Фея на районе

– Это кто у нас тут такой борзый? Ты чо лезешь, шмара? Ты баба его, что ли?

Никогда в жизни еще никто не называл меня шмарой! Я, если честно, даже не знаю, что это значит, знаю только, что это какое-то ужасное оскорбление. И еще я понимаю: он сейчас меня ударит. И надо бы как-то прикрыться от удара – но я словно каменею: ведь за мной, вжавшись в стену, испуганно лопочет Лёха.

– Ты чё себе позволяешь, а? Тебя никто давно, что ли…

Жаль, что уши нельзя зажмурить. А глаза зато можно. Я и зажмурила. И стою, слушаю, как он приближается. Между нами всего два шага. Но время вдруг стало медленное-медленное, и так долго ждать удара. А он вкрадчивым своим голосом, переломавшимся уже баском, швыряет в меня невыносимые слова.

И вдруг – визжит. Тонким прерывистым фальцетом. Открываю глаза. На плечах вожака стоит, выгнув спину и утробно воя, Альбано. Шерсть у него дыбом, когти пронзили ткань куртки, и на ней, кажется, проступает красное.

– Убери! Убери его! – верещит вожак. Соратники его будто приросли к месту и ошарашено пялятся на то, как Альбано разделывает под орех их предводителя.

А Леха вдруг запел:

– Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желаааа-ет!

Тут и я наконец прихожу в себя – и хохочу, глядя, как предводитель волчком вертится, уворачиваясь от беспощадных когтей, мысленно изумляясь, почему до сих пор не кинулась отрывать кота от бедненького мальчика. Раньше бы точно так и сделала, потому что Альбано не знает жалости, а мне она все-таки знакома. Была.

Пытаясь избавиться от чудовища на плечах, предводитель роняет Лёхин руль. И тот, как живой, катится к Лёхе, тычется ему в ногу. Леха поднимает его, прижимает к себе. По замурзанной его щеке катится мелкая слезинка. Но, глядя на хохочущую меня, он тоже начинает смеяться. Мне всегда казалось, что ему не больше пятнадцати, но теперь я вижу: он мой ровесник. Может, даже немножко старше.

Альбано, наконец, решает, что произвел достаточное впечатление, выключает свою сирену и элегантно спрыгивает с потрепанного предводителя. Тот, всхлипывая и пятясь, поднимает покоцанную кепку и, что-то злобно бормоча, плетется туда, откуда пришел. Остальные паршивцы, замершие с первым звуком боевого клича Альбано, следуют за своим командиром, посекундно оглядываясь.

Альбано, как ни в чем не бывало, забирается в свою корзинку. Лёха прижимает к себе руль и смотрит вдаль. Надо бы что-то сказать. Но я, признаться, совершенно не понимаю, что. Потом, собравшись, все-таки спрашиваю:

– Ты как, Лёш? Тебе помочь?

Лёха отчаянно мотает головой. Я осторожно глажу его по плечу – и меня обжигает отчаянием: никто, никто и никогда меня не полюбит! Я никогда не стану тем, кем хочу, потому что я не такой, не такой, как все, и никому не нужен! Они так и будут гонять меня по улицам – везде, где увидят. А волшебные коты ходят не везде.

– Откуда ты знаешь? - спрашиваю его. Глупый вопрос, ведь он понятия не имеет, о чем я!

Леха, не мигая, глядит вдаль из-под встрепанной челки. Черный, худой, он похож на грача с подбитым крылом. И я совсем ничем не могу ему помочь!

Стоп, как это не могу?

Быстро-быстро шарю в сумке – и вот он! Малюсенький микрофончик, найденный мной возле песочницы еще прошлым летом. Какая-нибудь кукла потеряла, наверное.

Леха слегка раскачивается и крепко обнимает свой руль. До его ладони так просто не дотянешься. Прикасаюсь к руке, он вздрагивает, затравленно смотрит на меня – впервые за все это время.

– Дай ладошку, Лёш.

И случается чудо – он протягивает мне руку. У него очень красивая, хоть и маленькая не по возрасту, кисть, длинные музыкальные пальцы. Только вокруг ногтей траурная каемка. Мне немножко неловко, но я кладу микрофончик ему на ладонь, и сама закрываю ее. Лёха изумленно смотрит на мои руки, сжимающие его кулачок.

– Твое желание обязательно сбудется! – говорю максимально мягко.

Лёха кивает и улыбается. Не глядя, сует подарок в карман. Потом приводит руль в боевую готовность и издает звук заводящегося мотора:

– Садитесь, дамочка, с ветерком довезу!

– Спасибо, у меня свой транспорт, – улыбаюсь я, кивая на Эжена

– Ну тогда счастливой дороги! – и Лёха газует к пекарне.

Я б тоже хлебнула кофейку с тамошними булочками, но сейчас это почему-то кажется мне неделикатным.

Мы с Альбано смотрим, как за Лёхой закрывается в дверь, потом сквозь витрину видим, как он подходит к продавщице, и она с улыбкой протягивает ему его дежурный пирожок и стакан сока. Надо ехать. Но еще какое-то время я веду Эжена в поводу. Почему-то хочется плакать.

На руль опускается кленовый лист – желтый с коричневым ободком. И мне становится немножко легче.

Хорошо, что сегодня солнце.

Глава 22

Иногда мне кажется, что солнечный свет – единственное, что необходимо мне для полноценного существования. В ноябре это особенно заметно: два-три пасмурных дня, и единственное, чего хочется – лежать под одеялом, не двигаясь. Хорошо бы еще какао, но не обязательно. Наверное, в прошлой жизни я была медведь. Или суслик. Или… кто там еще зимой спит.

Но сегодня солнце меня не радует. Хотя очень красиво, когда смотришь на свет сквозь слезы – все такое радужное, переливчатое. Только не утешает. Кручу педали, хлюпаю носом и никак не могу успокоиться – приключение с Лёхой не идет из головы. Ни собственная моя неожиданная храбрость, ни Лёхина ладошка, ни ужас при мысли, что таких вот предводителей в нахальных красных шапках в городе пруд пруди, и счастье мое, что я с ними до этого почти не сталкивалась. Как же повезло, что у меня теперь есть Альбано! И что он теперь всегда будет меня защищать. По крайней мере, пока я работаю дежурной феей.

Потихоньку слезы высыхают. Мы катимся по тихим улочкам, сквозь голые ветки сияет небо, солнце отражается в стеклах домов – и кажется, никакой зимы не будет. Да и будет – переживем, подумаешь, зима! Что плохого-то? Cнег искрится, морозец бодрит, Новый год опять же.

Где-то мне придется его праздновать? Хорошо бы, чтобы меня не уволили из фей, тогда Альбано будет праздновать со мной. Испечем шарлотку, купим кило мороженого, литр сливок и сосисок сколько Альбанова душа пожелает. И будет у нас пир горой. А потом я почитаю ему книжку. Какой-нибудь новый роман про Париж.

Так мы с мамой и праздновали. Только она читала мне Андерсена. Русалочка превращалась в пену морскую, Тень влезала на трон и расправлялась с Ученым, а брат Элизы навсегда остался с крылом вместо руки, потому что ей, бедной, так и не дали доплести ему рубашку из крапивы. Каждый раз я слушала, прижавшись к маме, эти жуткие истории – и каждый раз потом ревела в подушку, в тысячный раз убеждаясь: добро побеждает не всегда. И если побеждает, то в неравной борьбе, оказавшись на грани смерти. Но при этом я точно знала: мы с мамой всегда будем на стороне добра, чего бы нам это не стоило.

И мы были. А потом мама умерла. Добро опять не победило. А я осталась одна. Хорошо, что меня подобрала Петрова. Низкий ей поклон и тысячу обнимашек.

Но Петрова в Новый год всегда куда-нибудь уезжает. Меня тоже зовет, но я не могу. Там, куда она уезжает, наверняка придется наряжаться и всю ночь сидеть среди толпы танцующих людей. Брр. Да потом еще вылезет из-под елочки какой-нибудь, прости господи, Дед Мороз в шубе нараспашку… Нет уж. Мы с Альбано как-нибудь в тишине, по традиции.

Не люблю я Новый год. Вообще праздники не люблю, а его особенно. И еще Дед Мороз этот… С ним у меня с детства как-то не сложилось. До пяти лет еще ничего было, пока мне только подарки из-под елки вручали и врали, что это Дедушка их туда положил. А когда стукнуло шесть, мама меня на елку повела. И сказала, что дедушка за стихотворение будет вручать подарок. Ну конечно, я выучила целых три стихотворения! Одно даже Пушкина! Мороз и солнце, знаете?

Дед был веселый, в голубой шубе. Он хохотал, пел песни басом, затевал какие-то игры, а потом и правда сел на табуретку и потребовал стихов. Дети тянули руки, он звал их к себе, садил на колено, слушал коротенькие стишки и отпускал с чудесными подарками. Но когда я насмелилась наконец поднять руку, он вскочил и пошел в присядку – так ребята его развеселили. Потом по залу закружился веселый хоровод. А я в это время сидела в углу и лила горькие слезы. И никто-никто не подошел ко мне и не спросил: девочка, почему ты плачешь?

Разве настоящие волшебники так себя ведут?

Когда мама утром первого января повела меня к елке и достала оттуда подарок «от дедушки», я отвернулась и заплакала. Не надо мне было никаких подарков, раз он так.

И мама пообещала, что на следующий год дедушка придет прямо ко мне домой. И послушает все мои стихи, и поиграет, и попросит прощения за то, что в прошлую нашу встречу был так невнимателен.

Он и правда пришел. Я читала ему стихи, а он сидел на табуретке, глупо улыбался и икал. Борода у него немножко отклеилась, и пахло от него как от дяди Сережи с пятого этажа. Тот всегда, встречаясь с нами, норовил ткнуть меня в живот вонючими пальцами и приобнять маму. Поэтому мы старались с ним не сталкиваться. А тут – такой же Дед Мороз! В общем, праздник опять не задался. Мама потом призналась, что это был просто актер. Потому что главный Дед успевает только подарки под елку ночью закидывать.

- Представляешь, сколько народу ему облететь надо!

Я представила. И пожалела бедного деда. Конечно, тут любые помощники подойдут. Даже вроде того, который в прошлом году к нам приходил.

Но мне очень надо было с ним поговорить! Удостовериться, что сам-то он хороший, именно такой, как мама рассказывала!

Когда мы снова нарядили елку, я уселась под нее и твердо заявила маме, что дождусь его во что бы то ни стало. Чем только ни пыталась мама выманить меня в кухню! В ход шли пироги, мультики, новая настолка и даже предложение пойти в гости к соседке! Не сработало. Я сидела как приколоченная и думала, как Деду удастся вбросить подарок сквозь форточку. Тут-то и надо громко его позвать. Не может же воспитанный волшебник не ответить на зов!

Мама принесла шарлотку под елку. Мы сидели и ждали вдвоем. У соседей в телевизоре заиграли куранты, потом на улице грянули салюты. А Дед все не приходил. Глаза у меня слипались, но ложиться спать и передать пост маме я отказывалась: мне просто необходим был настоящий волшебник!

В час ночи мама сдалась. Вынесла из кладовки голубой зонтик, весь в серебристых капельках и новогодний мешок конфет. И сказала:

- Знаешь, он сказал мне, что не успеет. И заранее оставил подарок. Правда, красивый?

Зонтик правда был очень красивый. Но именно в тот день я поняла: нет никакого Мороза. И вообще никакого волшебства. Из волшебства на свете случаются только добрые люди, готовые помочь. Готовые придумать для тебя волшебного деда.

С годами стало ясно, что это немало. На этом стоит мой мир. Но тогда… конечно, я сказала спасибо, раскрыла зонтик и даже соврала маме, что поверила ей. Но с тех пор я этого бородатого обманщика терпеть не могу.

С другой стороны, а сама-то я кто? Такой же обманщик, только вместо Снегурки у меня кот (кстати, белый, новогодний), а вместо тройки – винтажный велик. Я ж фактически езжу по городу и делаю вид, что исполняю желания. Имею ли я на это право? И, если имею, насколько квалифицированно делаю свою работу? Больше от меня вреда или пользы? Исполняется ли загаданное? И если да, то как? Тоже как попало? Или вовсе не исполняется? И есть ли шанс, что я все-таки не такой халтурщик и аферист, как бородатые старики с мешками?

– Аккуратней, девушка!

Торможу и в изумлении обнаруживаю: мысли материализуются! Передо мной Дед Мороз в красной шубе. Он держит Эжена за руль могучей рукой в отороченной ватой варежке, густые косматые брови сурово сведены. Кажется, я в него немножко врезалась. Бормочу извинения. Но откуда он тут взялся? Не рано ли? Спрашивать, вроде, неудобно…

Вдруг дедову физиономию перекашивает гримасой боли. Он отпускает Эжена, хватается за сердце и опускается прямо на асфальт, благо, тот пока еще сухой.

– Вам плохо? – Мы с Альбано соскакиваем, я прислоняю велосипед к заборчику и присаживаюсь рядом с Дедом.

– Ничего, – кривится он, – сейчас пройдет.

– Может, все-таки скорую?

Дед отрицательно мотает головой:

– Не до врачей, дела у меня.

– Я могу вам чем-то помочь? Лекарства, проводить?

Он тяжело дышит, на лбу выступает испарина. Что ж за день такой? Сначала Лёха, теперь вот Дед… Борода, кстати, у него настоящая. Седая, кольцами… Тьфу, дурища, нашла, о чем думать.

– Пожалуйста, скажите, что я могу сделать? Давайте все-таки скорую?

Он снова мотает головой. Руки безвольно опущены, с одной падает варежка. Ну почему, почему я ни черта не понимаю в медицине? Ждать больше нельзя, надо вызывать врачей.

Трясущимися руками нашариваю в сумке телефон –когда же я привыкну класть его в специально предназначенный кармашек? А, вот он! Набираю «скорую». Сообщаю адрес, симптомы. Спрашивают имя, но Дед на вопрос не отвечает, только слабо мотает головой. «Ждите», – оператор отключается.

Дед закрыл глаза и, чувствую, из последних сил держится в горизонтальном положении. Поднять и оттащить его на лавку, стоящую в двух метрах от нас, я физически не смогу. В отчаянии смотрю на Альбано: ты ж волшебный кот, сделай что-нибудь. Но Альбано равнодушно глядит вдаль. Морда безучастная. Значит, придется справляться самой. Кто знает, когда приедет эта скорая?

Снова лезу в сумку, и почти сразу в руке у меня оказывается мячик. Маленький такой мячик-попрыгун, прозрачный, внутри – снежинка. Годится. Всовываю мячик в дедов кулак, зажимаю обеими руками, зову его тихонько, чтоб хоть на секунду приоткрыл глаза – не выходит. Чуть тяну его за руку. Он вздыхает – и медленно клонится к земле, я едва успеваю сунуть сумку ему под голову.

Так мы сидим еще минут десять. Дед, кажется, безмятежно дремлет – лицо его разгладилось, как будто боль ушла. Я сжимаю его ладонь своими двумя, пытаясь поймать взгляд. Редкие прохожие не обращают на нас внимания. Только одна бабка, посетовав на количество алкашей на районе, велит мне немедленно встать с холодного асфальта: «Застудишься!». Еще одна грозится вызвать милицию. Обе уходят недовольные, не получив никакого ответа.

Но вот издалека слышится вой сирены, и через минуту около нас тормозит желтая машина скорой. Из машины выскакивает доктор, молодой, но усталый. Что-то достает из чемоданчика и сует Деду под нос. Дед вздрагивает, открывает глаза – и я чувствую его отчаяние: не успел. Поздно.

Доктор меж тем смотрит на пациента укоризненно.

– Игнатий Палыч, ну что ж вы делаете! Я теперь еще по всему городу должен за вами гоняться! Зачем вы из больницы ушли? А если б не моя смена была?

Игнатий Палыч слабо улыбается – это не улыбка даже, просто пышные усы чуть шевельнулись – и снова смотрит на меня.

– Ваше желание непременно сбудется! – выпаливаю я, пользуясь моментом.

Усы шевелятся еще раз, чуть заметнее. Взглядом Игнатий Палыч показывает на мешок. Потом смотрит на доктора.

– Внук у него, – поясняет доктор, готовя укол. – Приемный. Пять лет пацану. Первый Новый год в семье. Деда Мороза ждет. А Игнатий Палыч всю жизнь в ТЮЗе штатным Дедом. Но до Нового года… В общем, сбежал внука заранее поздравлять.

Доктор вздыхает. Я молчу, потому что иначе разревусь прямо здесь. Игнатий Палыч снова морщится. Доктор ловко закатывает рукав шубы и вводит лекарство. Лицо Деда слегка светлеет.

Хоть бы он загадал выжить!

– Девушка, – шепчет Игнатий Палыч, – Загородная, 5. Квартира четыре. Пожалуйста.

Кулак, зажатый между моих ладоней, сжимается на секунду. Я киваю. Дед закрывает глаза и, кажется, снова теряет сознание.

Санитары укладывают его на носилки и уносят в машину.

– Можно мне его навестить? – спрашиваю я доктора.

– Можно, – кивает он, собираясь, – Вторая городская, спросите Кашина. Кашин это я. Звоните, скажу, как можно будет. Только вы вряд ли успеете. В реанимацию никого не пускают, а потом…

– Все-таки попробую, – упираюсь я.

– Попробуйте, – доктор Кашин вдруг протягивает мне руку: – Спасибо вам за Палыча.

– Не за что.

Кивнув мне на прощание, Кашин легко заскакивает в машину и закрывает дверь. Включается сирена, скорая срывается с места. Я стою как вкопанная и оглядываюсь: на асфальте лежит красный мешок и прозрачный мячик-попрыгун со снежинкой. Подарок не принят. Желание не сбудется.

И какая я после этого фея?