Рябиновый свет в сумерках Севера

Девушка вздрогнула и замерла, не вынимая рук из ледяной воды.

«Это просто ветер, — судорожно подумала она, и щёки её вспыхнули от невольного, болезненного смущения. — Глупая, совсем рассудок от страха потеряла... Материн голос в каждом шорохе мерещится».

Она хотела подняться, но в этот миг деревянный амулет на её груди повёл себя пугающе. Он не просто нагрелся — он начал мелко и часто вибрировать, словно раненая птица, бьющаяся в силках. Внезапно дерево стало тяжёлым, как могильный камень, потянувший её плечи вниз, к самой кромке бездонной воды.

— Иди к нам, доченька… здесь тепло… — голос зазвучал отчётливее, в нём отчётливо слышался родной запах свежеиспечённого хлеба и парного молока.

Марийка заворожённо качнулась вперёд. Её воля таяла, точно весенний снег под июльским ливнем; ей казалось, что если она коснётся этой солнечной глади, всё закончится — и бесконечный холод, и эта пугающая ноша «Искры», которую она не просила. Её пальцы, немеющие от мороза, уже почти коснулись зеркальной поверхности, когда Ингвар рывком рванул её назад за плечо, намертво обхватив поперёк груди стальной хваткой.

Яблоко, последний дар матери, выпало из её ослабевших рук и с тихим, глухим всплеском ушло под воду, мгновенно подёрнувшись сизой коркой льда.

— Не смотри! — прорычал Ингвар. Его дыхание, пахнущее озоном и горьким инеем, мгновенно привело её в чувство. — Это Зеркало Стужи. Ты коснулась его, и оно едва не забрало твою душу в свой вечный, мёртвый покой. Если бы я помедлил хоть секунду — твоё сердце застыло бы навсегда, обратившись в чёрный камень.

Всадник медленно развернул её к себе, всё ещё не разжимая стальной хватки. Марийка оказалась прижата к его ледяной кирасе, и в этот миг она заглянула ему в глаза — буквально впритык.

Внутри неё всё заледенело. Это не был трепет свидания — это был первобытный ужас перед силой, которую она не могла понять. Её сердце колотилось о его доспехи так сильно, что, казалось, сталь должна была треснуть под этим живым, отчаянным ритмом. Она смотрела в его синие зрачки, как смотрят в бездну: заворожённо и до дурноты страшно.

Ингвар замер. Его взгляд на миг стал тяжёлым, почти болезненным. Он смотрел на неё не с нежностью, а с мрачным удивлением, словно впервые за сотни лет осознал, что в его руках — живое, горячее существо. В его чертах промелькнула тень чего-то человеческого, но она тут же скрылась за маской векового холода.

Затем он коснулся её подбородка. Его палец в металле был холодным, как надгробный камень, и Марийка невольно вжала голову в плечи, ожидая удара или приказа. Но вместо этого сквозь мех её одежды пробилось золотистое марево. Иней на доспехе Ингвара с тихим, ядовитым шипением начал таять, превращаясь в струйки воды, которые обжигали его кожу не хуже калёного железа.

— В седло, — Ингвар резко отпустил её, почти оттолкнув. Он сделал это так быстро, словно её тепло было для него ядом. — Нужно двигаться дальше.

Марийка пошатнулась, едва не соскользнув сапожками на обледенелых камнях берега. Она смотрела, как он, не оглядываясь, широким, тяжёлым шагом направляется к Вороному. Только сейчас, глядя в его спину, закованную в мёртвую сталь, Марийка до конца осознала глубину своей беды. Вокруг стоял онемевший, чужой лес, затянутый белой мглой, в которой не было ни тропинок, ни примет.

— Откуда ты вообще знаешь, куда ехать? — выдохнула она вслед его удаляющейся фигуре, отчаянно пытаясь скрыть дрожь в голосе, которая выдавала её с головой. — Мы можем кружить здесь до самой темноты! Мы… мы даже не знаем, в какой стороне эта Белая Межа!

Ингвар обернулся, уже вскочив в седло, и указал на промёрзшую, онемевшую землю.

— Вороной чует свой мир по запаху, Искра. Запах тлена и вечного сна не спутать ни с чем — он тянется за нами невидимым, удушливым шлейфом.

Всадник наклонился к самому лицу Марийки, и она замерла, боясь даже вдохнуть этот воздух, пропитанный горьким инеем. В его зрачках, глубоких и тёмных, точно провалы в бездну Нави, она увидела отражение первой холодной звезды. Острая и безжалостная, она мерцала там, словно застывший во льду осколок иного неба.

— Нужно ехать. В этом лесу уже пахнет Севером, Марийка. Но не тем уютным, домашним севером, о котором поют в ваших сказках.

Он протянул ей руку в стальной перчатке. На этот раз его хватка была почти болезненной, железной — он словно впечатывал её пальцы в холодный металл, не давая ни единого шанса на побег. Марийка почувствовала, как амулет на её груди снова толкнулся в рёбра, отзываясь на это прикосновение тяжёлым, предупреждающим жаром.

— Твой мир заканчивается здесь, — Ингвар легко втянул её в седло перед собой, и его голос прозвучал над самым её ухом как треск ломающегося льда. — Дальше начинается мой.

Друзья, судьба героев сейчас в ваших руках. В 6-й главе всё может измениться: пойдем ли мы по тёмному пути или выберем линию романтики?

Пишите в комментариях, чего вам хочется больше:

— Тёмный путь..

+ Романтик)

Глава 6. Золотая петля

— Ингвар, мир твой... откуда пришёл... он хоть чем-то похож на мой? — Марийка спросила это громко, почти с вызовом, не оборачиваясь и покрепче вцепившись в гриву Вороного.

— Да, — коротко бросил он.

— Скупо... — хмыкнула она, чувствуя, как внутри закипает привычное деревенское упрямство. — Слов бережёшь, будто они из чистого золота. Поэтому ты так легко понимаешь мой язык? Деды в деревне по вечерам у костра шептались, что есть лишь мир людей и мир духов. Получается, ты... один из тех, кто не нашёл покоя? Дух в железной банке?

Ингвар на мгновение придержал поводья. В его голосе промелькнуло нечто, подозрительно похожее на горький оскал.

— Искра, — произнёс он, и это имя снова кольнуло её, как осколок льда. — Разве духи могут быть настолько осязаемыми? Разве они умеют истекать кровью и чувствовать, как мороз рвёт жилы?

— Знахарка Степанида много чего болтала в детстве, — Марийка наконец рискнула обернуться, в упор глядя в его ледяные глаза. — Говорила, что у духов вовсе нет сердца. Но если твоё — из настоящего льда, Ингвар... оно хоть когда-нибудь грело? Или ты только забирать тепло мастер?

Ингвар промолчал, и эта тишина была тяжелее любого ответа. Лес, в который они углубились, казался онемевшим, словно замершим в ожидании приговора. Здесь Стужа уже не просто гостила — она стала полноправной хозяйкой. Под копытами Вороного не было ни мягкого мха, ни упругой земли — только чёрная, промёрзшая корка, покрытая хрустальной изморозью. Деревья стояли с ледяными осколками вместо листьев, их ветви застыли в неестественных позах, точно тянулись к небу в немой просьбе о тепле.

Вороной шёл легко, почти не касаясь земли. В этом пустом, выбеленном инеем пространстве ему ничего не мешало. Конь будто плыл сквозь серую хмарь, и Марийке казалось, что они движутся по самому дну глубокого, ледяного колодца. Тёмная, вязкая тишина давила на плечи, и единственным живым звуком был редкий, сухой треск ломающихся веток — звук, от которого по коже бежали мурашки.

Марийка теснее привалилась спиной к его груди, кожей чувствуя, как ледяной холод кирасы пробивается сквозь мех её душегреи, жаля лопатки. Она была зажата в кольце его рук, сжимавших поводья, и это пугало её не меньше, чем онемевший лес вокруг. Сизая изморозь, похожая на пепел от сгоревшего мира, оседала на их плечах, и Марийка понимала: она привыкает. Привыкает к его тяжёлому дыханию над самым ухом и к тому, что её жизнь теперь — лишь тень за его стальным забралом.

— Знаешь, в подполе у бабки Степаниды и то теплее было, — негромко бросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал от близости всадника.

Ингвар не ответил, лишь сильнее натянул поводья, направляя Вороного сквозь густую хмарь. Его молчание давило сильнее любой угрозы. Марийка чувствовала себя добычей, которую охотник решил пока оставить живой. Он был её похитителем, разрушившим дом, и в то же время — единственной скалой в этом бушующем ледяном море.

— Я ещё никогда не уезжала так далеко от своей деревни… — Марийка обвела взглядом синие тени деревьев, стараясь не смотреть на его руки. — Говорят, те, кто пересекает дальний лог, забывают дорогу назад. Ты поэтому молчишь? Ждёшь, когда я всё позабуду?

— Заметно, что ты впервые в пути, — брезгливо бросил всадник. В его голосе не было насмешки — только холодная констатация факта.

Вскоре Марийка невольно вздрогнула от внезапной вспышки: лес оборвался так резко, что она зажмурилась, инстинктивно вжавшись спиной в его холодные доспехи. После бесконечной синей мглы этот свет показался ей сказочным, почти нереальным.

Перед ними расстилалось бескрайнее ржаное поле, замершее в лучах вечного, медового заката. Воздух здесь был неподвижным и удивительно тёплым. Он пах пылью, сухой соломой и нагретой землёй — запахами, которые Марийка знала с детства.

Девушка жадно вдохнула это тепло, чувствуя, как меховая душегрея мгновенно стала невыносимо тяжёлой, почти удушающей.

— Неужели холод отступил? Или это очередной твой морок, чтобы я перестала огрызаться? — с надеждой, в которой сквозила привычная ей колючесть, спросила она.

— Он ещё сюда не добрался… — ответил Ингвар, и Марийка почувствовала, как его руки на поводьях напряглись.

Всадник придержал коня, заставляя его идти медленнее, точно он чувствовал неладное в этой медовой тишине. Марийка потянулась было рукой к золотистому колосу, мечтая ощутить его привычную, сухую шершавость, но Ингвар резко перехватил её запястье. Его латная перчатка была обжигающе холодной на фоне этого внезапного зноя, и девушка вздрогнула от резкого контраста.

— Не трогай. Пожалуйста, — его голос стал чуть мягче, но стальные пальцы сжимали её руку по-прежнему твердо.

— Но это же просто рожь! — Марийка обернулась к нему, щурясь от яростного, слепящего света. В её глазах затеплилась отчаянная, почти детская вера в то, что дом совсем рядом. — Может, Стужа не всесильна? Может, мы нашли место, где она споткнулась, Ингвар?

Всадник медленно окинул взглядом горизонт, где солнце замерло, словно прибитое к небу ржавыми гвоздями. И в этот момент из-за исполинского стога сена тишину разорвал весёлый, захлёбывающийся звон бубенцов.

— Оп-ля! Гляди, какая краля к нам заехала! — из-за золотой соломы, точно ядовитые искры, выскочила целая ватага.

Марийка вскрикнула, инстинктивно прижавшись спиной к стальному нагруднику Ингвара и ища у него защиты, которую ещё вчера считала проклятием. Вороной отпрянул в сторону, громко и тревожно заржав — даже зверь чуял гниль за этим весельем.

Это были скоморохи. В выцветших кафтанах, в пугающих масках-личинах, они окружили всадника плотным кольцом. Один из них, самый высокий и костлявый, подскочил к самому стремени. Марийка увидела, что его глаза — ярко-зелёные, неестественные, похожие на застывшую, ядовитую смолу.

— Куда же ты, господин холодный, такую красу везешь? — скоморох оскалился, обнажив острые, слишком белые зубы. — Пошлину плати, иначе тропу запутаем, в морок уведем!

— Мой конь не любит шумных дураков, — рука Ингвара привычно легла на эфес меча, и иней на его перчатке начал угрожающе потрескивать. — Уйдите, пока я не проложил путь сталью.

Ватага залилась сухим, лающим смехом, от которого у Марийки по спине поползли ледяные мурашки.

— Золото? Серебро? — Главарь махнул рукой. — Оставь его мертвецам. Нам твои железки без надобности. Мы другую плату берем.

— Чем же мы должны заплатить? — голос Марийки прозвучал негромко, но в этой медовой тишине он показался оглушительным.

Главный скоморох внезапно замер. Он склонил голову набок, точно стервятник, разглядывая её с такой жадной, плотоядной насмешкой, что Марийке до боли захотелось вжаться в ледяную кирасу Ингвара и навсегда исчезнуть в его тени.

— О-о-о, девица голос подала! — он подпрыгнул, звеня всеми бубенцами сразу, и этот звук полоснул по ушам, точно битое стекло. — Плата простая, девка-Искра. Вы должны послушать наши песни. Одну — чтобы войти в наше «лето», вторую — чтобы выйти из него живыми. Слушайте внимательно, не закрывайте уши, а не то Стужа заберёт их первыми!

Скоморохи обступили Вороного плотным, удушливым кольцом. Их берестяные маски-личины скалились в застывшем, мертвом смехе, а бубенцы на колпаках вызванивали рваный, тревожный ритм, от которого сердце Марийки начало сбиваться с такта.

— Откуда... — голос её дрогнул, но она заставила себя смотреть прямо в пустые, бездонные провалы глаз маски. — Откуда вы знаете про Искру? Мы ведь только на рассвете покинули деревню...

Скоморох зашёлся сухим, надтреснутым смехом, похожим на шелест гнилой соломы на заброшенном чердаке.

— Мы — эхо, Марийка-краса! — он крутанулся на одной ноге, точно безумный волчок. — Мы — пыль на дорогах, которые ведут в никуда. Мы знаем вкус твоего жара ещё с тех пор, когда он был лишь слабым дымом в твоей колыбели. Навь не забывает своих должников!

Он резко ударил по струнам гуслей, и воздух вокруг мгновенно стал тяжёлым, как перед грозой, пропитавшись запахом озона и старой пыли. Остальные скоморохи замерли, их спины выгнулись в неестественном поклоне, и их голоса слились в пугающем, многоголосом песнопении:

— «Красная девица по полю шла,В подоле пожар на Север несла.А за ней следом — мёртвый венец,Ледяной воевода, калёный свинец...Коль огонь её вспыхнет — миру конец,Коль лёд его примет — горький венец!»

— Уходите! Прочь! — испуганно закричала Марийка. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота от этого ядовитого песнопения. Бубенцы скоморохов не просто звенели — они ввинчивались в мозг раскалёнными иглами. Девушка судорожно вцепилась в холодные стальные наплечники всадника, пряча лицо на его груди и мечтая лишь об одном — чтобы этот медовый кошмар наконец закончился.

Ингвар ощутил, как её судорожная дрожь передалась ему сквозь лёд доспехов. Ему не нужны были слова: он почувствовал её страх как свой собственный, точно их жизни уже были сплетены в одну тугую нить. Не дав скоморохам допеть, он резко бросил Вороного вперёд, унося Марийку прочь от этого безумия. Смех и звон мгновение преследовали их, а затем оборвались так резко, словно захлопнулась тяжёлая дверь склепа, оставляя всё зло за порогом.

Марийка зажмурилась, чувствуя, как жёсткие колосья ржи хлещут её по коленям, словно пытаясь удержать, стянуть в золотую бездну поля.

— Мы почти у леса! — крикнула она, приоткрыв глаза. Впереди, сквозь марево зноя, замаячила спасительная синяя полоса деревьев.

Но стоило Вороному сделать последний прыжок, как мир вокруг них неестественно дрогнул. Лес мгновенно отодвинулся, превратившись в бледное, мёртвое марево, а из золотистого тумана прямо под копыта коня выплыл всё тот же огромный стог сена. Те же самые скоморохи, застыв в издевательских поклонах, провожали их пустыми, чёрными взглядами берестяных масок.

— Стой! — Марийка, сидевшая впереди всадника, резко обернулась. Её лицо было белым, как полотно. — Мы скачем по кругу, Ингвар! Это морок! Поле не выпускает нас!

Ингвар не шелохнулся. Его широкая грудь, закованная в мёртвую сталь, непоколебимо подпирала девушку. Он ещё раз развернул Вороного, и на этот раз его голос прозвучал над её ухом как удар хлыста, от которого воздух зазвенел:

— Вперёд, зверь! Рви завесу!

Вороной захрапел, высекая искры из сухой, онемевшей земли, и рванул прямо сквозь густую стену колосьев. Рожь хлестала их по лицам, пыль забивала лёгкие, но Ингвар не сбавлял темпа. Он гнал коня туда, где за золотистым маревом дрожала тень настоящего леса. Секунда, другая — и мир вокруг снова вывернулся наизнанку, обрушиваясь на них ледяной тишиной.

Тот же стог сена. Тот же захлёбывающийся, сводящий с ума звон бубенцов. И та же ватага скоморохов, застывшая в издевательских поклонах прямо на их пути.

— Да что же это такое?! — выкрикнула Марийка, и её голос сорвался на плач, тонкий и ломкий, как надтреснутый лёд. — Ингвар, они нас не выпускают! Мы заперты в этом золотом кошмаре!

— Оп-ля! Снова здрасьте! — заулюлюкал Главарь, и его смех прозвучал как шелест сухой листвы.

Всадник резко осадил коня. Терпение его лопнуло, сменившись ледяной, режущей яростью.

— Прочь, падаль! — проревел он, и его голос ударил по полю, точно удар грома, заставив сам воздух содрогнуться.

С коротким, яростным рывком он выхватил меч прямо над плечом девушки. Тяжёлая сталь свистнула в мареве зноя, с хрустом рассекая лоскутный кафтан существа от плеча до самого пояса. Марийка вскрикнула, зажмурившись и ожидая брызг крови, но из разрубленного тела скомороха посыпалась лишь сухая, гнилая труха, точно прах из забытого склепа. Главарь даже не пошатнулся — он сложился в беззвучном хохоте, и его тело мгновенно срослось обратно, словно само время вывернулось наизнанку.

— Сталь не режет тень, воевода! — Главарь подскочил к самому стремени, уворачиваясь от очередного замаха. В его глазах-щелях вспыхнуло ядовитое пламя. — Ты можешь скакать до скончания времён, но круг замкнётся снова!

Поле вокруг них начало стремительно сжиматься. Невидимые стены из раскалённого, медового воздуха придвинулись к самому лицу, выжигая кислород. Марийка почувствовала, как её лёгкие наполняются горячей пылью вместо воздуха.

— Чего вы хотите? — прохрипел Ингвар, инстинктивно прижимая Марийку крепче к своим доспехам, закрывая её собой от пустых глазниц масок. В этом жесте было столько же ярости, сколько и отчаянного желания защитить.

— Песня выхода, воевода... Я же говорил, — прошелестел Главарь, и его голос стал вкрадчивым, как шёпот змеи в сухой траве. — Отдайте самое тёплое воспоминание. Одно на двоих. Сплетите их в нить, и узелок развяжется. Но помните: то, что отдано Мороку, исчезнет из ваших душ навсегда.

Ингвар медленно опустил меч. В ватной тишине поля было слышно только, как тяжело и хрипло дышит Вороной. Всадник медленно, словно преодолевая сопротивление густого, вязкого воздуха, начал стягивать латную перчатку с правой руки.

— Искра — его голос был пугающе тихим, лишённый всяких эмоций. — Дай мне руку. И не смей закрывать глаза.