спросила Света.

– А вот узнаешь. Погоди, примет немного от радости, что внук приехал и начнет свое «выступление».

На другой день, проснувшись, когда солнышко защекотало лицо, Света вынырнула из-под одеяла. День обещал быть теплым.

Полдня крутились то во дворе, то на огороде. К вечеру дед замыслил баню, внука порадовать захотел. Ну и сам после молодых сходил ополоснуться.

– Ставь, говорю, – шепнул он жене. Глафира сморщилась недовольно, но поставила графинчик на стол.

Юрка отказался, слишком крепко будет. А дед, замахнув, одобрительно крякнул.

Вскоре Света с Юрой ушли во времянку.

– Признайся, кому первому дала? – послышался из сеней сердитый голос деда Ермолая.

Света испуганно притихла, посмотрев на мужа.

Юрка прыснул. – Это дед чудит. Как выпьет, так донимает бабушку вопросом о верности.

– Да ну?! Они же… в возрасте уже.

– Да понятно, что старые, – согласился Юра, – но у деда это уже в привычку вошло.

– Вот, скажи, кто был первый? Федька первым был? – громыхал голосом дед Ермолай.

– Да угомонись ты, старый! Внука постесняйся. – Пыталась остепенить бабушка Глаша.

Дед говорил громче, стуча кулаком по столу, бабушка начала причитать… крики продолжались.

– Может сказать, чтобы перестал, – предложила Света, прижавшись к мужу.

– Не надо, сами разберутся. Дед еще долго будет выговаривать, потом ворчать будет, а потом уснет. Сейчас уже не так. А раньше гонял бабулю со своим дурацким вопросом: «скажи, что я не первый у тебя…»

Света приподнялась на постели. Юрка лежал, закинув руку за голову. – Слушай, а ты, случаем, не в деда пошел? – спросила она. – Тоже будешь так же ревновать?

Юрка рассмеялся, обнял молодую жену. – Нет, что ты, не собираюсь. Это у них с бабулей своя история. Так-то он хороший. Его все любят… и все ругают, что бабулю донимает своими ревностями на старости лет.

***

Молодые прожили в деревне неделю. Дед молчал, как будто ничего и не выговаривал жене, с которой прожил больше шестидесяти лет.

Но перед отъездом внука снова раздухарился, и пока Юра со Светой ходили по ягоду, пристал к жене с тем же вопросом: – Сознавайся, Глафира, ведь не первый я у тебя…

И тут морщинистое лицо Глафиры, как будто разгладилось, и сама она распрямилась, поставив ведро и уткнув руки в бока.

– Не первый! – Вдруг выдала она. А потом, раскинув руки в разные стороны, повторила: – Ну, не первый!

Дед взвизгнул, даже ногой топнул, кинул на землю пустое ведро, и посыпались в адрес Глафиры ругательства.

– Ну, допек же, ирод, допек, – призналась Глафира.

И только появление внука с невесткой остановило взъерепенившегося деда.

Успокоившись под вечер, Ермолай взялся плести корзину, – такое занятие на него действовало успокаивающе. Света подсела рядом.

– Ермолай Егорович, а вы как женились? По любви? – Осмелилась спросить девушка.

Дед оторвался от дела, на морщинистом лице появилось удивление. Потом что-то вспомнив, ответил: – Да украл я ее.

– Кого украли?

– Ну, бабку свою. Тогда-то не бабка была, девка… вот с такими косами.

– Как украли? – Света подумала, что ослышалась. – Разве так можно было?

– Можно. Заехал в их село и прямиком в клуб. А она там выплясывает. Вызвал на улицу, там дружок мой на санях подъехал.... Я ее закинул в сани, дружку говорю: «трогай!» Ну и поехали в мою деревню. Слюбились и поженились.

– А как же Глафира Григорьевна? Разве она не против была?

– А чего она против будет? Сколь годов никто не держит, была бы против, ушла бы… деток трое у нас.

Света, удивлённая признанием Ермолая, совсем растерялась и не могла понять, есть ли тут любовь между двумя, прожившими жизнь людьми.

***

Уехали Юра со Светой рано утром. У автобуса здесь конечная, вечером приезжает, водитель ночует тут же, а утром рано отправляется в районный центр и потом дальше – в город.

Дед Ермолай и бабушка Глаша стояли на пятачке возле бревенчатого сельсовета, с тоской глядя на молодых. – Спасибо, Юрка, уважил, проведал нас, да еще с женой… красавица она у тебя.

Бабушка Глаша постоянно смахивала кончиком белого платка слезы. На ней была коричневая юбка и светлая блузка в мелкий цветочек – это ее праздничная одежда, которую надевала по особым случаям.

– Как думаешь, снова будут ссориться? – спросила Света, когда автобус выехал за деревню.

– Будут, – спокойно сказал Юра, – чего им делать-то, скучно, наверное.

– Ну, если не любят друг друга, зачем столько лет вместе прожили, – задумчиво сказала Светлана, склонив голову на плечо Юре.

Ермолай продолжал, время от времени, припоминать Глафире ее неверность, а она отвечала всегда одно и то же: – Да в горячке я так сказала. Допек ты меня своими придирками, вот и сказала… а так-то первый ты у меня, первый.

***

Осенью, когда убрали огороды, зачастили дожди. Да такие холодные, да с ветром, что так проймет, вздохнуть тяжело.

Глафира простудилась, закашляла. Достала свои микстуры, пробовала лечиться, а все бесполезно.

Запереживал Ермолай, пошел в сельсовет и позвонил старшей дочери Александре. И на другой день дочь заявилась к родителям, застав мать в столь болезненном состоянии, что впору на носилках в больницу нести.

Нашли машину и увезли Глафиру в районный центр.

Ермолай, насыпав курам и наказав соседям приглядывать за ними, да кошку с собакой подкармливать, натянул старое пальтишко и, надев фуражку, пошел в сельсовет.

– Шурка, вези меня в больницу! – Закричал он в трубку, словно боясь, что его не услышат.

– Папа, ты чего там выдумал? Сиди и за домом приглядывай. Какая тебе больница? Ты что, заболел?

– К матери хочу (так он называл при детях жену), как она там…

– Лечат ее. И не пускают к ней, воспаление легких у нее.

Ермолай понял, что в больницу просто так не попадешь, оказывается, надо заболеть. И он пошел домой нараспашку, даже фуражку забыл надеть. Как потерянный ходил по двору, кормил домашних питомцев, прикрыл сараюшку, накачал воды, да так и лег спать в нетопленой избе.

В больницу Ермолая увезли через двое суток.

Соседи, тоже пожилая пара, с жалостью смотрели вслед отъезжающей машине скорой помощи. – Совсем плох Ермолай, не выкарабкается, наверное, – сказал сосед.

Старшая дочь Александра охала, сообщив младшим брату и сестре, которые жили в городе, что старики слегли оба.

– То всю жизнь, как кошка с собакой, то одна болезнь на двоих, у отца тоже воспаление легких. – Плакала она.

– Дедушка, веди себя хорошо, – говорила медсестра разбуянившемуся Ермолаю.

– Мне бы к старухе моей, как она там…

– Лечим бабушку. И вас лечить будем, лежите тихо, быстрее выздоровеете.

Он потом в беспамятстве был и не знал, что там с его Глафирой. А когда поправляться стал, главврач распорядился выписать их вместе, хотя Глафира раньше на поправку пошла.

***

Александра с мужем привезли стариков домой после обеда, растопив печь и успев сварить обед.

– Ну вот, дома и стены помогают, – сказала дочь, – вы уж тут сами теперь, – она всплакнула, вспомнив, что еще пару недель назад, надежды на выздоровление было совсем мало. Да они и сейчас слабые, похудевшие и бледные.

– Езжай, дочка, – Глафира махнула рукой, – сами управимся.

Ермолай все еще покашливал, скорей от слабости, да от свежего воздуха.

– Уж сколь раз предлагала в райцентр переехать, – запричитала дочь, – а вы уперлись в этот угол, не вытащишь вас.

Машина отъехала от дома. Стало тихо. Только часы тикали, что на старом буфете. Внук Юра, когда приезжает, всегда называет этот буфет раритетом. Старики не понимают это слово. У них эта мебель давно, другой им не надо.

Глафира присела на свою любимую кровать, прилегла на мягкую перину, сдернув накидку с подушек. Так и лежала, не прикрывшись, только та же юбка коричневая, да кофта на ней.

Ермолай, согнувшись, прошаркал к ней, присел на кровать. Взял одеяло и накинул на Глафиру. Потом тоже прилег. Так и лежали минут десть спиной друг к другу.

– Слышь, Ермоша, – подала голос Глафира, – уж прости ты меня… и впрямь, ты у меня не первый. Чуть не вышла за постылого Федьку, пока ты меня не украл… ну, почти украл, я ведь не супротив была…

Ермолай кашлянул слегка, видно остаточное после болезни, повернулся на другой бок, поправил одеяло, упавшее с Глафиры. – А и ладно, – кряхтя, сказал он, – ты зато у меня первая.

Она тихо ойкнула, и кажется, всплакнула. Потом медленно повернулась к нему. – А более никогда никого, кроме тебя, не знала, – дрогнувшим голосом сказала она, – и всю войну, Ермоша, ждала тебя. Никого у меня не было, только ты один – свет мой ясный.

Он заморгал часто, снова стал поправлять одеяло: – Укрывайся, Глаша, получше, не надо тебе простывать. А на ночь я еще подтоплю.

– Может еще поживем, Ермоша, – откликнулась она.

– Поживем маненько, поживем, – отозвался Ермолай. – Может Юрка со Светой правнука привезут. Сколь у нас уже? Двое правнуков? Ну, вот, третий будет… так что поживем…

И плыл над домиком какой-то сизый туман, словно окутывая этот домик, а может оберегая. И тайга безмолвствовала, являясь свидетелем человеческих судеб, таких разных, таких непохожих, иногда удивительных.

Здравствуй, родная

– Поддай еще, Петька! Шевелись, не спи на ходу!

– Я и так кручусь, дядя Григорий! – Щуплый помощник машиниста, чумазый и вспотевший, подает уголь в топку. – Разогнались мы с вами…

– Не боись, тут перегон, можно и шустрее проскочить.

Седовласый машинист паровоза, на суровом лице которого пролегли морщины, как борозды после пахоты, смотрит вперед, спиной чувствуя, чем там занят помощник.

Места тут почти дикие, народу мало проживает в небольших деревеньках, припрятанных у самой тайги. Да еще время такое – осеннее, когда уже лист опадает и изморозь на пожухлой траве выскакивает, того и гляди, снег выпадет.

– Ну, что устал? – спросил Григорий помощника, сомневаясь, что ему восемнадцать. – Ты, поди, года прибавил, на фронт хотел бежать, а тут война закончилась.

– Не-ее, дядь Гриша, честно, как есть. Уж больно нравится мне паровоз, давно хотел, выпросился. – Петька смеется, рассказывает новую байку, услышанную в прошлый раз, когда дома побывал. Но Григорий молчит, ничем его не расшевелишь. Вот уже три месяца как мотается он по этой ветке, а за все это время Петька даже улыбки на лице машиниста не видел. А ведь радость-то какая – война закончилась. Тут впору и посмеяться, и песню спеть, и помечтать.

Не до мечтаний Григорию. Все его мечты остались там – в том времени, до войны еще. Жили на выселке, где всего домов десять. Но жили дружно, все как одна семья были. Он тогда уже на "железке" работал, из дома на несколько дней уезжал, а то и недель. Потом как вернется домой на отдых, выбежит ему навстречу его Тонюшка, прижмется к нему, а он ей шепчет: «Здравствуй, родная…». И она в ответ: «Здравствуй, родной…».

И тогда Григорий был немногословным, а сейчас и вовсе. Всю войну прошел, сына старшего на фронте потерял. А когда вернулся, на выселке ни одного дома не осталось: кто уехал, а кто помер. И сказали ему люди, что жена его с дочкой заболели в последнюю военную зиму и сгинули… а где лежат, неизвестно.

Григорий и в больницу районную ездил, там спрашивал, все кладбище обошел – никаких следов. А документ имеется. Вот они его родные – Антонина и Анна Григорьевы.

На войне так не гнулся, как сейчас, чуть не пропал. Да вызвал его парторг. «Хватит горе заливать, не один ты такой, люди нам сейчас, как воздух нужны, страна в тебе нуждается. Ты же машинист, иди на паровоз, помощника тебе дадим».

Бросил свой вещмешок в старом продырявленном бараке (лишь бы угол какой) и на "железку" отправился. И стал паровоз ему вместо дома. Мчится по рельсам – то лес, то степь – забывается в работе, по сторонам глядеть некогда.

А вот Петька успевает рассмотреть, что там вдоль дороги.

– Глянь, дядя Гриша, снова стоит! – Петька высовывается, светлые волосы треплет холодный осенний ветер.

– Спрячься, а то сопли заморозишь, – ворчит машинист.

– И чего она здесь делает? Тут же перегон – даже крохотной станции нет.

– Ты на дорогу гляди, дурень, а не на девок заглядывайся.

Петька смеется. – А ничё не разглядишь, закутанная стоит в платок.

Григорий как-то и сам взглянул на застывшую, как столбик, девчонку (вроде молодая совсем). Стоит, состав взглядом ловит, увидеть чего-то хочет.

– А может диверсант какой, – предположил Петька.

– Ишь ты, бдительный нашелся, так тебе диверсант и обозначит себя и будет пялиться второй месяц.

– А и, правда, второй месяц она тут, уж который раз вижу, – признался помощник машиниста. – Может меня высматривает, – Петька снова рассмеялся.

– Да тут, кроме нас, еще составы ходят, так что не один ты, да и мал еще, чтобы за тобой девки бегали.

Григорий про эту девчонку в хлипком пальтишке и клетчатом платке забыл напрочь.

Но в следующую поездку, когда Петька уже высматривал на том участке знакомую фигурку, Григорий, изменившись в лице, стал экстренно тормозить. – Держись, Петр! – Крикнул он.

Петька только тогда и заметил, что впереди, в аккурат на рельсах, стоит коровенка. Стоит, не шелохнётся, хоть сколь свисти ей. Гудок паровозный на всю округу с диким свистом прорвался, а корова стоит и уходить не собирается.

И уж так Григорий старается аккуратно притормозить, чтобы успеть, не наехать, и чтобы вагоны в гармошку не сложились. Вот это задачка!

Морщины, кажется, у него на лице еще глубже стали, а сам и глазом не моргнул, тормозит, стиснув зубы.

Встали, чуть ли не перед коровкой. И тут она медленно шагнула вперед, переступив рельсы, ушла с дороги.

– Ах ты же… – Петька чуть не плакал, перетрясся от страха, впервые такое с ним. Григорий не заметил, как пот стекал по лбу; торможение это – словно бомбежку пережил, он ведь всю войну машинистом на паровозах. А тут всего лишь коровенка, а страшно, ведь корова – кормилица, ее в такое время, хоть уже и послевоенное, но тяжелое, лишиться – все равно, что осиротеть. Да и груз за плечами, случись что, полетели бы вагоны, вот тогда спрос нешуточный и подсудное дело.

Вышел Григорий, а тут из леса парнишка лет тринадцати, пастушок. Губы трясутся, сам бледный. – Дяденька, простите, я не хотел, я задремал… она сама пошла сюда…

– Ах ты, твою… дивизию! – Григорий прутом хотел отходить пацана, а тот и сам напуган.

И вдруг девчонка в клетчатом платке – идет вдоль состава, спотыкается. Никогда тут составы не останавливаются и вдруг – остановка. Платок сполз с головы, волосенки треплет ветерок. Вот она – в десяти шагах от Григория. И лицо такое у нее, что у машиниста сердце защемило.

– Тятька! – Пронзительный крик услышал машинист. И таким знакомым тот голос показался Григорию… Еще до войны провалился он под лед, а дочка малолетняя на берегу стояла, вот так же закричала. А он выбрался, смеялся тогда: «Что ты, Анютка, тут же мелко, ничего со мной не сделалось», – и на руки ее подхватил.

Смотрит Григорий, и так верить хочется, что дочка его перед ним… живая.

– Тятя, это вы? – шепчет она. – А я Анюта Григорьева. А может я ошиблась, так может вы моего тятю встречали где, он ведь на паровозе всю жизнь… вдруг вернулся с войны, а я не знаю…

И дрожит Григорий, спотыкаясь, идет к ней, прижимает к груди. – Я это, я, Григорий Степанович Григорьев, с выселка Запрудного… здравствуй, родная…

И смотрит в ее лицо, изучая каждую черточку, боится, что все это сном окажется. Потом спрашивает, а она отвечает, удостовериться хочет.

– Я выкарабкалась, а мамка – нет, схоронили ее, покажу потом… все просила она тебя дождаться. А вот растерялись мы… хожу сюда, сама не знаю, зачем, всё на поезда смотрю, помню же, что ты на паровозе работал…

– Сколь же тебе годков, Аннушка? Погоди… уходил в сорок первом, тебе одиннадцать было, а нынче, четыре года войны, да еще год – шестнадцать значит.

– Ага, исполнилось недавно. Я тут в трех километрах в поселковой столовой работаю, убираю, мою, тетя Дуся повариха угол сдает. А где мамку схоронили, я потом покажу…

Молчит Григорий, прижимает дочку, по бороздкам, что на лице, слезы текут.

– Дядь Гриша, стоять тут нельзя, – смешливый Петька в этот раз ошеломлён, став свидетелем внезапной встречи отца и дочери.