Рябиновый свет в сумерках Севера

— А ну назад! — выкрикнула она, и её голос, сорванный от холода, прозвучал неожиданно твердо.

— Ух ты, кусается! — ухмыльнулся разбойник, протягивая к ней грязную руку.

Марийка с силой ткнула горящим деревом ему прямо в лицо. Раздался шипящий звук, запах паленой шерсти и истошный вопль. Бандит отшатнулся, прижимая ладони к обожженным глазам. Второй замахнулся дубиной, но Марийка, действуя на чистом адреналине, плеснула в него остатками кипятка из котелка, который всё еще стоял у края углей.

— Ведьма! — взвыл тот, отпрыгивая.

Этой заминки хватило Ингвару. Он двигался с неестественной скоростью. Взмах — и рука с топором, занесенная над Марийкой, отлетела в сторону под ударом левой. Воевода развернулся, и его меч оставил в воздухе кровавый росчерк, который погас в холодном свете занимающегося утра.

Марийка, всё еще сжимая в дрожащих руках обугленную палку, смотрела, как Ингвар завершает свою жуткую жатву.

Последний из разбойников, увидев багровый ожог на ладони воина, в ужасе прохрипел:

— Помеченный... Ты помеченный!

Он попытался броситься наутек, но Ингвар настиг его в два прыжка. Тяжелый сапог с глухим ударом впечатал бандита в твердую, как камень, землю, и короткий взмах клинка оборвал его крик.

Наступила внезапная, оглушительная тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Вороного коня. Ингвар замер посреди побоища. Всадник повернулся к Марийке. Меч в его руке всё ещё дымился от горячей крови, а рябиновый узор на ладони медленно угасал, словно напитавшись этой яростью. В бледных лучах рассвета, пробивающихся сквозь изморозь ветвей, это выглядело пугающе и величественно.

— Собирайся, — бросил он, даже не глядя на тела, устилающие поляну. — Пора уходить.

Марийка откинула горелую палку и медленно поднялась. Её взгляд метался от дымящегося меча к руке воина. Метка на его коже теперь не горела яростным пламенем, а лишь едва заметно пульсировала, точно живое сердце.

— Ингвар... — начала она, но он не дал ей закончить.

Воевода подошел к ней вплотную, обдав запахом стали и холодного пота. Одним мощным движением он подхватил девушку, буквально закинув её в седло Вороного, а затем помогая себе лишь на мгновение обожжённой рукой, запрыгнул сам.

Вороной, почувствовал привычную уверенную хватку хозяина, нетерпеливо всхрапнул, готовый сорваться в галоп.

Глава 10. Эхо жаркого августа

Ближе к полудню Вороной остановился на передышку. Здесь, на еще зеленом лугу у реки, Стужа казалась лишь дурным сном, а воздух — обманчиво ласковым.

— Коню нужно попить, — глухо бросил Ингвар и легко соскочил на землю.

Вороной, почуяв близость воды, тут же потянулся к зеркальной глади. Тишину нарушило лишь мерное, успокаивающее лакание и фырканье зверя. Марийка поспешила спуститься следом, с наслаждением вдыхая запах живой воды и нескошенной травы — ароматы, которые хоть на мгновение вытеснили из памяти липкий ужас Стужи.

— Как твоя рука? — спросила она, не сводя глаз с Ингвара.

— Уже лучше.

— Дай посмотрю...

Марийка решительно шагнула к нему и осторожно коснулась его ладони. Метка под её пальцами пульсировала, живая и горячая. Ингвар не сопротивлялся, его дыхание оставалось ровным, но стоило ей склониться ниже, как Вороной резко вскинул голову, расплескивая воду.

В ту же секунду издалека донёсся тонкий, надрывный детский крик.

— Ингвар, ты слышал? Кажется... это ребёнок.

Марийка тревожно оглянулась. Из глубины ельника, спустя мгновение, крик повторился — на этот раз отчетливее.

— Вот же! Кажется, оттуда! — девушка указала на стену тёмных елей.

— Искра, у нас нет времени на детские игры, — сухо отрезал Ингвар.

— А если он там один? Он же замерзнет! — Марийка сделала несколько быстрых шагов к лесу.

— Стой! Это может быть ловушкой!

Но из чащи снова донесся вопль — слабый, переходящий в хрип. Марийка, не слушая предостережений, бросилась вперед. Ингвар выругался сквозь зубы, поняв, что останавливать её бесполезно. Он в один прыжок оказался в седле и пришпорил Вороного.

— Прыгай, так быстрее будет!

Марийка послушно запрыгнула на ходу. Спустя пару мгновений они уже были в тени деревьев. Там, среди переплетенных корней, она увидела съёжившийся комок. Маленький мальчик лет шести забился в яму, отчаянно закрывая лицо грязными ладошками.

— Эй, малыш... — Марийка позвала тихо, но голос дрогнул.

— Вылазь, малый, — подал голос Ингвар. Это прозвучало по-солдатски резко и на редкость неуклюже, будто он пытался приручить дикого зверька, не зная, с какой стороны подойти.

Девушка соскользнула с коня и присела на корточки у края ямы. Оглянувшись на хмурого всадника, она ободряюще улыбнулась ребенку и придвинулась ближе.

— Мы тебя не обидим. Поможем найти дом, честно.

Мальчик медленно отнял руки от лица. На Марику уставились огромные глаза, в которых дрожали крупные, как горошины, слёзы.

— Правда? — прошептал он, шмыгнув носом.

— Да... Расскажешь, где твой дом? Ты ведь помнишь?

Мальчик приподнялся, цепляясь за корни деревьев.

— В деревне...

— Негусто, — сухо вставил Ингвар. Он даже не смотрел в сторону ребенка, полностью сосредоточившись на темной, затаившейся чащи леса.

— А в какой стороне эта деревня, знаешь? — Марийка мягко коснулась его плеча, стряхивая с одежки прилипшую хвою.

Мальчик лишь потерянно качнул головой. Тишина леса снова начала давить на плечи, и ребенок, не выдержав, всхлипнул:

— Хочу к маме!

Марийка подняла взгляд на Ингвара, ожидая его слова. Всадник замер, прикрыв глаза и едва заметно раздувая ноздри, будто прислушиваясь к самому воздуху.

— Я чую запах... — он помедлил, и на его лице промелькнула тень недоумения. — Дыма? Нет. Это запах печеных яблок. С корицей.

Девушка невольно нахмурилась, изо всех сил пытаясь уловить в лесном воздухе хоть крупицу этого домашнего, почти сказочного аромата. Но для неё лес пах лишь сыростью и хвоей.

— Едем на запах, — приказал Ингвар, возвращая лицу привычную суровость.

Марийка подхватила мальчишку, усаживая его впереди себя на широкую спину Вороного. Конь недовольно переступил с ноги на ногу, но под строгим взглядом хозяина смирился, и они медленно двинулись вглубь чащи на поиски ускользающего аромата яблок.

Вскоре еловый лес расступился. Деревня оказалась совсем близко, но выглядела она так, словно про Стужу здесь не слышали ни словом, ни духом. Герои замерли в изумлении: впереди, залитая золотистым, почти неестественно ярким солнцем, раскинулась долина. Здесь не было и следа изморози. Наоборот — в воздухе дрожало густое марево, пахло нагретой пылью, парным молоком и яблоками. В деревне вовсю шёл праздник. Мужчины в расшитых рубахах катили телеги, полные спелых плодов, девушки плели венки из полыни, а над избами плыл аромат свежего воска.

— Яблочный Спас... — прошептала Марийка, и её сердце защемило.

Здесь всё пахло родным селом, её прошлым — тем временем, когда мир ещё был тёплым и понятным. Ингвар же продолжал настороженно смотреть по сторонам. Всадник чуял в этом празднике не тепло, а липкую, подозрительную тишину, скрытую за общим весельем.

— Это твоя деревня? — спросила Марийка.

Мальчик кивнул:

— Да.

В это время дорогу прямо перед копытами Вороного перебежала девочка. Она была в ослепительно белой рубахе, а в её волосах, заплетённых в тугую косу, вилась бесконечно длинная алая лента. Девочка пронеслась бесшумно — её босые ноги не поднимали пыли и не издавали ни звука, словно она весила не больше сухой листвы. Красная лента тянулась за ней по земле, извиваясь, точно тонкая струйка крови на свежем холсте.

— Стой! — Ингвар резко натянул поводья.

Девочка оглянулась на мгновение и убежала. Её лицо было кукольно-правильным. Глаза ребёнка казались слишком светлыми, почти прозрачными — они не отражали палящего солнца.

— Что это такое? Этот Спас... — переспросил Ингвар, не убирая ладони с эфеса.

— Славянский праздник, — тихо ответила Марийка, жадно разглядывая расшитые наряды селян. — Время, когда яблоки становятся сладкими... Расслабься, Ингвар. Вернём мальчика и сразу в путь.

Марийка старалась говорить уверенно, хотя её собственное сердце частило. Она невольно зажмурилась на мгновение, пытаясь выудить из памяти образ тех, кого встретила на распутье. Скоморохи... Их пестрые кафтаны и звонкие бубенцы всё ещё стояли перед глазами, но стоило попытаться вспомнить, что именно она вложила в их протянутые ладони, как в голове разрасталась глухая, вязкая пустота.

Это было похоже на попытку поймать отражение в мутной воде: пальцы смыкались, но в руках оставался лишь холод. Она точно знала, что расплатилась чем-то бесценным, чем-то, что принадлежало только ей. Но сейчас, под пристальным взглядом Ингвара и в этой тишине деревни, её собственное прошлое казалось чужой, давно забытой сказкой.

— А где твой дом? — спросила девушка, стараясь, чтобы её голос не дрожал так же сильно, как руки ребёнка.

Мальчик молча указал в сторону опушки, где сквозь ветви уже пробивалось странное, слишком яркое для этого часа золото.

— Вон там мой дом!

Ингвар немного подшпорил коня, но не расслаблялся. Всадник чуял в этом внезапном «празднике» не живое тепло, а подозрительную, липкую атмосферу, какая бывает перед сильной грозой.

Чем ближе они подъезжали к избам, тем сильнее Марийку накрывало дежавю. Этот запах медовой пыли и печёных яблок... она уже чувствовала его когда-то. В тот самый день, когда её собственное прошлое рассыпалось в прах, превратившись из жаркого августа в ледяную пустыню.

Мать мальчика, увидев сына на руках у чужаков, едва не лишилась чувств. Она со слезами бросилась к Вороному, стаскивая ребёнка вниз, и принялась осыпать его лицо поцелуями, не обращая внимания на грязные щёки.

— Живой... Оборонили боги, живой! — причитала она.

Затем, не переставая благодарить, потянула спасителей к столу, накрытому прямо во дворе под раскидистой яблоней.

— Спасибо, что привезли сына обратно! Мы вчера к празднику готовились, ходили на луг за ягодой, а он и сбежал....У нас сегодня торжество. Вот и староста приказал каждой избе приготовить угощенье, так и сына некогда было искать.... Проходите, я вас угощу парным молоком да хлебом свежим.

— Нам пора в путь, — ответил Ингвар, не убирая руки с эфеса.

— Нельзя... — Марийка умоляюще посмотрела на него. В её глазах плескался древний, суеверный страх. — В наших краях отказ хозяйке на Спас — это к беде в дороге. Нам нужно всего десять минут, Ингвар. Пожалуйста. Посмотри, здесь же... здесь всё как тогда. До того, как пришёл иней.

Всадник сдался, хотя его инстинкты кричали об обратном. Они присели на край скамьи. Хозяйка выставила перед ними каравай и миску с густым тёмным мёдом. Марийка ела, зажмурившись от удовольствия, ловя кожей ласковое тепло, которого ей так не хватало в ледяных лесах. Ей хотелось остаться здесь навсегда, спрятаться за этим запахом воска и яблок от Стужи и Собирателей, просто слушать, как мирно гудят осы над падалицей.

Всё было слишком идеально. Это было похоже на попытку поймать отражение в мутной воде: пальцы смыкались, но в руках оставался лишь холод. Марийка точно знала, что за эти минуты покоя придётся расплачиваться чем-то бесценным.

Мальчик же, испив кваса со стола, радостно забежал в дом.

— Всё, пора, — Ингвар резко встал спустя несколько минут.

Марийка заметила, как селяне начали стягиваться к окраине деревни. Молодые девушки с венками на головах, весёлые музыканты... В это мгновение откуда-то издалека донёсся чей-то плачь.

Мать мальчика почти подорвалась:

— Кажется, уже начинается. Нужно идти.

На её лице проявились смешанные чувства. Потом она резко остановилась и произнесла:

— Возьмите в дорогу по пирогу.

В ту же секунду музыка на площади резко оборвалась. Смех смолк, точно отрезанный ножом. Люди в деревне словно замерли.

Глава 11. Горький Спас

— Ингвар... что происходит? — прошептала Марийка, чувствуя, как по спине поползли ледяные мурашки. Она непроизвольно прижала ладонь к груди, нащупывая сквозь одежду рябиновый оберег. Сейчас он ощущался странно — он вибрировал, словно предупреждая о невидимой опасности.

Всадник не ответил. Он замер, превратившись в натянутую жилу. Ладонь мёртвой хваткой вросла в эфес меча. Ожог, который за последние часы почти перестал напоминать о себе, вдруг болезненно ожил. Боль в руке давно утихла, сменившись тупым онемением, но теперь заклятое клеймо вновь начало пульсировать — на этот раз не от раны, а предчувствуя скорую жатву. Золотая вязь на коже вспыхивала в такт его участившемуся дыханию. Воздух вокруг него загустел, задрожал от сдерживаемой, темной мощи, от которой пахло грозой и старым железом.

Мать мальчишки, что еще миг назад радушно совала им пироги, вдруг переменилась в лице. Кожа её посерела, а в глазах заплескалась такая смертная жуть, будто она увидела саму Морану на пороге. Она судорожно вцепилась Марийке в локоть.

— Уходите покуда живы, — зашептала она, косясь на замершую площадь. — Простите, грешную Бес попутал остановить вас. Уходите, пока ещё можете!

Из сеней, ломая тишину, выскочил её сын. Мальчишка, который всего несколько секунд светился радостью, замер как вкопанный Он увидел «почерневшее» лицо матери и почувствовал, как воздух в деревне стал колючим. Казалось, в своём детском сознании он понимал, к чему это шло.

— Мне страшно! — вскрикнул он, пряча лицо в складках её подола.

Женщина резко обернулась к нему, и в голосе её лязгнула суровость, рожденная из самого чёрного отчаяния:

— Я же велела, когда страшно — сиди за печкой тихо! А, теперь, не смей выходить, запрись и в окна не гляди, что бы там ни выло! Бегом в избу!

Мальчик, давясь всхлипами, скрылся в вязкой тени дома. И в тот же миг со стороны площади донесся звук.

Это была музыка — тонкая, тягучая, похожая на свист ветра. К ней примешивался многоголосый, едва различимый шёпот селян. Они стояли истуканами, выпевая безумную требу, обратив лица в одном направлении.

— В путь, Искра. Живо! — приказал Ингвар, рывком натягивая поводья. Вороной захрапел, чуя неладное.

Марийка только потянулась к стремени, как сквозь гул шёпота прорвался пронзительный, истошный вопль девицы. Так кричат, когда из человека заживо вынимают душу.

— Уходите, говорю! От беды! — отчаянно выдохнула женщина, крестя их дрожащей рукой.

Но Марийка непроизвольно оглянулась на резкий, полный отчаяния выкрик. Сердце в груди пропустило удар: по главной улице деревни, сквозь ряды внезапно замерших, неподвижных людей, медленно двигалась процессия.

В середине этой жуткой свиты несколько хлопцев в одинаковых белых рубахах вели жертву. Это была совсем молодая девушка, не старше самой Марийки. На ней был белоснежный кафтан, а длинные светлые волосы рассыпались по плечам. Девушка не шла сама — её тащили под руки, и её отчаяние было почти осязаемым. Она извивалась, пытаясь вырваться, её голова безвольно моталась, а глаза были расширены от ужаса.

— Оставьте меня! Не трогайте! Я не хочу! Вы бесы!... — кричала она, но ей никто не отвечал.

Её вели прямо к алтарю — обломку черного скальника под столетней яблоней. Исковерканные ветви дерева, давно лишенные листвы, походили на костлявые пальцы, застывшие в попытке схватить само небо.

— Уходите! Прочь отсюда!...— Мать спасенного мальчика, побледнев до синевы, вытолкнула гостей со двора. Она навалилась на калитку, пытаясь запереться от того безумия, что катилось по улице.

И тут Марийка поняла, что происходит. От бабки Степаниды она слыхивала, что были времена, когда богам приносили жертв на праздники урожая. И Яблочный Спас как раз подходил для этого — кровавая плата за право еще немного погреться у умирающего солнца. Тогда ей это казалось страшной сказкой, но сейчас, когда она повидала в пути с Ингваром немало, легенда обернулась кошмаром.

— Ингвар... — выдохнула девушка. Горло сдавило ледяным обручем. — Мы должны что-то сделать.

Всадник промолчал. Но его ладонь, закованная в грубую, потрескавшуюся кожу перчатки, сжалась на эфесе так, что затрещали швы. Внезапно Метка вспыхнула багровым, ядовитым светом, пробиваясь сквозь пальцы, будто под кожей закипела лава. Женщина рядом вскрикнула и зажмурилась, отшатнувшись от него, как от зачумленного.

В эту секунду из толпы вынырнула та самая маленькая девчушка, вытащив из волос длинную ленту. Хихикая, она подбежала к старосте и, точно в игре, сунула ему что-то в ладонь и отдала ему алую полоску шёлка. Она держалась так смело и доверчиво, что Марийка невольно подумала: внучка. Только родная кровь могла так беззаботно улыбаться рядом с этим жутким стариком.

Староста — старик с лицом, похожим на сушеную кору — грубо схватил жертву за подбородок. Он заставил девушку выпить какой-то мутный напиток. После которого она обмякла мгновенно. Крик захлебнулся, ужас в глазах сменился пустой, стеклянной покорностью. Она все еще дышала, но её душа, казалось, уже покинула тело, оставив лишь оболочку для ритуала.

Мужики повязали ленту, которую только что принесла девчушка, на пояс жертве и потащили её к алтарю, усаживая на холодный, склизкий камень.

— Братья! — голос старосты загремел над замершей площадью. — Вы все знаете: Вестник сказал, что к нам идет смерть. Наши поля почернеют, а кровь в жилах остынет навсегда.

Он воздел руки к небу, и его тень накрыла светловолосую девушку.— Но наше божество явилось мне в сумерках. Оно требует плату! Невинная дева шестнадцати лет, чья душа еще не тронута гнилью мира... Принесем её в жертву, и оно заслонит нас от гибели!...

Староста замолчал, и над площадью повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как неподалёку в ветвях деревьев шуршит сухой лист. Люди не шевелились. Они стояли, склонив головы, будто прислушиваясь к гулу собственной крови в ушах.

Жертва в кольце алой ленты сидела неподвижно. Её взгляд, затуманенный зельем, был устремлен в небо.

Затем, словно по невидимому сигналу, первый старик отделился от толпы. Его шаги были механическими, тяжелыми. За ним потянулись остальные. Без единого слова, без плача и молитв, деревенские стали подходить к ней и забрасывать цветами. Сладковатый запах увядания смешивался с едким, дурманящим ароматом трав. Марийка почувствовала, как её оберег предостерегающе потяжелел.

Этот запах внезапно показался Марийке до боли знакомым. Он пах родным крыльцом, разогретым на солнце деревом и чем-то бесконечно добрым. В голове на мгновение вспыхнул образ: светлая горница, тихий шёпот и женщина, склонившаяся над шитьем Марийка рванулась к этому теплу, пытаясь разглядеть лицо, коснуться руки, но видение тут же начало дрожать и рассыпаться.Она в отчаянии потянулась за ним, но наткнулась на пустоту. Там, где должна была быть память о доме, теперь зияла холодная дыра — возможно, та самая цена, которую она заплатила скоморохам. Родное тепло обернулось едким дурманом, а нежный образ женщины окончательно растаял в серой хмари. Лишь края оберега больно впились в кожу ладони, возвращая её в реальность.

— А теперь молитесь, братья! — голос старосты сорвался на хрип.

Когда старик занёс зазубренный серп над головой жертвы, Марийка не выдержала. Весь её накопленный страх, вся скорбь и ярость вырвались в одном коротком, отчаянном крике, эхом ударившем в лесную стену: в этот миг оберег под одеждой вспыхнул ярким светом, вторя яростному сиянию Метки на руке Ингвара.

— Нет! Остановитесь!

Крик прорезал монотонный гул молитвы, точно удар бича по обнажённой коже.

И сотни голов одновременно — с пугающей синхронностью — повернулись в их сторону. Мать мальчика, только что умолявшая их бежать, зажмурилась, втягивая голову в плечи.

Ингвар выругался сквозь зубы. Пульсация в его руке превратилась в обжигающий жар. Боль ушла, уступив место разрушительной мощи, которая требовала выхода.

Староста медленно опустил руку. Его взгляд, подёрнутый белёсой катарактой, похожей на могильную дымку, впился в Марийку, а затем переместился на Ингвара.

— Чужаки... — прошелестел старик, и этот шёпот, словно шорох сухой листвы, подхватили десятки глоток. — Это они привели погибель за собой. Они осквернили наш Спас своим присутствием.

— Ваша кровь ничего не изменит! — Марийка выкрикнула, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости. — Эта смерть не остановит Стужу!

Но её голос утонул в вязкой, липкой тишине. Селяне смотрели на неё не с яростью, а с тупым, холодным непониманием. Для них её слова были лишь шумом ветра в сухих колосьях.

Староста вытянул костлявый палец, указывая на мать мальчика. Та съежилась, пытаясь стать невидимой, прижимая к себе сына, который непослушно выбежал из избы.

— Это ты, Марта! — голос старика окреп, в нем зазвенела фанатичная сталь. — Ты привела их в наш дом! Ты открыла калитку злу, пока мы молились о спасении. Ты приманила их своим фальшивым милосердием, и теперь наше божество гневается!

Толпа глухо зарычала. Кольцо людей вокруг алтаря начало разрываться, перестраиваясь. Теперь их пустые, стеклянные глаза были устремлены на женщину, которая еще утром была их соседкой.

— Из-за тебя Смерть войдет в наши двери! — выкрикнул кто-то из парней в белых рубахах.

Марийка увидела, как мать мальчика побледнела до синевы, понимая, что следующая алая лента может быть повязана на её собственном поясе.

Глава 12. Гнев Искры

— Я же просила вас! — закричала Марта, и в её голосе звенело отчаяние. Она почти рыдала, вцепляясь в своего сына. — Я же велела уходить, покуда живы! Глупые, неразумные...

— Я боюсь... — заплакал мальчик.

Глаза старосты сфокусировались на Марийке. Он долго разглядывал её рыжие волосы, которые в свете полуденного солнца казались всполохами костра.

— Ведьма... — прохрипел старик, и его серп мелко задрожал. — Глядите, братья! Рыжая ведьма пришла в наш дом! Это она притягивает смерть своими чарами.

— Она проклята! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Божество будет довольно — Староста осклабился, обнажив поредевшие зубы. — Оно примет этот дар с радостью! И тогда лето останется с нами навсегда!

Взгляды, полные ненависти, переместились с Марты на пришлую девушку. Воспользовавшись этим моментом, Марта с силой толкнула сына в сторону леса.

— Беги, родной! В чащу, к старой землянке! Не оглядывайся! — прошипела она и сама бросилась вслед за ним, прежде чем фанатики успели опомниться.

Старик даже не взглянул им вслед. Для него теперь существовала только Марийка.

— Хватайте её! — взревел он. — На алтарь рыжую падаль!

Трое здоровяков двинулись вперед, но путь им преградила черная стена стали. Ингвар шагнул вперед, закрывая Марийку своим телом.

— Назад, — его голос был подобен камнепаду. — Тот, кто сделает еще шаг, не доживет до заката.

Метка на его руке вспыхнула ядовитым багровым светом. Воздух вокруг воина задрожал, потяжелев от запаха озона.

— Убейте его! — не унимался староста. — Он защищает рыжую ведьму!

Мужики бросились скопом, но Вороной не дал им сомкнуть кольцо. Огромный конь встал на дыбы, закрывая Ингвара и Марийку своей мощной грудью. Его копыта со свистом рассекали воздух, в щепки разбивая вилы и колья фанатиков. Вороной действовал как обученный боевой зверь: он кусался, вцепляясь зубами в плечи нападавших, и крутился на месте, превращаясь в живой, смертоносный вихрь.

В ход пошло всё: кто-то схватил со столов тяжелые ножи для мяса, кто-то перехватил поудобнее топоры, приготовленные для колки дров. Двое парней с яростным криком выдернули из земли тяжелые колья с праздничными флагами, превращая их в подобие копий.

Ингвар бился яростно, стараясь не отходить от Марийки ни на шаг. Его меч описывал кровавые дуги, но нападавших было слишком много.

— Назад, безумцы! — крикнул всадник.

Пока воитель отбивал удары тяжелых обухов, чьи-то грубые, пахнущие застарелым потом руки вцепились в одежду девушки, срывая её с места.

— Ингвар! — вскрикнула она. — А ну прочь от меня!

Марийка не собиралась сдаваться просто так. Когда её повалили на землю, в лицо ударила пыль. Она лихорадочно зашарила руками по грязи и нащупала оброненный кем-то небольшой нож.

— Подавись, навозник! — выдохнула она, вгоняя лезвие в бедро нападавшего.

Тот взвыл, выпуская её.

— Ах ты ж ведьма! — прорычал другой фанатик, огрев её по плечу обломком флагштока. Удар был таким сильным, что в глазах вспыхнули искры. — Вяжите её, пока не прокляла всех!

Мужики, чьи глаза казались теперь пустыми, поволокли Марийку к камню. Затем бросили на холодные плиты рядом с той, первой девой, которую выбрали в начале праздника.

Марийка ожидала увидеть агонию, но то, что предстало перед её глазами, было стократ страшнее. Девушка лежала на алтаре неподвижно, точно вырезанная из слоновой кости. Её тело было густо усыпано полевыми цветами. Она была жива, но ядовитое зелье старосты сковало её движения, превращая в живое изваяние. Это был глубокий, противоестественный сон с широко открытыми глазами. В их пустых зрачках отражалось небо, но в них не было искры жизни — лишь стеклянная покорность бездне.