Полная версия:
Лучше не верить
Виктория Шмелева
Лучше не верить
Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Шмелева В., 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
* * *Часть вторая. Лучше не верить
Глава 15
Из дневника Глафиры Ступниковой
«Апрель 1840 года
Матушку свою Софью Мартыновну, урожденную Чертынцеву, я помню смутно: она скончалась, когда мне шел восьмой год. Что за недуг с нею приключился, мне неведомо. Слыхала я однажды, как старенькая няня Амвросиевна шепталась с горничной Парашей: дескать, барыня-то с тоски сердечной преставилась.
Маленькой я не очень разумела, что означали те слова, но потом, став постарше, из случайных разговоров и наблюдений постепенно составила свое мнение о случившемся. Однако здесь напоминаю себе, что, взявшись вести дневник, надобно же быть обстоятельной, а потому рассказывать подробно своему воображаемому и – уповаю! – добросердечному читателю обо всем по порядку.
Итак. Батюшка мой Андрей Михайлович Ступников был благородного происхождения, прекрасных манер и, прямо сказать, выдающейся внешности. У меня сохранился небольшой портрет его в юности. Особенно хороши темные горящие глаза, тонкие черты и горделивая осанка. Вылитый лорд Байрон! Сейчас, когда он сидит за ежевечернею чаркою, взираю я на его покрасневшую лысину, ищу и не нахожу уж в нем тех черт. Но тогда служил он корнетом в гвардейском полку и, если верить пересудам, разбил немало сердец.
Матушка моя, как сказывала Амвросиевна, влюбилась в него с первого взгляда, но соединению сердец помог странный случай. Андрей Михайлович происходил из обедневшего княжеского рода, любил карточную игру и постоянно был в долгах. После очередной проигранной партии в вист нашего корнета обвинили в краже крупной суммы денег, которые так и не нашлись. Корнету Ступникову грозило судебное разбирательство, но Софья Мартыновна – один бог знает, как ей это удалось! – уговорила матушку, зажиточную купчиху, выплатить нужную сумму. В благодарность за это Андрей Михайлович с Софьей Мартыновной обвенчался. Ему пришлось выйти в отставку, о чем, как мне кажется, он печалится по сию пору.
Имение Ступниковых вскоре разорилось и было продано за долги. Делами торговыми мой батюшка не загорелся и быстро промотал матушкино приданое, продолжая играть и кутить, несмотря на матушкины слезы. Матушка ревновала его страшно и однажды даже пыталась наложить на себя руки, когда узнала про какие-то папенькины амуры (коих, я полагаю, было немало), а вскорости слегла и преставилась. Доктора сказали: мозговая горячка.
Средств у нас стало совсем мало, и папенька поддался на уговоры одного дальнего знакомца, друг которого разыскивал управляющего для своего имения под названием Беляново. Но увы! Батюшка, как ни старался, не смог управиться с большим хозяйством и едва не допустил значительных растрат. Владелец имения, граф Касьян Петрович Белянов, пожалел папеньку и не выгнал совсем, а поселил в домике лесника. С тех пор мы и живем здесь в глуши. Батюшка скрывает ото всех свое происхождение (о нем знает только Касьян Петрович) и мне строго-настрого велел забыть. Говорит, так спокойнее. Я же полагаю, что неудач своих стыдится, а под личиной простого человека с простыми заботами иной раз живется легче. Господь ему в том судья».
* * *«Еще в те славные времена, когда семья наша жила на широкую ногу и матушкино наследство не было растрачено, меня обучали языкам: французскому и английскому. Помню, что трех лет от роду я уже занималась английской грамматикой: ко мне была приставлена гувернантка мисс Роуз – печальная и желчная особа. Французскому же меня учила матушка.
Ежедневные занятия языками сначала породили в моей голове полную путаницу, и я забавляла родителей и гостей ошибками в речах. Но вскоре штудии принесли плоды: иностранные языки образовали в моем уме стройную систему и начали доставлять удовольствие. А еще чуть позднее, уже после кончины дражайшей матушки, я, чтобы не забыть французского, стала интересоваться изданиями из домашней библиотеки и истово полюбила чтение. Ничто так не увлекало меня, как книги, – ни рукоделие, ни музицирование, ни прогулки.
Когда средств совсем не стало, отцу пришлось отослать мисс Роуз. Несмотря на всегдашнее сухое обращение, эта дама порывисто обняла меня на прощание и вручила на память свою любимую книгу – “Жизнь и приключения Робинзона Крузо” господина Дефо. Напутствием ее было найти свой счастливый остров посреди бурных волн судьбы. Папенька, узнав об этом, насмешливо покачал головой и заметил, что старые девы, полжизни проведшие в русской провинции и ничего, окромя нее, не повидавшие, уж наверняка разбираются в счастливых островах, – но книжку оставить позволил. Когда мне становится грустно, я часто перечитываю ее или гадаю по строчкам, и предсказания всегда сбываются.
Когда мы покидали город, чтобы переехать в усадьбу графа Белянова, многие вещи ушли с молотка, но я сберегла и припрятала в дорожный сундук “Робинзона”, несколько старых выпусков английского журнала “Зритель”, который, бывало, читывала покойная матушка, философский “Опыт о человеке” Поупа, а главное – моих любимиц: “Новую Элоизу” Руссо, “Страдания юного Вертера” Гёте, “Разбойников” Шиллера, пушкинские “Повести Белкина” и “Женитьбу Фигаро” Бомарше. Последняя – верное средство от меланхолии, которая зимними вечерами посещала меня в нашей глуши.
Любезный Касьян Петрович по доброте душевной позволил мне брать книги из своей библиотеки, но я, по правде сказать, робею, да и папенька не поощряет моих визитов в усадьбу. Посему перечитываю свой скромный запас изданий – многое уже почти выучила наизусть. Но не устаю восхищаться необычайной силою чувств героев: самоотверженный Вертер, ставший новым Робин Гудом разбойник Карл Моор, благородная Юлия д’Этанж и ее учитель Сен-Прё, находчивый Фигаро…
Ах, если бы суждено мне было испытать хоть малую толику того, что чувствовали и переживали эти прекрасные люди! Но увы! Наше захолустье сулит мне либо безотрадную участь мисс Роуз, либо брак по расчету с каким-нибудь противным, но зажиточным стариком вроде обрюзгшего помещика Ильпухина, любителя сладостей и утиной охоты. Этот господин приятельствует с папенькой, часто зазывает нас в гости, а завидев меня, делает такое лицо, будто я именинный торт, от которого так и хочется отщипнуть. Поскольку помещик все же не чужд правил приличия, больше всего покамест достается моим бледным щекам, кои после визита к Ильпухину горят непривычным румянцем.
Каждый вечер я молюсь, чтобы его величество случай вмешался и подарил мне встречу с прекрасным незнакомцем, как в “Метели” господина Пушкина. В ожидании этой встречи я как могу веду наше скромное хозяйство, гуляю в лесу и утешаюсь милыми сердцу потрепанными сочинениями. Многие уже утеряли былой лоск, но видятся мне старыми друзьями, коих в нашей глуши мне пока не удается завести».
* * *«Батюшка мой, хоть и отлучен от управления имением, частенько помогает графу: ездит с мелкими поручениями, пишет под диктовку письма (почерк у него отменный), переписывает ноты, покупает провизию на рынке и прочее. Вот и сегодня снарядили его в город – встречать молодого барина, сына графа, который прибывает из самого Петербурга. Говорят, он архитектор и обучался за границею.
Вчера вечером за рюмкой анисовой папенька разоткровенничался и поведал, что городские барышни к приезду наследника готовятся, как гвардейцы – к визиту императора. Чистят перышки, закупают ленты на чепцы, духи и пудры, чему батюшка сам был третьего дня свидетелем, когда забирал в галантерейной лавке заказ для графа.
Такая новость в нашем тихом уголке – воистину событие огромной величины! Ах, любопытно мне было бы хоть одним глазком поглядеть на молодого графа! Но нет, не нужно, ни к чему. Внутренний голос твердит: он наверняка повеса или зазнайка или и то и другое вместе. Вряд ли мне будет о чем беседовать со столичным прожигателем жизни. К тому же ходят слухи, что Гордей Касьянович привередлив и ищет особенную невесту – как написал покойный господин Пушкин, “а сама-то величава, выступает, будто пава”. Пишу и посмеиваюсь: забавным показалось вдруг последнее слово. Так и представила, как эта напыщенная пава спотыкается и цепляется каблуком за подол».
* * *Няня Амвросиевна всегда твердила Глафире:
– Ты, девонька, в рубашке родилась. Хоть и болела маленькой, и серьезно, и доктора уж отказывались, а все одно: завсегда выздоравливала. А почему? Потому как тебе Отец Небесный благоволит. Удачливая ты…
Когда совсем крошкой Глафира, играючи, наткнулась во дворе на ржавый бочарный обод, сильно рассекла лоб и долго металась в тяжелой лихорадке, уверены были все, что уж не выживет, но с Божьей помощью она победила заразу и пришла в себя. Лишь на лбу, возле пробора остался кривоватый шрам, словно птица провела острыми коготками. С годами он истончился, побелел, но до сих пор напоминал хозяйке о счастливом выздоровлении.
В самом деле, какие бы беды ни происходили, все всегда улаживалось. Даже когда после папенькиных растрат остались они без крова, и тут Господь управил, и оказались они в имении добрейшего графа Белянова. И пусть батюшка ворчит, что живут они в медвежьем углу, где приличному человеку и поговорить-то не с кем, Глафира уверена: еще неизвестно, как могла обернуться судьба, а здесь у них все же есть крыша над головой. А главное, папеньке не с кем играть в карты, и скромных средств, которые выделяет ему от щедрот граф Белянов, хватает на расходы. К тому же, хотя Андрей Михайлович и сетует, что на старости лет он, потомственный дворянин из старинного рода, служит у Касьяна Петровича un bon garçon de courses[1], у него почти нет времени прикладываться к бутылке.
Когда батюшка отправился встречать беляновского наследника, Глафира сварила уху и принялась за уборку. Вытрясла половики, смахнула пыль в горнице, полила фикус и хотела было взяться за стирку, но со стороны дороги послышался топот копыт.
Места здесь тихие, о лихих людях давно никто не слышал, однако все же лес кругом, а она одна в доме. Хоть и не первый раз, а на душе отчего-то стало неспокойно. Прислушиваясь к конскому ржанию, Глафира вытащила из сундука отцовское охотничье ружье и поставила за дверь в сенях. Мало ли кто пожаловал. Хорошего человека обижать не стоит, а ежели кто со злым умыслом, так и пугнуть не грех, тем более папенька хорошо обучил ее стрелковой премудрости.
На крыльце послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял высокий молодой человек в крылатке поверх дорожного костюма. Шляпу он держал в руке. Вся одежда, хоть и покрытая внушительным слоем пыли, была, сразу видать, от хорошего портного и пошита из дорогой ткани.
– Здравствуй, милая! – приветливо произнес гость, заметив Глафиру. – Позови-ка хозяина!
Дома Глафира ходила в простом холстинковом платье, а сейчас еще надела фартук, так что гость, видимо, принял ее за прислугу. C’est amusant![2] Глафире вдруг стало смешно. На голове-то после уборки и вовсе овин, а в зеркало при госте не взглянешь. Что ж, придется соответствовать образу!
– Хозяина дома нетути, уехали! – вспомнив «Барышню-крестьянку», Глафира решила немного покуражиться. – А вы, барин, чьих будете? Что-то я вас раньше тута не видала…
– Я, милая, сын графа Белянова, Гордей Касьянович, – гость достал носовой платок и обтер запыленное лицо. – А тебя как звать-величать?
У Глафиры замерло сердце: сам молодой граф?.. Но как же? Ведь папенька поехал его встречать. Неужели разминулись?
– Глафира, Глаша, – от волнения она не сразу сообразила, что стоило бы, наверное, придумать какое-то иное имя. – Давайте ваше платье-то почищу!
– И подай-ка мне умыться с дороги, Глашенька!
Приняв у гостя сюртук, плащ и шляпу и стараясь ничем себя не выдать, Глафира принесла тазик и кувшин с водой, полила молодому графу. Тот без стеснения расстегнул тонкую сорочку, с уханьем поплескался, умылся, обтер лицо. Глафира лишь смущенно отводила глаза, ощущая жар на щеках. Батюшка, когда болел тяжко этой зимою, а Глафира за ним ухаживала, все старался прикрыться и наотрез отказывался от помощи, если надобно было сменить белье или платье. Но гость, похоже, чувствовал себя свободно. Завершив омовение, он выпрямился, оглядел Глафиру, а потом, не иначе как в благодарность, звучно шлепнул ее по мягкому месту. Та от неожиданности вскрикнула:
– Вы что это, барин! Руки-то не распускайте, а то хозяину пожалуюсь!
Что делают в таких случаях крестьянские девки и горничные, Глафира не представляла.
– Кто же твой хозяин, милое дитя? – улыбнулся гость, медленно спуская закатанные рукава рубашки.
– Андрей Михалыч Ступников, помощник Касьяна Петровича. Он вас встречать поехал, я слыхала.
– Поехал, да не встретил, – подмигнул Гордей Касьянович. – Я вот сам на бричке добираюсь.
– Ой, как же енто? Что ж енто деется? – делано заохала Глафира. – Вот барин-то заругается!
– Какой барин? Твой или мой? – засмеялся гость.
– Да вестимо какой. Обои оне осерчают! – Глафира горестно махнула рукой. – Уж вы только хозяина маво не выдавайте, а то попадет ему от папеньки вашего.
– Я, положим, не выдам, а ты мне что? – Гордей продолжал улыбаться, но взгляд его сделался оценивающим.
– А я… я… – Глафира понятия не имела, что обещают в таких случаях господам служанки. – Я вас квасом угощу. И ухой свежей. Хочите?
– Если свежей, то не откажусь, – с довольным видом произнес граф, присаживаясь к столу.
– А где поклажа ваша? – подавая угощение, Глафира попыталась занять гостя беседой. – Гляжу, налегке вы. Неужто издалека без вещей прибыли?
– Ишь, заботливая! Поклажу я у знакомых в городе покамест оставил. – Граф с наслаждением глотнул ледяного кваса и принялся за похлебку. – Ох, хороша! Наваристая… Угодила, Глашенька! Так и быть, помилую твоего хозяина, не стану жаловаться… – Он снова подмигнул Глафире.
– Ой, правду говорите? Спасибо вам, Гордей Касьянович… господин граф…
Глафира подлила ему еще кваса и отошла к сундуку. Достала щетку и принялась чистить платье гостя, на всякий случай держась от него подальше и раздумывая, как быть. Признаться? Да поверит ли он теперь? Эх, заварила кашу!
– У вас тут пуговица отходит на рукаве. Я мигом пришью, не извольте беспокоиться! – Глафира открыла шкатулку с нитками.
– Спасибо, милая, за заботу и за угощение! – Гость доел уху, вытер губы и отодвинул тарелку. – А давно ль ты служишь у барина своего?
– Почитай лет пять, а то и поболе…
Она старалась отвечать коротко, чтобы не ляпнуть лишнего, но подмывало придумать новую шалость. То ли улыбка Гордея так действовала, то ли внимательный взгляд с хитрецой – поди разберись. Он напоминал Глафире принца из иллюстрированной книги сказок, что была у нее в детстве: высокий, широкоплечий, сильный. Как говорили деревенские бабы, справный. Лицо смугловатое, резко очерченное, и возле носа, над верхней губой небольшая родинка, словно сделанная из тафты. Узкие губы, большие карие глаза. Нос вроде бы прямой, но из-за горбинки в некоторых ракурсах кажется тяжелым и словно крючковатым, что, впрочем, молодого графа совсем не портит. Глафире даже показалось, что в его внешности есть что-то южное.
Темные волосы гостя были собраны в аккуратный хвост, и пахло от Гордея, несмотря на проделанный долгий путь, не конским потом и табаком, а хорошим одеколоном. Хотя что Глафира, провинциальная девица, забывшая, когда последний раз бывала в парфюмерной лавке, понимает в духах? Но запах приятный: смесь специй, кожи и чего-то еще, что никак не удавалось определить.
Положа руку на сердце, гость хорош собой. Пропорции лица нельзя назвать идеальными, но он красив – непривычно, не по-здешнему. Тут Глафира вспомнила: кто-то из усадьбы сказывал, будто покойная мать Гордея Белянова была родом из Италии.
– И что же хозяин твой, добрый али злой?
– А? – Глафира так глубоко погрузилась в мысли, что не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. – Что вы, совсем не злой! Он ко мне как к дочке родной относится, особливо с тех пор как…
Она замешкалась, что бы такое сказать пожалостливее. И на тебе – придумала на свою голову!
– С тех пор как дочка евойная в нашем озере утопла.
– Утопла? – лицо Гордея стало обеспокоенным. – Отчего же? Несчастный случай?
– Какое там! От любви безответной руки на себя наложила.
Глафира чувствовала, что ее заносит, но остановиться не могла. Уж очень ей нравились ее новая роль и внимание гостя. Для полноты картины она всхлипнула и рукавом утерла глаза – ни дать ни взять актриса в шекспировской драме.
– Mon dieu![3] – огорченно пробормотал граф. – Quelle horreur![4] В кого же она так влюбилась-то?
Глафира чуть было не ответила ему на французском, но тут пребольно уколола палец. Сунув его в рот, чтобы остановить кровь, она возблагодарила Всевышнего: еще секунда, и весь замысел раскрылся бы. К тому же надо было срочным порядком изобрести возлюбленного для дочки барина, то есть, по сути, для себя, а израненный палец давал ей некоторую фору. Однако то ли кураж прошел, то ли еще что, но мысли не шли.
– Так в кого же? – Глафира сделала паузу, словно припоминая. – А, так в пастуха нашего, Симеона! Вы не думайте, он тогда еще молодой был!
– В пастуха? – Гордей вытаращил глаза. – В крепостного?
– Ну да! Он тогда как раз вольную получил, – понимая, что ляпнула глупость, Глафира пыталась лавировать, вспоминая уроки логики мисс Роуз. – Не думайте, он хороший человек. И собою ладный, и добрый, и пастух выдающийся. Но не сложилось. Отказал он дочке барина маво. Вот она руки на себя-то и наложила.
– Отказал?! Дочке барина?..
– Угу, точно так! Сказал: не мила ты мне. Уйди с глаз моих! Вот она, значит, и того. Ну и все.
Боясь, что сейчас совсем запутается, Глафира умолкла. Молчал и ошарашенный гость, поглядывая на нее с недоверием. Перед внутренним взором Глафиры возникло укоризненное лицо пастуха Симеона – длинная седая борода, глубокие морщины на загорелом лице, беззубый рот, соломенная шляпа с проваленной тульей и рваными краями. Подходящий герой-любовник, ничего не скажешь! Она мысленно попросила прощения у старика и склонила голову над шитьем.
Наконец с пуговицей было покончено.
– Принимайте работу, барин! В заграницах ваших, небось, так-то не пришьют!
Глафира поднесла гостю сюртук, надеясь, что он не станет выпытывать подробности о пастухе и прочих участниках трагической истории. Сочинять больше ничего не хотелось. Молодой граф хорош собой и приятен, но лучше бы он поскорее ушел.
– Вот выручила, умница-рукодельница! – Гордей одобрительно щелкнул языком, но одеваться не торопился. – Давненько не видал такой аккуратной работы, благодарствую.
Глафира, стараясь не глядеть на графа, вернулась на свое место возле сундука.
– Постой, подойди-ка сюда!
Гость поманил ее пальцем, а потом, видя, что Глафира медлит, похлопал по бедру, словно подзывая собаку. Глафира удивилась, но подошла.
– Чего изволите, барин? – Роль служанки начала утомлять, но выйти из нее, не потеряв лица, не представлялось возможным.
– Вижу, ты девушка бойкая, сноровистая. Да и собою мила…
Щекам стало горячо, и Глафира потупилась, чтобы не выдать смущения.
– Глянулась ты мне, – продолжил граф. – Желаю с тобой увидеться. Наедине. Придешь, коли позову?
– Куда? – пробормотала Глафира.
А потом до нее дошло, что ее в первый же день, сразу после знакомства приглашают на тайное свидание. Так вроде бы не принято?
– А хоть к озеру! Далеко ли оно? – произнес Гордей. – Я что-то запамятовал. Давно в родных местах не бывал.
– Недалече, – нехотя ответила Глафира, не зная, радоваться ей или нет. – Отсель полверсты будет.
– C’est magnifique![5] Вечор на закате буду тебя ждать на берегу. Придешь?
Глафира вытаращилась на гостя, не зная, что ответить. Очень хотелось согласиться, но что-то подсказывало, что он зовет ее не просто на романтическую прогулку. К тому же его предложение адресовано горничной… Не может же Глафира вечно обманывать!
Тут на крыльце послышалась знакомая тяжелая поступь. Батюшка! Глафира устремилась к двери. А гость и ухом не повел: так и остался сидеть, вальяжно развалившись возле стола. Сюртук его лежал подле на стуле. Скрипнула дверь, что-то упало.
– Ай, да чтоб тебя! Verdammt noch mal![6] – в комнату ввалился Андрей Михайлович с ружьем наперевес.
При Глафире батюшка никогда не позволял себе сквернословить, а когда его совсем припекало, ругался по-немецки. Лицо его и воротник рубашки были влажны от пота, на щеках и на лбу краснели пятна. Сюртук был изрядно помят, а левая пола испачкана чем-то темным.
– Глафира! – воскликнул он. – Изволь объяснить, зачем ты оставила сей предмет в сенях?
Тут взгляд его наткнулся на молодого графа.
– А вы, милостивый государь, кто таков будете? Не имею чести знать.
Папенька повернулся к графу всем телом, и теперь дуло ружья было направлено прямо гостю в живот. Тот сначала испуганно вскочил, но потом разулыбался и слегка поклонился:
– Граф Гордей Касьянович Белянов, к вашим услугам. Заглянул в эту гостеприимную избушку по пути в имение. Мы тут с вашей горничной премило побеседовали. Она меня с дороги приветила, угостила…
– Граф, значит! Очень рад! Так это с вами мы, значит, разминулись, – сквозь зубы пробормотал папенька. – Избушка, стало быть… Горничная?! Матерь Пресвятая Богородица, дожили!
Лицо его налилось апоплексическим багровым цветом. Дышал он с присвистом, будто после быстрого бега.
– Папенька, не извольте сердиться! Я тотчас все объясню, – пискнула Глафира, повиснув у него на локте.
– Молчать! – осадил ее Андрей Михайлович. – А ну, вернись на место! С тобой я опосля побеседую.
Глафира повиновалась. Господи, что теперь будет?..
Гость тем временем одной рукой пытался завязать тесемки рубашки, а другой нашарил на стуле сюртук и прижал его к животу, словно защищаясь.
– Соблаговолите объяснить, господин граф, на каком основании вы величаете мой дом избушкой, а мою дочь – горничной? – Папенька испытующе воззрился на Гордея.
– Ах, mon dieu, я вовсе не то имел в виду! Избушка – просто фигура речи, – замялся гость, пытаясь попасть в рукав сюртука. – Что касается Глаши… Она сказывала, что вам как дочь и давно в услужении…
– Глаши?! Да что вы себе позволяете, любезный? – Батюшка выкатил глаза и вскинул ружье. – Как вы смеете?!
Гость побледнел и по-военному вытянулся во фрунт, испуганно глядя на хозяина «гостеприимной избушки».
– Да будет вам известно, милостивый государь, что вы находитесь в доме отставного гвардии корнета князя Андрея Михайловича Ступникова, потомка великого рода! А это, изволите ли видеть, моя родная дочь, княжна Глафира Андреевна Ступникова. – Батюшка перстом указал на притихшую в углу Глафиру. – Мой отец, князь Михаил Аполлонович Ступников, оборонял Россию-матушку от Наполеона, жизнь положил на благо Отечества, а вы вламываетесь в мой дом без приглашения, находитесь здесь в непотребном виде, компрометируете мою дочь, ведете себя супротив всяких приличий, а потом смеете оскорблять и высмеивать нашу семью лишь на том основании, что живем мы по-простому?!
– Но я… э-э-э-э… Я и понятия не имел… – заблеял гость, беспомощно оглядываясь на Глафиру и делая ей глазами какие-то непонятные знаки.
– Соблаговолите немедленно извиниться, сударь! – загремел Андрей Михайлович. – Иначе, клянусь богом, я сей же час вызову вас на дуэль и пристрелю, как щенка, будь вы хоть граф Белянов, хоть принц Конде!
– Господин Ступников, ваше сиятельство, примите мои искренние извинения! – Гордей прижал руки к груди, губы его дрожали. – Я невольно и по неведению нанес вам и вашей благородной дочери оскорбление, за что нижайше прошу меня простить! Поверьте, я глубоко раскаиваюсь в содеянном!
Глафире хотелось провалиться сквозь землю. Ей было так стыдно и так жалко бедного, ни в чем не повинного Гордея, что на глазах выступили слезы. Она кусала губы и со страхом ждала развязки. Батюшка в гневе не думал о последствиях, а теперь бог весть как поступит с ними Касьян Петрович, узнай он о глупом розыгрыше и этой безобразной сцене! Глафира не сомневалась, что молодой граф пожалуется отцу при первой же оказии.
– Извинения приняты, сударь! – Папенька опустил ружье, и гость осторожно выдохнул. – Касьян Петрович, должно быть, заждались вас. Не обессудьте, что разминулись в пути, но сейчас я вам не провожатый: тяжелый выдался денек. Ежели угодно, я кликну пастуха Симеона, чтобы сопроводил вас до усадьбы. Не ровен час, в лесу заплутаете.
