Лучше не верить

Вместе с посланием Гордей Касьянович вложил в конверт переписанное от руки стихотворение без имени сочинителя и попросил Глафиру высказать мнение. Дескать, нашел его в одном сборнике, автор – давний знакомый, которого уже нет на свете. Глафира с волнением развернула надушенный листок и прочла:

Вечернею порой цветок в саду зацвел,Чей запах был и прян, и нежен, и силен.Будь счастлив тот, чей путь его привелТуда, где стал он тем цветком пленен.Ты – тот цветок! Все ароматы дняВ тебе переплелись и, душу согревая,Навек утешили усталого меня —Отрады я иной уже не знаю.За счастья час, за радости мгновеньеТебя благодарю, о ангел мой, и Провиденье!

Глафира замерла над листком, над изящным кружевным почерком. Какие стихи! Никогда ранее не читывала она таких дивных строк! Как тонко смог автор в коротком произведении передать столь многое, что волнует его душу! Он, без сомнения, талантлив. Как жаль, что безвременно почил…

Глафира прочитала стихотворение еще несколько раз. Потом дрожащими пальцами нацарапала графу ответ, вздыхая и путаясь в словах. Письмо получилось слезливо-восхищенное, словно от какой-нибудь гимназистки. Из-за обилия клякс и исправлений его пришлось перебелить два раза. Но что поделать, коли стихи и вправду произвели такое сильное впечатление? В послании Глафира вопрошала Гордея, нельзя ли узнать имя автора? И нет ли еще стихов в том старинном и счастливо обретенном сборнике?

Лишь через день, когда Глафира уже извелась от беспокойства и выучила стихотворение наизусть, прибыл ответ от графа, в котором он в пространных выражениях просил прощения за нелепую мистификацию, причиною коей были лишь непреодолимая скромность и ранимость натуры.

Сердечный друг мой, любезная Глафира Андреевна!

Пред вами как на духу вынужден я признаться: стихи сии написал не кто иной, как ваш покорный слуга. Написал под впечатлением от встречи с вами, после которой мысли мои и перо летели как на крыльях, а слова сами лились на бумагу. Вы первая, кому решился я показать свое творение, и единственная, кому я его посвятил. О, как же благодарен я вам за столь лестные слова, коих мой скромный дар, разумеется, не заслуживает! Строки вашего послания перечитывал я множество раз. Они согрели мою израненную душу и подарили невыразимо прекрасные минуты. Низкий поклон вам, милый друг, за тепло и сердечность! Если бы вы только знали, сколь много они для меня значат…

Засим остаюсь вечно ваш,

раскаивающийся грешник

Гордей Белянов

Июня 10-го дня 1840 года

Глафира вскочила и закружилась по комнате, держа перед собой письмо и вальсируя с ним, точно с кавалером. Неужели это происходит наяву? Невероятно! Гордей написал стихотворение в ее честь! Разве можно мечтать о большем счастии? Глафире захотелось немедленно рассказать обо всем батюшке, но нет: это всего лишь глупая кичливость, которая может все испортить. Пока молодой граф не помирится с Андреем Михайловичем, все должно остаться в секрете. Гордей не для того прислал ей свое творение, чтобы она хвасталась направо и налево. Гордыня и тщеславие не к лицу воспитанной барышне. Но Глафиру так и распирало от чувств, и за ужином, когда папенька уже вернулся из усадьбы, ей стоило огромного труда вести себя как ни в чем не бывало. Слава богу, Андрей Михайлович, утомленный предпраздничными хлопотами, за столом клевал носом и Глафириной ажитации не заметил.

* * *

До именин Касьяна Петровича Глафира и Гордей виделись еще дважды, не могли наговориться, и с каждым разом расставаться становилось все труднее. Гордей почти перестал робеть и, хотя все еще не решался читать свои стихи вслух, теперь частенько присылал их вместе с письмами. Они восхищали Глафиру, но самым любимым все же было первое, в котором Гордей сравнивал ее с цветком. Кто-то скажет, что сие неоригинально, но Глафире такое уподобление весьма льстило, и образ графа не оставлял ее мыслей.

Меж тем Гордей не раз намекал, что Глафиру ждет сюрприз в день праздника, и она, предвкушая что-то неизвестное и приятное, улетала мечтами далеко-далеко. Сколько ни упрашивала она графа приоткрыть завесу тайны, тот с лукавым видом отнекивался, оставляя ее теряться в догадках.

И вот наступил день именин Касьяна Петровича. Званы Глафира с батюшкой были к трем, но Андрей Михайлович спозаранку отбыл в имение Беляновых: требовалось завершить последние приготовления к торжеству. Глафира, вздыхая, отворила дверцы платяного шкафа, еще матушкиного, изрядно побитого переездом. Все три летних платья висели унылыми привидениями. Ни одно нельзя было назвать подходящим. В конце концов она принялась гладить белое с рюшами – самое приличное. Однако нос тяжелого утюга, зацепившись за оборку, обнаружил, что ленты по подолу совсем истрепались и платью требуется срочный ремонт.

Глафира кинулась к шкатулке с рукоделием, где хранились обрывки лент, нитки, иголки и остатки кружева. Последнего оказалось ничтожно мало, и на подол не хватило бы точно. Что же делать? Отпороть несносные лохмотья вовсе? Сказано – сделано. Размышляя, чем же заменить предательские оборки, Глафира аккуратно срезала размахрившийся атлас, порылась в шкатулке и достала чудом сохранившийся рулончик лент оттенка gris de perle[12] – матушкиного любимого. Белое платье с серой каймой – не так уж и нарядно, больше подошел бы лавандовый, палевый или на худой конец прюнелевый[13], но, как говорится, c’est la vie[14].

С замиранием сердца Глафира тщательно проинспектировала отделку ворота, лифа и рукавов: она тоже дышала на ладан. Значит, и ее долой! Отпарывая оборки, она чуть не плакала: вот раззява! Еще немного, и явилась бы на праздник нищенкой! Стыда потом не оберешься! А что Гордей подумает? Господи…

Постойте-ка! Отпороть-то отпорола, но хватит ли теперь ленты? Прикинув так и эдак, Глафира издала возглас облегчения и вытерла подступившие слезы. Моток был длинен – видимо, матушка покупала с запасом. Отпоров все истлевшее, Глафира взглянула на часы: оставалось надеяться, что она успеет закончить работу до начала праздника. А ведь еще надобны прическа и прочий антураж! Вознеся благодарность покойной матушке за уроки шитья и чувствуя себя совершеннейшей Золушкой, Глафира спешно принялась приметывать ленту к платью. Поначалу та не слушалась, крутилась восьмеркой и все норовила выскользнуть из рук. Но потом дело пошло. К полудню все было готово. Глафира придирчиво оглядела работу и вздохнула. Не в Париже шито, но выбор невелик. Она отгладила платье, определила его на вешалку и, вытерев пот со лба, занялась прической.

Однако пришлось прерваться: прибыл Никодим.

– Вот, барышня, это вам посылка от его сиятельства! – Отдуваясь, он вытащил из повозки большую коробку, перевязанную лиловой атласной лентой, и поднес к крыльцу. – Велено передать в собственные руки.

– Что это, Никодим?

– Нам того знать не положено, – отводя глаза, слуга взобрался на козлы и, поклонившись, уехал, оставив Глафиру в недоумении.

Коробка оказалась довольно увесистой, с эмблемой магазина одежды Madame Trumeau, где заказывали наряды модные дамы из города. Глафира отнесла посылку в свою комнату, положила на козетку и развязала ленту. Внутри зашуршала надушенная цветочным одеколоном белая папиросная бумага. Развернув все три слоя, Глафира ахнула: в коробке, аккуратнейшим образом сложенное, лежало чудесное платье!

Тончайший кремовый муслин, французское кружево ручной работы, пышная многоярусная юбка. Ворот и короткие рукава расшиты шелковыми розочками цвета перванш[15], а на лифе, прямо в центре открытого ворота, – роза побольше и потемнее, из бархата. Невероятная красота!

Под платьем обнаружились шелковая синяя шаль и перчатки. А на самом дне – визитная карточка Гордея и знакомый почерк на обороте:

Дражайшая Глафира Андреевна!

Умоляю, примите сей скромный дар и сияйте сегодня пуще солнца и других небесных светил, кои меркнут пред вашей красотой.

Искренне ваш,

Г. Б.

Боже мой, как мило! Глафира с ликованием всплеснула руками, а потом кинулась примерять платье. Пришлось повозиться с крючками и завязками, но оно село впору, словно шили на заказ. В зеркале стояла незнакомая испуганная барышня. Ах, ну почему она не такой авантажной внешности, как, к примеру, юная вдовица купца Протопопова или дочка галантерейщика Брынцева, о которых вздыхают все завидные кавалеры в округе? А Гордей в записке всего лишь хотел быть любезным, когда упомянул о Глафириной красоте. Девушке стало так обидно, что захотелось порвать прекрасное платье в клочки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Хорошим мальчиком на побегушках (фр.). Здесь и далее прим. ред.

2

Это забавно! (фр.)

3

Боже мой! (фр.)

4

Какой ужас! (фр.)

5

Вот и прекрасно! (фр.)

6

К черту все это! (нем.)

7

Строить куры́ (от фр. faire la cour – оказывать знаки внимания) – ухаживать, флиртовать или заигрывать.

8

Подарок (фр.).

9

Револьтировать (от фр. révolter) – возмущать, вызывать негодование, бунтовать или восставать против чего-либо.

10

Досадное недоразумение (фр.).

11

Именно так! (лат.)

12

Серого жемчуга (фр.).

13

Палевый (от фр. paille – солома) – бледно-желтый цвет с белесым, кремовым или розоватым оттенком, напоминающий цвет соломы. Прюнелевый – оттенок, близкий к цвету спелых ягод тутовника (шелковицы) или темному красновато-черному, как у чернослива.

14

Такова жизнь (фр.).

15

Перванш (от фр. pervenche – барвинок) – один из оттенков голубого цвета, серовато-голубой, бледно-голубой с сиреневым оттенком.