Ивовая тень в сумерках Севера

Виктория Шарус

Ивовая тень в сумерках Севера

Глава 1. Пролог

Ночь на Ивана Купалу дышала колдовским, дурманящим зноем и густым ароматом согретых луговых трав. Небо над таёжными землями Истинного Севера раскинулось тяжёлым, бездонным бархатом, усыпанным миллионами колких, невероятно ярких звёзд. Праздник пел дикими, пьянящими голосами деревенских девок. Они со смехом бросали в тёмную, маслянистую речную воду плетёные венки из дикой рябины и полыни, гадая на сужёных и пытаясь разглядеть в отражении лики будущих мужей. Ночной воздух трещал и плавился от искр купальских костров, взлетающих золотыми снопами прямо к небесам. Мужики прыгали через очищающий огонь, выкрикивая хмельные здравицы предкам и богам. В самую полночь, держась за горячие ладони, испуганно и радостно молодые пары уходили в глухую, непроглядную чащу — искать в папоротниковых зарослях заветный, мифический огненный цветок, обещающий вечное счастье, несметное богатство и абсолютную защиту от лесных духов. Весь огромный мир казался нерушимым, сытым, согретым вековым летним покоем и благословением вышних сил.

Никто из кружащихся в шумном хороводе парней и девиц не заметил, как высоко над вековыми, мертвенно застывшими кронами столетних сосен сорвалась и бесследно угасла самая крупная, багровая звезда. Это было первое грозное предупреждение от духов Истинного Севера, но люди оставались слепы.

На дальней, заброшенной кромке леса, у самой каменистой межи, где склонилась старая, узловатая одинокая ива, воздух внезапно стал липким, тяжёлым и мертвенным. В одно мгновение, прямо посреди знойной макушки июля, привычная купальская теплынь уступила место ледяному, зловещему сквозняку, потянувшему из глухих северных болот. Длинная, чернильно-чёрная ивовая тень медленно легла на раскидистые, сочные листья лесного папоротника. Его изумрудные стебли прямо на глазах испуганных ночных насекомых подёрнулись тонкой, хрустальной и неестественной изморозью. Трава захрустела под порывами чужого ветра, превращаясь в ломкое, мёртвое стекло. Жаркое лето Истинного Севера сделало свой последний, глубокий и болезненный вздох, прощаясь с теплом. Холод сковывал землю, пробираясь к корням вековых деревьев.

То были первые, пугающие знамения грядущего великого конца. Небывалый, лютый мертвенный холод прокрался в мир крадучись, задолго до привычного угасания августовских дней. Стужа не стала ждать своего конца — её невидимые ледяные пальцы коснулись земли уже сейчас, в самый разгар июльского тепла, оставляя незаживающие раны на теле израненной природы. Древнее зло вырвалось из-за Железного Кряжа раньше срока, и первая зловещая тень уже упала на мир живых, предвещая великий ратный излом, предательство, обман и пугающую магию крови.

Община ещё хмелела у затухающих костров, празднуя летнее солнцестояние, но невидимые часы уже начали свой обратный отчёт. Земля под копытами диких лесных зверей стремительно остывала, заставляя хищников панически жаться к человеческому жилью. Птицы, потревоженные полуночным холодом, испуганно взмывали в потемневшее небо, сбиваясь в испуганные чёрные стаи. Они искали спасения от наползающего мрака, но бежать было некуда — Стужа разворачивала свои ледяные крыла над каждым притихшим домом, над каждым плетнем, амбаром и кузницей. Суеверия предков оживали, оборачиваясь кошмарами наяву. Скоро, совсем скоро за право просто дышать и видеть рассвет людям придётся платить самую страшную цену. Рябиновый свет угасал, уступая права глухой, зловещей ивовой тени.

Древние дедовские сказания, над которыми когда-то смеялись молодые охотники, оборачивались суровой, леденящей кровь реальностью. Лес менялся, переплетая корни в уродливые узлы, а болотные топи затягивались хрупкой ледяной коркой посреди душной ночи. Ведьмы и колдуны Истинного Севера первыми почуяли этот излом — их заснувший дар вскипал отголосками чужой, первобытной силы недр. Грядёт время, когда бывшие защитники станут врагами, кремнёвая броня сердец лопнет под ударами судьбы, а спасение придёт оттуда, откуда его никто не ждал. Ледяное безмолвие накрывало мир, стирая следы летнего праздника и заставляя мир цепенеть в предвкушении великой беды.

Глава 2. Громовые кремни Черноречья

Сухие августовские грозы всегда пахли палёной овсяной соломой, озонной гарью и близкой, ещё не осознанной бедой.

В приграничном Черноречье Перунов день праздновали шумно, с каким-то яростным, надрывным надсадом, словно испуганные люди отчаянно пытались докричаться до самого неба, пока оно окончательно не рухнуло на притихшие вековые леса. Нынешнее лето выдавалось тревожным, и этот Громовой праздник оставался для чернореченцев последней надеждой вымолить у вышних богов защиту. С самого рассвета деревня гудела, как потревоженный улей: мужики и молодые парнецы, сбившись в плотную кучу у ворот кузницы, проводили обряд освящения калёного железа. Старый кузнец макал тяжёлые охотничьи топоры и широкие наконечники рогатин в деревянные чаны с ключевой водой, густо засыпанной речным песком. Сталь шипела, испуская белёсый, тягучий пар, а мужчины глухо, в один голос заговаривали оружие на верный удар и сытую охоту.

На главной площади уже занимался праздничный костёр — брёвна укладывали высокой клетью, пересыпая сухим можжевельником ради густого, сизого дыма, способного отогнать лесных тварей. Девчата в лучших вышитых понёвах носили к огню жертвенные караваи, но Агафья стояла на самом отшибе, опёршись спиной о шершавый, обветренный ствол старой рябины. Сюда, к покосившемуся плетню её уединённой избушки, весёлый праздничный гул долетал лишь глухим эхом. Стоило деревенским девкам пройти мимо её забора, как они тут же испуганно притихали, косясь круглыми от страха глазами, а бабки торопливо прикрывали рты рукавами и демонстративно сплёвывали через левое плечо прямо в придорожную пыль.

В Черноречье её панически боялись после того, как на кострищах не осталось ни одной знахарки, и Агафья платила деревне той же монетой, пряча раненое сердце за колючим, непробиваемым сарказмом. В деревне её привыкли видеть диковатой, сторонящейся праздничных хороводов: сквозь прорехи старого, выцветшего сарафана угадывалась хрупкая, но упрямая девичья стать, а длинные белокурые волосы, сейчас были наспех перехвачены узким кожаным шнурком, спадая тяжёлой, светлой косой на спину. В её бледном лице сквозила злая, кремнёвая порода; лишь серые, как грозовое августовское небо, глаза выдавали ту глубокую, затаённую боль, которую она упрямо скрывала от суеверных чернореченцев. Агафья поправила на плече поношенную походную сумку, пахнущую сухими корнями полыни, и гордо подняла подбородок.

— Шли бы вы, сороки, венки плести, пока последние мозги в запруде не выполоскали, — негромко, но хлёстко бросила она вслед удаляющейся толпе.

Девки испуганно ойкнули и прибавили шаг. У ног Агафьи глухо зарычал Лютый — лохматый, грязно-белый пёс с одним угольно-чёрным ухом, похожий на ободранного лесного разбойника. Он преданно ткнулся мокрым носом в её колено, и его хитрые глаза следили за каждым движением на площади. Лютый был такой же паршивой овцой в деревне, как и его хозяйка: крестьяне не раз замахивались на него ухватами, но пёс признавал только суровые пальцы Агафьи, пахнущие полынью и горькими болотными кореньями.

Минутой позже толпа у костра качнулась, расступаясь, и у Агафьи перехватило дыхание.

Ратмир шёл по площади так, словно всё Черноречье принадлежало ему одному — первая стрела в ополчении, лучший охотник, чьи широкие плечи едва умещались в праздничную рубаху. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тяжёлые грозовые тучи, золотили его коротко остриженные волосы. Вокруг него крутились все незамужние девчата, но Ратмир лишь снисходительно улыбался, лениво перекидывая из руки в руку новёхонький топор. Он казался Агафье непостижимо взрослым, умудрённым походами мужчиной, и в свои девятнадцать лет уже заслужил уважение старейшин, в то время как она сама в свои неполные семнадцать оставалась для деревни лишь злым изгоем. Агафья замерла, и её сердце, обычно закрытое на глухой замок, болезненно забилось о рёбра. Она смотрела на него, ловя каждое движение, тайно и глупо надеясь, что сегодня он хотя бы повернёт голову, хотя бы бросит случайный взгляд в сторону её забора.

Но Ратмир прошёл мимо. Ровно, размашисто, обдав её запахом кострового дыма и речной свежести. Его взгляд мазнул по рябиновому стволу, по лохматой морде Лютого и скользнул по самой Агафье, словно перед ним было пустое, выжженное место — на его лице не дрогнул ни один мускул. Острая обида обожгла горло, моментально превращаясь в привычную злую броню. Агафья резко отвернулась, шумно выдохнув сквозь зубы.

— Ну и катись… — процедила она, утыкаясь взглядом в пыль. — Кремень недоделанный.

Лютый сочувственно тявкнул, но тут же недовольно заворчал. Из-за угла соседской избы, тяжело топая сапогами, вывернул Лука — юный сосед, кузнецов помощник, который был младше Агафьи на три года и являлся её главным жизненным наказанием. Этот упрямый парень бегал за ней с самого детства, упрямо допекая настырной заботой, и у него был абсолютный иммунитет к её ведьминским колкостям. Он был единственным в Черноречье, кто послушно называл её Агатой, а не полным, тяжёлым именем, которое девчонка просто терпеть не могла и яростно заставляла каждого забыть, считая его слишком бабьим и неповоротливым для своей кремнёвой брони; для Луки она с малых лет оставалась просто Агаткой.

Сейчас Лука выглядел взбудораженным, его рубаха была расхристана, на щеке горело пятно от сажи, а в широких, огрубевших от работы ладонях он бережно сжимал тяжёлую кованую шпильку — стальное височное кольцо, украшенное ювелирными рябиновыми листьями, которые он сам, тайно от мастера, выковывал долгими ночами и закалял на костровом дыму, пока мужики святили оружие.

— Агата! — Лука подскочил к плетню, сияя как начищенный медный кувшин. — Гляди, что для тебя выковал! Перунов знак, на самом костровом дыму держал, пока мужики сталь святили. Возьми, а? Он от любой грозы убережёт. И от злых языков деревенских тоже.

Лютый умильно повёл хвостом, унюхав, что из походного кармана Луки вкусно пахнет сушёным мясом. Агафья, чьё сердце только что в кровь разбилось о ледяное равнодушие Ратмира, посмотрела на младшего соседа со всей яростью, на которую была способна.

— Оставь себе свой оберег, Лука, — жёстко отрезала она, даже не взглянув на тёмный, пахнущий окалиной металл. — Мне твои железяки без надобности. Иди девкам у костра раздавай, а от меня отвяжись. Допёк ты меня!

Улыбка Луки на секунду погасла, в глубине его голубых глаз промелькнула взрослая, тихая обида, но он не ушёл. Этот упрямый кузнецов парень лишь упрямо выпрямил спину и негромко, но твёрдо произнёс:

— А я всё равно тут оставлю. На плетне. Пускай висит.

Он аккуратно пристроил кованую шпильку на верхний колышек забора и, тайно бросив Лютому кусок мяса, быстро зашагал обратно к площади.

Агата осталась одна. День, с самого рассвета оглушавший Черноречье праздничным шумом, наконец-то начал угасать, и на деревню медленно, точно пролитые чернила, наползали зловещие августовские сумерки. Плотные синие тени постепенно затапливали улочки, превращая весёлый гул у костров в далёкое, чужое эхо. Воздух вокруг с каждой минутой наливался предгрозовой тяжестью, становясь до того липким и горячим, что дышать им казалось маятным делом. Девчонка медленно обернулась и посмотрела на плетень, где на верхнем колышке осталась висеть кованая шпилька. Она протянула руку, собираясь сбросить подарок в траву, но пальцы замерли в полувершке от тёмного, пахнущего окалиной металла.

В эту самую секунду мимо проходила стайка припозднившихся девчат, спешащих обратно к большому праздничному костру. Возглавляла их Любава — младшая старостова дочка, наряженная в кисейную рубаху с праздничным алым поясом. Завидев одинокий силуэт Агаты у плетня, девки притихли, но Любава лишь хвастливо вскинула голову и нарочито громко, так, чтобы каждое слово долетело до ушей соперницы, защебетала подружкам о том, как Ратмир только что обещал увести её после полуночи далеко к реке, за самый предел праздничных огней.

Стайка пронеслась мимо, обдав Агату звонким, счастливым хохотом, который уколол её сердце острее кузнечной стали. Далёкая площадь тем временем ревела, хмельной голос Старейшины призывал мужиков славить лучшую стрелу Черноречья, а девичий смех Любавы всё ещё эхом стоял в ушах. Агата судорожно выдохнула, и в её серых глазах зажглась злая, пугающая решимость.

Развернувшись, она резко рванула на себя тяжёлую деревянную дверь избы и шагнула в темноту сеней, наглухо задвинув засов. Здесь, в притихшей прохладе, пахнущей сухой полынью и старым деревом, она не собиралась плакать. Пальцы Агаты упрямо потянулись к потайной полке, скрытой за печным выступом, где среди дедовских берестяных грамот прятался холщовый мешочек с ядовитым одурным корнем и сушёной болотной мятой. Вскипающая внутри злость требовала мести. Девчонка сильно сжала сухие травы, пересыпая их в походную ступку и задумывая тайно навести на Любаву сонный, дурманящий морок, чтобы сорвать их ночное свидание у запруды, и даже не ведала, что всего через несколько часов весь этот хмельной, праздничный гул Черноречья сам собой захлебнётся чужой разбойной кровью.

Глава 3. Кровавый огонь Перуна

Кривя губы в злой, упрямой улыбке, Агата раз за разом перешёптывала над ядовитым порошком одни и те же ведовские слова, заклиная судьбу: «Будешь спать, Любава… крепко спать, пока костры не догорят, пока Ратмир поутру про тебя и не вспомнит».

Она как раз договаривала последний тёмный наговор, когда в тяжёлую дубовую дверь избы вдруг робко, но настойчиво постучали.

Лютый в углу на рогоже лишь лениво повёл ухом, даже не подумав зарычать на старого знакомца, а Агата вздрогнула, порывисто прикрыв ладонью ступку с одурной травой. На пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу в подшитых сапогах, стоял Лука. Он шёл обратно к площади сквозь сгущающиеся сумерки, но, заметив бледный, колеблющийся огонёк лучины в её окне, не смог пройти мимо. Кузнецов парень выглядел непривычно смущённым, его ясные голубые глаза взволнованно блестели в полумраке сеней, а в широких ладонях он всё ещё упрямо сжимал праздничный оберег. Тот самый, что выковал для неё своими руками, а после снял с плетня, словно надеясь, что теперь, оставшись без лишних свидетелей, Агата сменит гнев на милость.

— Агата… — негромко, почти умоляюще позвал он, делая робкий шаг через порог и вглядываясь в её напряжённое лицо. — Всё же упрямишься, сычом в темноте сидишь? Пойдём со мной на площадь. Девчата уже хороводы завели вокруг Перунова огня, меды старостовы откупоривают… Негоже тебе в такую ночь одной оставаться, когда всё Черноречье празднует. Матушка твоя там, у костра, со старым кузнецом, дедом моим, караваи освящает — все тебя ждут. Пойдём?

Агата посмотрела на него из-под лба, и в её голове мгновенно созрел безумный, тёмный план. Злость на Любаву, гордящуюся своей красотой, обожгла горло, а пальцы в кармане сарафана крепко сжали холщовый мешочек с растёртым ядовитым порошком. Ей нужно было попасть на площадь. Нужно было оказаться рядом со старостовой дочкой, чтобы незаметно подсыпать морок в её праздничную кружку с хмельным мёдом.

— Ладно, — резко, с деланным равнодушием бросила она, поднимаясь со скамьи и поправляя платок. — Пошли, Лука. Посмотрим на ваши хороводы.

Лицо кузнецова парня в одно мгновение озарилось такой чистой, сияющей радостью, что Агате на секунду стало тошно от собственной лжи.

Праздничная площадь встретила их нестерпимым жаром ревущего пламени и оглушительным гулом сотен голосов. Агата шла чуть позади Луки, пряча лицо в тени, а её взгляд лихорадочно выхватывал из пляшущей толпы знакомые силуэты. Матушка действительно стояла неподалёку от старейшин, тихо переговариваясь со старым седым кузнецом, но Агата смотрела мимо них. Она искала его.

И нашла. Прямо у раскидистых кустов за плетнем, чуть в стороне от ярких отсветов костра, Ратмир со всей бережностью взрослого и сильного мужчины, обнимал за плечи Любаву. Старостова дочка, сияя праздничной кисейной рубахой, доверчиво прижималась к его широкой груди, и Ратмир что-то тихо шептал ей на ухо, заставляя девушку счастливо и звонко смеяться. Они стояли так близко и неразлучно, словно весь остальной мир Черноречья для них перестал существовать. Ратмир медленно коснулся губами её белокурой макушки, и Любава, перехватив его руку, потянула парня в сторону темнеющей лесной тропы, ведущей к речной запруде — прочь от чужих глаз.

Острая, выжигающая обида полоснула Агату под дых, перед глазами на мгновение всё поплыло от горьких, злых слёз. Ладонь в кармане сжала холщовый мешочек. Она сделала решительный шаг вперёд, готовая настигнуть соперницу прямо у края площади, но сделать этот шаг ей было не суждено.

Ратмир и Любава, уже собиравшиеся тайно скользнуть на темнеющую лесную тропу, вынуждены были замереть у самого края забора. Старейшина, чьё покрытое глубокими морщинами лицо казалось вырезанным из древнего сухого дуба, медленно поднял руку. Своим костлявым пальцем он властно указал сначала на тяжело дышащего быка за большим камнем, а затем перевёл грозный, непреклонный взгляд на Ратмира. Ослушаться воли главы рода в Перунову ночь, повернувшись спиной к жертвенному алтарю, означало навлечь проклятие на всю общину. Ратмир, помрачнев, неохотно выпустил хрупкие пальцы Любавы из своих ладоней, тихо шепнув ей оставаться у амбара, и размашисто зашагал к костру, чтобы по праву лучшего охотника Черноречья помочь удержать рвущиеся верёвки.

На этот же зов из притихшего ропота толпы плавно выступил Ратибор — статный мужчина с суровым лицом кремнёвой породы. Под благоговейное молчание общины он перехватил тяжёлый ритуальный нож, пахнущий кузнечной окалиной, и занёс острую сталь над мощной шеей животного и замер. Старейшина несколько раз окропил лоснящуюся шкуру зверя водой из деревянной чаны, заклиная вышних богов, и община в едином, яростном порыве выдохнула короткое, громовое: «Гой!».

В этот самый миг, пока всё Черноречье заворожённо следило за каждым движением Ратибора, из притихшей толпы у костра осторожно вынырнула знакомая фигура. Тётя Марта — родная мамина сестра и, пожалуй, единственный человек в этом суровом краю, к кому Агата была привязана всем сердцем. Она быстрыми шагами направилась к покосившемуся плетню, крепко удерживая за руку своего маленького, испуганно озирающегося сына. Родная мать Агаты, злая, холодная женщина, чья душа была фанатично, до безумия помешана на грозных заветах Перуна, сейчас стояла в первых рядах у алтаря, полностью растворившись в сакральном экстазе и даже не вспомнив о покинутой дочери. Лука, до этого упрямо стоявший чуть впереди и заслонявший Агату своим широким плечом от косых взглядов суеверной общины, уважительно отступил на шаг, пропуская молодую женщину и настороженно поводя своими ясными голубыми глазами. Заметив племянницу, Марта облегчённо выдохнула и ласково коснулась её руки.

— Агафья, милая, ну чего же ты тут на самом виду застыла? — испуганно, горячим шёпотом заговорила Марта, торопливо оглядываясь на ревущий костёр. — Держись-ка ты лучше поодаль, в тени изб, не лезь в самую кучу. Сейчас кровь прольют, захмелеют, у старейшины воля крепкая — весь род в кучу соберёт, а бабки деревенские как тебя увидят, так опять во всём обвинять начнут, камнями закидают… Побудь в стороне от греха, девочка, пока все к быку прикованы. Хорошо хоть Лука рядом, приглядывает…

— Агата, Марта, — негромко, но упрямо и раздражённо поправила её девчонка, дёрнув плечом, ведь это громоздкое деревенское имя всегда шло наперекор её дикой ведовской породе. — Сколько раз просила… И никуда я прятаться не пойду. Пусть смотрят, если глаза не повылазили. Уходи лучше сама, Марта, не ровён час староста увидит, что ты со мной шепчешься.

Тётка лишь тихо вздохнула, крепче прижимая к себе пугливого сына, но спорить не стала — упрямый, гордый нрав племянницы ей был слишком хорошо знаком. Лука лишь молча и понимающе переглянулся с Мартой, крепче сжав в мозолистой руке кованую шпильку, безмолвно обещая не спускать с девчонки глаз. Агата проводила Марту взглядом, чувствуя, как горькие слёзы ревности всё ещё выжигают душу, а пальцы в кармане сарафана до хруста сжимают холщовый мешочек с ядовитым корнем, напоминая о тёмном замысле против Любавы.

Этот мимолётный миг, когда Ратмира силой общинного закона вырвали из рук соперницы, принёс Агате лишь минутное, злое утешение, но ревность всё ещё застилала глаза. Девчонка злобно прикусила губу, желая лишь одного — чтобы этот душный ритуал поскорее закончился.

Но в самый миг, когда Ратибор сделал последний, безумный выпад, а намертво удерживаемый живым забором из мужиков чёрный бык держался из последних сил, тяжёлый ритуальный клинок наконец-то с хрустом опустился на мощную шею животного. Предгрозовую тишину площади разорвал страшный, захлёбывающийся хрип. Горячая, густая кровь хлынула багровым потоком на алтарный камень, брызги полетели прямо на лица замерших в экстазе мужиков, пятная расшитые рубахи и калёную сталь топоров. Община в едином, безумном исступлении взревела, приветствуя кровавую жертву, и бабки у костра принялись неистово шептать славления Перуну.

Пользуясь тем, что всё Черноречье ослепло от этого первобытного зрелища, Агата судорожно выдохнула и скользнула вдоль плетня, упрямо сжимая в кармане мешочек с одурным корнем. Она уже видела Любаву, испуганно застывшую у брёвен амбара, и была готова навести свой сонный морок, но сделать следующий шаг ей не позволили.

Прямо перед ней, словно из самой багровой тьмы, соткался силуэт Ратмира. Залитый ритуальной кровью, пахнущий свежей окалиной и смертью, он шагнул навстречу девчонке. Его глаза, потемневшие от хмельного мёда и обрядового исступления, уставились прямо на неё, и Ратмир, чьё лицо было покрыто горячими багровыми брызгами, яростно преградил ей путь к амбару старосты.

— Прочь пошла, ворона чёрная! — хрипло, жестоко выплюнул он ей прямо в лицо, заставляя мужиков у костра недовольно обернуться. — Не оскверняй алтарь своим глазом ведьминским. Прочь от изб старостовых, пока тебя в этот же костёр не пристроили!

У ног Агаты в ту же секунду бешено взвился Лютый — лохматый пёс грязно-белой масти угрожающе оскалил клыки, и из его пасти вырвался утробный рык, готовый перерасти в укус, если Ратмир сделает ещё хоть один неверный шаг.

Дикая, удушливая ярость в одно мгновение затопила разум Агаты, выжигая остатки девичьего страха и разбивая израненное сердце в пепел. Вскипевшая внутри тёмная кровь требовала не бегства, а мести. Девчонка оскалилась, как раненый лесной зверь, и сделала яростный шаг вперёд, готовая пальцами вцепиться в окровавленную глотку Ратмира, подраться, разодрать в кровь его гордое лицо прямо на глазах у всей общины.

Лука мгновенно среагировал на её безумный порыв — кузнецов парень стеной вырос впереди, закрывая Агату своим широким плечом от Ратмира и крепко сжимая стальную шпильку с рябиновыми листьями в мозолистом кулаке. Его чистые голубые глаза опасно потемнели, готовые принять удар лучшего охотника ради её защиты. Но Агата, ослеплённая обидой и злостью, яростно толкнула упрямого парня в грудь, заставляя отступить, и хлёстко, ядовито прогоняла прочь:

— Назад, Лука! Не лезь под молот, кремень недоделанный! Сама его жилы повыпускаю!

— Ах ты тварь нечестивая! — безумный, надрывный крик вспорол назревающую драку, и в круг между ними мертвенной хваткой встряла родная матушка Агаты.

Обезумевшая от фанатичной веры женщина подлетела от самого алтаря, тяжело дыша, и её пальцы мёртвой хваткой вцепились в белокурую косу собственной дочери, оттаскивая её прочь от брызг жертвенной крови быка. Лицо матери, испачканное сажей Перунова костра, кривилось от религиозного ужаса:

— Осквернить обряд вздумала, ведьма несчастная?! В избу иди, засов задвинь, чтоб боги из-за тебя весь наш род не выжгли!

Агата рванулась из её рук, тяжело дыша и готовая выплюнуть матери и Ратмиру в лицо всю скопившуюся за годы боль.

Но в этот миг Лютый внезапно оборвал свой рык на Ратмира, резко развернул шрамованную морду в сторону темнеющей лесной просеки и захлебнулся диким, захлёбывающимся лаем.

Предгрозовое августовское небо над Черноречьем окончательно разорвалось. Но это был не гром Громовержца. С дальнего края поселения, со стороны дозорной лесной тропы, раздался дикий, нечеловеческий и истошный крик, мгновенно утопивший в себе семейную ругань и праздничную обрядовую песню.

Налётчики из другой деревни ворвались на улицы не ради сытого грабежа амбаров — эти люди, давно отрекшиеся от старых богов недр и общинных заветов, явились с одной страшной целью: разрушить священный Перунов алтарь, раскидать по багровой пыли обрядовый костёр и доказать чернореченцам бессилие их грозного покровителя. Прежде чем мужики успели понять, чья кровь на самом деле угодна небу в эту ночь, над островерхими крышами суседних изб со страшным шипением взмыли первые огненные стрелы иноверцев, рассыпая в темноте мириады трескучих, смертоносных искр. А следом за ними донёсся нарастающий гул десятков копыт.