Ивовая тень в сумерках Севера

— Быстрее, Агафья, бегите с Лютым! — она настежь распахнула окно, выходящее прямо в тенистые ивовые заросли. — За меня не беспокойся. Скажу брату, что ты сбежала, пока я ходила за водой....

Агата на секунду задумалась. План побега на Истинный Север был близок как никогда. Теперь в её голове кружились другие мысли «Сбежать!»

— Идём, Лютый! — сказала она и дождавшись когда пёс перепрыгнет, девушка занесла ногу над подоконником, собираясь шмыгнуть по лесам.

Но в эту самую секунду дверь избы с грохотом распахнулась, и Агата внезапно почувствовала какую-то сильную, свинцовую усталость, от которой у неё покосились ноги. В глазах потемнело.

В горницу неторопливом шагом вошёл сам староста Черноречья. Окно было открыто у него прямо перед носом! Но старик даже не взглянул на подоконник. Он посмотрел на внучку волхва и сурово покачал головой, обращаясь к сестре:

— Ну что, Марфуша, почему окно-то открыла? Душно? Нашей Агафье вон совсем плохо стало, едва на ногах держится.

Марфа испуганно застыла на месте. Её глаза смотрели на старика, а руки она спрятала под фартук.

— Боги явились мне на рассвете.. Яблочного Спаса, — громогласно продолжил староста, шурша сухими лопухами у порога в горницу и вытаскивая из-за пазухи глиняный флакон. — Они сказали, что внучка волхва должна немедленно принять этот священный отвар. Он не имеет ни запаха, ни вкуса — чист, как родниковая вода, но действует намертво, как сонная трава.

Марфа плавно перевела взгляд со старосты на Агату.

Старик зловеще ухмыльнулся, и его глаза сузились:

— А чтобы божественная воля исполнилась наверняка, мы ещё с вечера налили тебе полный деревянный ковш колодезной воды. Подействовало, а, Агафья?

В этот самый миг Агату словно громом поразило, а в голове словно эхом пронеслось воспоминание. Девушка мгновенно вспомнила вчерашний поздний вечер в сырой темноте земляной клети. До последней минуты, она наотрез отказывалась притрагиваться к их грязной еде и пить их воду. Но ночная жажда оказалась сильнее калёного упрямства. Измученная духотой, девушка всё-таки сдалась и сделала всего один-единственный, крошечный глоток из принесённой посуды. Затем Агата в ужасе посмотрела за подоконник. Лютый! Ведь он вчера вечером тоже лакал из этого проклятого ковша, причём попил заметно больше, чем она! Её верный лохматый защитник, который только что так храбро перепрыгнул наружу, уже лежал на траве прямо под открытым окном. Сильные лапы пса обмякли, глаза закрылись, и он уже спал глубоким, беспробудным сном под действием сонной травы старосты, не в силах охранять свою хозяйку.

Старик победно хмыкнул, глядя на то, как девушка обессиленно сползает по бревенчатой стене на пол, и медленно повернулся к онемевшей от страха хозяйке избы:

— Ну что, Марфуша, — сухо проскрипел он, пряча глиняный флакон обратно за пазуху. — Алую ленту жертвы на Агату можешь пока не вязать. Её сегодня повяжет моя внучка.

Марфа потрясёно ахнула, всплеснув руками:

— Староста... Как же так?! Вы и внучку свою хотите на этот страшный обряд с собой взять? Пред лик богов её потащите?!

Старик одарил женщину суровым взглядом правителя:

— Да, Марфуша. Это моя кровь, моё продолжение! Она должна с малых лет своими глазами видеть, как её дед общается с великими богами и вершит судьбу всей общины. Готовь девку к выходу, время на исходе!

К этому моменту силы окончательно покинули Агату. Мир перед глазами качнулся, и внучка волхва тяжело повалилась на голые доски пола. Но сонная трава не смогла полностью усыпить её волю. Девушка осталась в глубоком, мучительном трансе, отчаянно и упрямо цепляясь за остатки гаснущего сознания. Она слышала голоса, понимала, что происходит вокруг, но её тело лежало совершенно обессиленным и неподвижным.

— Ну вот и всё, отгуляла сумасбродная, — глухо выразился староста у порога. — Велено обрядить ее, как боги требуют. Начинайте.

Дубовая дверь горницы снова шурхнула, и в избу вошла мать Агаты. Её лицо было бледным, как полотно, а в глазах застыл первобытный ужас. Не говоря ни слова, удерживая безмолвие, мать опустилась на колени и вместе с испуганной Марфой принялась натягивать на безвольное тело дочери холщовую белую рубаху для жертвоприношения. Агата же чувствовала грубое прикосновение ткани, но не могла даже пальцем пошевелить.