Брачная ночь

Татьяна Викторова

Брачная ночь

Первенец

Яблоки в чужом саду

Внебрачная внучка

Не первый

Здравствуй, родная

Брачная ночь

Баня

Морозиха

Хромый

Что же ты наделал, Коля

Тёщенька

Поздно тебе, папа, жениться

Пышечка

Заходи, зятем будешь

Обман

Внучок

Не стерпится, не слюбится

Вор

Варежки

Он на папку моего похож

Дом

Снега не выпросишь

Девочки

Гусь

Расписка

Улика

Проучил зятя

Кривые ноги

Накуролесил ты, Ваня

Жили-были

Первенец

Ранним утром пахло свежестью. Однако день, как и вчера, обещал быть жарким, и только на рассвете можно понежиться в прохладе, успев управиться и по холодку ехать на работу.

Алексей Игнатьевич неспешно собрался, позавтракал и взял из вазочки горсть конфет, сунув в карман брюк.

– Лёша, ну куда ты в брюки-то? Растеряешь ведь, – Люба с укоризной взглянула на мужа, можно сказать, как на малого ребенка.

Да, в общем-то, так и было: им уже давно за сорок, а они друг с другом как малые дети. То он напомнит, чтобы оделась теплее, то она спросит, успел ли поесть – так и присматривают друг за дружкой.

Живут давно, а детей нет. И не было никогда. Годы бегут, они уже привыкли, хотя и трудно привыкнуть к этому состоянию.

– А куда я их? – спросил Алексей. – Тут вот карман совсем малой…

– Ну, так в мешочек сложи, вон лежит, вчера сшила.

– А-ааа, – он с досады на самого себя махнул рукой, схватил мешочек и переложил конфеты. Люба достала из буфета еще и печенье и туда же высыпала.

– Ну, иди, а то опоздаешь. – Она проводила мужа и села к окну, чтобы еще и в окошко увидеть, как подъедет «будка» (машина с будкой), на которой ездят в поле механизаторы.

Потом вздохнула и стала прибирать на столе, вспомнив, что надо пополнить опустевшую вазочку.

Конфеты Люба брала в магазине регулярно. Сами они их почти не ели. А вот угостить ребятишек – это уже стало привычкой. Пойдет Люба, хоть на работу, хоть в магазин, сунет в сумку несколько штук, вдруг ребятенок какой встретится, угостит, улыбнется и дальше пойдет. Ну а Алексей… так у него вообще из кармана они не убывают, неслучайно вся ребятня в округе знала, что у дяди Леши всегда конфеты есть. Односельчане уже привыкли к подобной щедрости и не удивлялись.

Люба, услышав, звук проезжающего мимо автобуса, по привычке посмотрела в окно – вдруг кто из родственников приехал. И не ошиблась. Двоюродная сестра Антонина шла к дому, а рядом ее младшая дочка Анюта.

Почувствовав неладное, кинулась встречать.

– Вот, – Антонина показала на плачущую семнадцатилетнюю Анюту, – погляди, что с девкой сделали.

– Ой, не пугай… чего стряслось? – Люба никак не могла понять, что заставило Антонину среди рабочей недели внезапно приехать к ней из другого района за сто с лишним километров.

– Просить тебя хочу, – сказала Антонина, – пусть Анька у вас поживет, за глазами.

– Так пусть живет, вон комната пустует, – растерянно ответила хозяйка.

– Алексей-то не будет против?

– Да с чего ради он против будет? И слова не скажет, – все с той же растерянностью сказала Люба.

У родственницы Антонины было трое детей, Анюта младшая. И вырастила она их всех, считай, одна, овдовев десять лет назад. Старшая дочь была замужем, средняя только собиралась. А младшая Аня полгода назад проводила парня в армию.

– Ну чего стряслось-то? – спросила Люба, накрывая на стол, чтобы покормить гостей.

– А ты сама не видишь? – Антонина показала на слегка округлившийся живот дочери. Потом махнула рукой: – А хотя, как ты можешь заметить? Незнакомо тебе это… бездетные вы оба.

Легкая тень обиды появилась на лице хозяйки.

– Ой, уж прости меня, болтливую, – хватилась Антонина, – забыла, что на больной мозоль наступаю…

– Да ладно, не обо мне речь, – сказала хозяйка.

– Видишь, живот у Аньки скоро на нос полезет, – заплакав, начала жаловаться Антонина. – Понесло ее в райцентр на соревнования, а потом на танцы пошла молодежь. А с танцев подружки убежали, Анька одна поперлась по темноте к общежитию (там они жили тогда)… а дальше… напал на нее… не отобьешься, – Антонина с горечью взглянула на дочь, – и снасильничал над Анютой…

– Ой, батюшки… да как же это, – Люба вздрогнула от этих слов, с жалостью посмотрела на племянницу. – А кто? Кто же это был?

– Кабы знать, кто был… сделал свое дело, не выдав себя, – призналась Антонина.

– Так поймать надо, наказать, – возмутилась хозяйка.

– Где ловить? И кого ловить?

– Ну, так заявить в милицию… разве не заявляли?

– Ну, ты смешная, Любка… а что она скажет… да и позор какой девке на весь район.

– Да как же это можно, попустительство такое, – не переставала сожалеть Люба. Она подошла к племяннице и, наклонившись, поцеловала ее в макушку. – Не плачь, детка, всё обойдется…

– Ага, обойдется… а живот откуда появился? – со злостью спросила Антонина. – Надо же так, испортил девчонку, надругался, да и еще и дите завелось…

– Ой, батюшки, так это от него, – Люба снова присела на стул.

– Ага, от него, знать бы кто это, я бы его без милиции в бараний рог скрутила. Да хоть бы сказала сразу, а то молчала, пока я живот не увидела. Эх, время упустили… ездили мы в город, да уж не берутся…

– Чего не берутся? – не поняла Люба.

– Ой, Любка, ты как с печки свалилась… не берутся избавить от такого «подарочка». Вот и прячу ее, чтобы люди не прознали. У Светки, моей племянницы, жила в городе, да у них там свои дела, тесно стало им. Ну, вот и приехала к тебе, тут далече от нас, никто не знает. А всем сказала, что работать после школы уехала.

– Ну, пусть, конечно, живет. А ребеночек родится… так пусть и с ребеночком живет, мы только рады будем.

– Ну да, еще не хватало, от насильника ребеночек… пусть уж рожает, а там видно будет.

– А как же? Ты так и будешь скрывать, что у Анюты дитё? – удивилась Люба.

– А что я должна всем рассказать? Да, мы скрываем от всех… средняя моя замуж собралась, семья хорошая… зачем такую новость им? Да и сама Анька парня из армии ждет. А там тоже родители строгие, работящие, такого парня зачем терять… В общем, Люба, приюти дочку мою, огради от позора.

– Да какой позор? Пострадала девчонка…

– Не понять тебе, Люба, уж извини, не знаешь ты, как детей растить, у меня их трое, каждую пристроить надо. А бандита того я бы и сама наказала, да не найти его. Так зачем же совсем уж жизнь ей портить?

– Анечка, ты скажи, какой он хоть, может, ты его знаешь? – спросила Люба.

– Нет, тетя Люба, не знаю. Если бы кто из наших ребят, то, наверное, поняла бы… а тут, кажется совсем чужой… и какой-то взрослый уж…

– Старый что ли?

– Не знаю, – Аня снова заплакала, – я не видела его лица.

– Ну, все, хватит, вредно слезы-то лить. Оставайся, вечером Алексей приедет, расскажу все, он поймет. А ты, Тоня, езжай домой и не переживай за дочку, мы не обидим. И ни одна душа не узнает, что с ней случилось.

Антонина с облегчением вздохнула. – Спасибо, знала, что поможешь. Да и рожать ей в городе придется, от вас до города рукой подать. Вот деньги, у вас же теперь лишний рот…

Люба замахала руками: – Да ты что, не возьму, не объест, не чужие мы.

***

Алексей в этот день даже с работы отпросился. Как раз первые снежинки полетели. Сначала несмело, как бы прокрадываясь, а потом снег пошел все сильнее и сильнее.

Он суетливо ходил по двору. То калитку прикроет, то снег начинает сметать, то в дом вернется.

Все эти месяцы они с Любой пытались уговорить Аню оставить ребенка.

– Расскажи ты своему парню, напиши все, или потом расскажи, как из армии вернется. Если добрый человек, то все поймет, а если не поймет…

– Не поймет он, да и кто поверит, – противилась Анюта, – нет, не уговаривайте… я, как вспомню, когда он на меня напал, так все внутри дрожит, да еще пригрозил потом: «Скажешь кому, прощайся с жизнью». Они у меня до сих пор эти слова…

– А голос какой?

– Да разве я знаю, какой голос… тихо так сказал, как-то грубо, как будто с хрипотцой голос.

– Ой, батюшки, – вздыхала Люба. Потом снова начала уговаривать племянницу, а та в слезы. И Алексей с Любой отступили, чего девчонку мучить и так страху натерпелась.

Рожать Аня поехала вместе с Любой, а там, в городе, уже поджидала их Антонина. Присев в коридоре на кушетку, Люба сказала ей: – Ну, вот что, Тоня, раз вы дали с Аней согласие на этого ребенка (мальчик или девочка, все равно наш будет с Алексеем), то я тебе так скажу: дитё мы забираем. И чтобы никаких там «приехать и посмотреть», как растет, как живет, никаких проверок и упреков.

– Да какие упреки… сама видишь, как Аньке его растить… от насильника-то…пусть девка жизнь свою устраивает. А я только спасибо вам с Алексеем могу сказать… я ведь поначалу и не думала об этом, да и возраст у вас… какие дети.

– Ну, вот и договорились, – сказала Люба. – Значит, оформляем документы.

***

Узнав, что родился мальчик, Алексей, оглушенный новостью, прошептал: – Первенец…

Он осторожно, даже с опаской, принял из рук Любы новорожденного, стараясь не дышать. – Слышь, Люба, надо было усы-то мне сбрить, а то испугается малец… вот дурак-то я, не сообразил.

– Ага, думаешь, до усов ему, кормить надо малыша… спасибо, Люсе Лободиной, она же недавно родила, согласилась и нашего кормить.

– Слушай, мать, а как назовем-то? – хватился Алексей.

– Надо решать, предлагай, как сына назовем.

– А может Петр? Петя, Петруша, Петька…

– Петр Алексеевич Останин, – сказала Люба, – ой, как хорошо-то… значит, Петенька.

***

Супруги Останины, непривычные к таким крохам, постигали родительские азы. Алексей трепетно брал своими большими ручищами малыша, превращаясь в одно мгновение в заботливого папку. Часами они могли сидеть у люльки, любуясь мальчиком.

«Надо же, Останины дитем обзавелись на старости лет», – шептали особо острые на язык. «Ну и молодцы, – говорили другие, – и вовсе они не старые, им и пятидесяти нет. Алексей Игнатьевич так вообще здоровый мужик, у него силушки не занимать… справятся».

Про Анюту, которая жила у них, никто уже и не вспоминал. А сама Анюта устроилась на работу в городе. Парня своего дождалась, встречалась с ним, но не сложилось, поэтому замуж вышла за другого. Родили двоих детей, и через семь лет развелись.

***

Люба и Алексей, радуясь, как растет сын, постепенно пытались рассказать о правде рождения. Не всё, конечно, рассказать. Но то, что они его усыновили, Петя узнал, когда был подростком. Да он и сам слышал от деревенских, только не верил. А тут родители давно уже разговор издалека начинали и, наконец, пересилив себя, признались.

Петя запустил руку в темные вихры, посмотрел на родителей, пытаясь понять, о чем вообще речь. А потом вдруг выдал: – Да ну вас, не верю я. И вообще я на вас похож, вы мои родители.

Люба с Алексеем так и сели, словно приземлил кто. Переглянулись. И вдруг с удивлением, заметили, что их Петька, и в самом деле, похож на них. Как это может быть – сами не знали. Не так чтобы сильно похож: темные волосы, как у Алексея, и такой же рослый будет. А глаза – карие глаза, как у Любы. А самое интересное – все повадки Алексея перенял, словно копирует его.

С того времени оба успокоились, хотя позднее Петька все же осознал, что он усыновленный. Но даже думать об этом не хотел. Когда уходил в армию отца впервые назвал «батей». Звучало это уже как-то по-взрослому.

***

Через два года Люба с Алексеем встретили сына, и допоздна сидели за столом втроем, смотрели на него, как на самое драгоценное, что у них есть в жизни.

– Постарели мы, Петька, – с сожалением, сказал Алексей, – но это ничего, успели тебя вырастить, ты теперь невесту ищи, женись, может, внуков увидим.

– Да что ты, батя, конечно, увидишь, какие еще годы.

Люба вздохнула, вспомнив, что Антонина видела Петю еще до армии, и то издали, потому как Люба просила не смущать парня, и весь секрет ему не рассказала. Усыновлен, да и все. А теперь уже нет Антонины, схоронили недавно. А Анюта второй раз замуж вышла, трое у нее деток теперь.

Алексей разглядывал лицо сына, каждая черточка которого была родной. Он еще летом заметил среди рыбаков мужика лет пятидесяти, лицо которого запомнилось. Сначала думал, где-то видел, долго вспоминал… потом вспомнил, и его как будто молнией шарахнуло: с Петькой они похожи.

Алексей тогда домой примчался и альбом достал, давай фотографии сына рассматривать: похожи, как будто родственники.

А потом снова того мужика встретил. Неприятным он ему показался, голос с хрипотцой… Приехав домой, поделимся своими сомнениями с Любой. – Вот когда Петька рядом с нами, кажется, на нас похож. А когда увидел этого рыбака – ну вот одно лицо. Ну, почти одно лицо, только немолодое уже.

– Думаешь, это тот насильник и есть?

– А кто его знает? Теперь не проверишь, – сказал Алексей. – Если бы знал, я бы его… – он сжал кулаки.

– Забудь, Леша, главное, чтобы он сына не встретил нигде.

Вот такой разговор был у Алексея с женой еще летом.

– Батя, а на рыбалку поедем? – спросил Петька.

– Погоди, сын, лед покрепче станет и поедем на водохранилище, – пообещал Алексей, потому как был заядлый рыбак. И за эти два года скучал, что нет ему компании, он ведь Петьку приучил с малых лет.

Через неделю Алексей уехал на рыбалку один, жалко было Петьку будить, он так крепко спал.

– Ну, раз «на разведку», то съезди один, пусть Петя поспит, поздно вчера пришел, задружил, наверное, – шепнула Люба.

– Пусть спит, я быстро, посмотрю, как там, есть ли рыбаки, а то может рано еще.

Он приехал, когда только рассвело. Перед ним раскинулась ровная, белоснежная поверхность водохранилища. Где-то вдалеке торчали две фигуры, словно приклеенных ко льду рыбаков.

– Сидят, голубчики, – улыбнулся Алексей.

А с левой стороны еще один рыбак обосновался, как раз ближе к Алексею. – Зря там уселся, – подумал он, – опасное место, лед еще слабоват.

И едва достал рыбацкие принадлежности, как послышался треск, и он увидел, как рыбак барахтается в воде.

– Держись, – крикнул Алексей, снимая с себя шарф, который заставила надеть Люба.

Он подполз, на сколько возможно, и уже хотел кинуть шарф, но узнал в рыбаке того мужика, на которого похож их с Любой сын. И теперь он видел явное сходство, которое бросалось в глаза.

– Ну, бросай, – крикнул мужчина.

– А ведь это ты тогда надругался, снасильничал девчонку… помнишь? – Алексей сам не ожидал, что выкрикнет эти, казалось бы, неуместные в этот момент слова.

Лицо мужчины словно перекосило, он с испугом смотрел на Алексея.

– Ну, вспомнил? В марте одна тысяча девятьсот семидесятого года… в райцентре Онуфриево в сараюшку девчонку заволок…

– Спаси, прошу тебя…

– Я спрашиваю: вспомнил?

Мужчина кивнул. – Спаси меня, потону ведь…

– Значит, вспомнил. – Алексей кинул другой конец шарфа и вытащил человека.

Трясясь от холода, мужик поплелся к берегу, где стояла его машина. Потом обернулся и сказал: – А не докажешь… откуда тебе знать…

– Всевидящее око, – сказал Алексей. – Ты вот что, лучше не появляйся в наших местах. Если рыбачить, то уезжай, куда подальше. Слышишь, чего говорю?

– Слышу, я и сам не рад, что приехал сюда…

Алексей вернулся к своей лунке, но рыбалка уже не шла на ум. Даже сосредоточиться не мог. «Надо же, – думал он, – вот это чутье у меня, распознал я его. И ведь по годам лет пятьдесят ему сейчас, а тогда, значит, лет тридцать было, а он девчонку…эх, не стал я брать грех на душу».

Алексей собрал снасти и пошел к своему Москвичу. Немного отъехал – навстречу Петька на мотоцикле.

–Ты сдурел что ли? – Алексей Игнатьевич, выйдя из машины, побежал к сыну. – Зимой, на мотоцикле! Это мать, наверное, не видела, она бы тебя не отпустила.

– Да какая зима? Морозец легкий, – Петька улыбался. – А ты чего обратно?

– Да решил вернуться, скучно одному. В следующий раз вместе поедем.

– Ну, гляди, а то бы остались.

– Нет, лед еще непрочный, давай подождем.

Они присели на поваленный ствол дерева, глядя в поблескивающую ледяную даль.

– Слышь, Петька, ты бы женился что ли…

– А чего за спешка?

– Да с внуками хочется понянчиться, тебя вырастили, еще бы внучат…

– Будут внучата, батя, будут. – Он хлопнул отца по плечу. – Ну, поехали, раз сегодня без рыбалки. Там мамка пироги затеяла.

– А с чем? с капустой или с картошкой?

– А не знаю… вроде с капустой.

– Это хорошо, я с капустой люблю.

– Я тоже, – сказал Петька. Они переглянулись, улыбаясь.

– Ну, что, поехали, сын, – Алексей поднялся. – Давай закутывайся лучше, еще не хватало простудиться. И не гони, а то мороз все же.

Он тронулся, не спеша, с места, а Петька за ним, гордо поглядывая на отцовскую машину и уверенно следуя за отцом.

Яблоки в чужом саду

На сеновале было тепло и пахло скошенной травой, хоть и подсохшей, но еще обволакивающей все пространство деревянного сарая ароматом разнотравья. Лида, потупив взгляд, поправила платье.

– Идти мне надо, Миша, – прошептала она, – отец хоть и в ночную, а все равно… вдруг мама узнает.

– А ты не бойся, ты теперь моя невеста, я еще в школе знал, что поженимся.

Лида, стыдливая и счастливая, прятала улыбку в уголках губ – другого мужа, кроме Михаила, она себе и не представляла. И то, что сегодня случилось, еще больше их с Михаилом сблизило.

***

– Как же так, подружка моя, как же ты допустила? – строго нахмурив брови, допытывалась Марина.

– Ну, ладно, Мариш, ты смотришь на меня строже моей матери.

– Так вот и смотрю, что доверилась ты. А вдруг ничего у вас не выйдет?

– Все уже вышло! – Лида схватила Марину за плечи, пытаясь закружить. – Женимся мы! Представляешь?! И брось ты хмуриться, угостись лучше яблочком. – Лида достала из сумки румяное яблоко, сорванное утром, – одно дала Маринке, другое, с хрустом, надкусила сама.

Марина без всякого энтузиазма откусила кусочек, а сама никак не могла смириться с мыслью, что Мишка все же выбрал Лиду. Явного соперничества между, девятнадцатилетними девчонками, никогда не было. Мишка как-то сразу Лиду выбрал, а Марина для него всегда оставалась просто подругой Лиды.

– Тьфу, какое горькое! – Маринка швырнула яблоко в заросли крапивы у забора.

– Да ты, что, Мариш, у нас самые вкусные яблоки, – ты же вчера еще захрумала несколько штук, да еще хвалила.

– Вчера хвалила, сегодня невзлюбила, – со злостью сказала Марина, а про себя подумала: «Это мы еще посмотрим, кто, на ком женится».

Как подменили Маринку, ни о чем думать не могла, кроме как о Мишке. План у нее созрел быстро. И план-то был нехитрый, но, оказалось, помог темным замыслам подружки.

Работал на участке у Маринкиного отца Генка – двадцатидвухлетний парень, считавший себя, что и работает лучше и зарплату заслуживает больше.

– Сделай, Геночка дело, бригадиром станешь! А я уж папку уговорю, найду, что сказать, я у него любимица.

– Не поставит, молодой я еще.

– А молодым у нас везде дорога, не упускай такой случай, будешь везучий! – Хитро поглядывая на Генку, уговаривала Марина.

– Что за дело-то?

Девушка, как могла, доходчиво, объяснила, что делать: – Лиде сказать, что на берегу ее Мишка ждет. А потом следом пойти да обнять ее покрепче. А уж остальное – мое дело.

Генка рукой махнул, отказываться начал: – Сами разбирайтесь.

– Ну, тогда не видать тебе бригадирства, а так у тебя карьера замаячит.

Генка коснулся рукой пересохших губ – хотелось пить от волнения. И бригадиром тоже хотелось стать.

***

Лида удивилась, что утром не было такого уговора на речке встретиться, но Генке она поверила, и вечером спустилась к реке. В сумерках увидела мужской силуэт, сердце ёкнуло, но не так как раньше, предвещая радость, а как-то тревожно.

Генка, ничего не объясняя, приблизился к ней и молча, взяв за плечи, притянул к себе. Девушка не то, что оттолкнуть не могла, даже руки поднять невозможно.

– Дурной что ли? Отпусти, а то Мише скажу.

Но Генка, как клещ, впился ей в губы, сковав даже малейшие попытки высвободиться.

– Вот, видишь, Миша, а ты мне не верил, – глядя вниз, говорила Марина изумленному Михаилу.

Мишка, разъяренный от увиденного, кинулся вниз. Генка наконец отпустил Лиду, и тут же упал от Мишкиного удара.

– Не знал, что ты такая, не думал, что после меня по рукам пойдешь, – лицо Мишкино исказилось от злости.

– Миша, ты что, ты же сам меня сюда позвал, Генка же почти напал на меня.

– Если бы сказали, не поверил, а тут своими глазами видел, – Мишка со злости пнул камень и быстро пошел домой.

Лида бежала за ним, плача и уговаривая одуматься. И всего-то надо было им остыть и хорошенько подумать, но Мишка так быстро шагал, размахивая руками, что Лида почти бежала за ним, уже отчаявшись достучаться до его обманутого сердца.

С Лидой Михаил встречаться перестал. Но и Маринку игнорировал.

– Говорила я тебе, чтобы не торопилась ты с ним на сеновале оставаться, – стараясь быть участливой, приговаривала Марина.

– Генка все проклятый, это он все подстроил, и зачем только ему это надо…

– Ну, может, нравишься ты ему, не один же на свете Мишка, есть и другие парни.

Лида презрительно сморщилась, перекинула на плечо русую косу и стала с волнением ее расплетать, сама не понимая, зачем это делает.

***

Томные Маринкины взгляды Михаил игнорировал, он все еще был зол на Лиду, разочарование терзало ему душу. Иногда, правда, хотелось кому-то излить свою боль, и почему-то рядом оказывалась Марина. Он уже начал задумываться: «А может быть Марина, не сводящая с него взгляда, и будет верной женой»? А потом отмахивался от этой мысли, хотя пару раз и проводил ее домой.

Маринка, отчаявшись добиться внимания от Мишки, который, казалось бы, теперь свободный, услышала от местной бабули о привороте. Да и раньше она знала, что прибегали к этому запретному действию, когда парня или мужа хотелось к себе «привязать».

Это было последнее, на что она так надеялась. И надежды ее оправдались: Мишка стал все больше времени с ней проводить. В любви не признавался, но сжимал в объятиях крепко, словно забыться хотел.

– Погоди, Мишенька, – ласково шепнула Маринка, убрав его руку, и застегивая блузку, – не спеши. Вся я твоя, но только после свадьбы. Если уж верной быть, то с самого начала.

Не ожидал Мишка, что откажет она ему, ведь сама за ним бегала; удивился, что про свадьбу упомянула, а он ведь на ней жениться не собирался. А тут вдруг задумался: «Честь бережет, значит, верной женой будет».

***

Свадьбу играли глубокой осенью. Лида весь месяц ревела от обиды, с Мишкой пыталась поговорить, да только он как отрешенный от всего ходил, другой стал Мишка. В день свадьбы достала Лида сохранившиеся последние яблоки и пошла на другую улицу, где гуляли и поздравляли молодых.

Марина сразу насторожилась, увидев бывшую подругу: «Как бы чего не вышло», – подумала она и взяла Михаила за руку. На свадьбу-то подружку она не пригласила.

– Поздравить тебя пришла, – подойдя вплотную к столу, сказала Лида, словно не замечая жениха, – ты же подруга мне, всегда была подругой. Помнишь, как зимой чуть в степи с тобой не заблудились и буран начался, – мы тогда, обняв друг друга, согреться хотели. А потом нас сосед дядя Коля подобрал. И уроки мы вместе учили, и на речку бегали, помнишь, как тебе ногу свело, а я кинулась к тебе, хоть и плавать еще не умела.

Лида заметила, что гости притихли и пытаются вслушаться в ее слова.

– Вот, держи, – протянула Лида пакет с яблоками, – это из нашего сада, они у нас всегда сладкие.

Маринке ничего не оставалось делать, как приподняться и принять подарок, пусть даже такой странный. Но видно руки задрожали или неловко взяла: пакет бумажный выскользнул из рук и яблоки полетели на пол. Гости кинулись собирать. Михаил вздрогнул, как будто очнулся от чего-то, хотел встать, но невеста схватила его за руку, заглянула в глаза: – Всё хорошо, это пройдет, ты же со мной. – И он, как послушный ребенок, остался сидеть на месте.

– Марин, это Лида что ли? – подойдя к сестре, спросил старший брат Иван, приехавший из города на свадьбу младшей сестры. – Столько лет ее не видел, какая красивая она… А почему не осталась?

– Потом, Ваня, потом, – сбивчиво сказала Маринка, – некогда ей, вот и не осталась.

Мишка тем временем налил себе стопочку покрепче и одним махом опорожнил ее. А на другом конце стола сидел пьяный Генка и пытался доказать соседям по столу, какой он хороший бригадир.

Лида торопливо шла домой, почему-то не было слез. Может, быть уже все выплакала, – «вот бы хорошо не плакать больше», – подумала она, – «вот бы забыть и его и ее. Навсегда забыть».