Былички Бабы Маши

Баба Маша медленно обняла саму себя, словно повторяя тот жест.

— Я обняла его. Крепко-крепко. Прижала к себе, накрыла своим одеялом. Гладить его по голове боялась — боялась, что он растает, как утренний туман, что это наваждение, которое рассеется, если я моргну. Лежала и смотрела в темный потолок, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, как уходит эта мертвая дрожь. И только под утро, когда за окном забрезжил серый рассвет, он наконец уснул.

Она замолчала. На кухне было тихо, только котел за стеной продолжал свой ровный, безразличный гул.

— Утром меня разбудил голос деда Филиппа. Он стоял внизу, у печи, и звал нас завтракать. Я села, потянулась, и тут вспомнила. Резко повернулась. Вовка спал. Щёки у него порозовели, дыхание было ровным и глубоким. Живой. Живехонький.

Баба Маша посмотрела на меня, и в ее глазах блеснули живые, мокрые искорки.

— Вот так я его оживила, Вика. Трясла, трясла, видать, что-то запустила ему. Тогда еще мы, обычные люди ничего не знали про клиническую смерть. А он ведь пролежал так двое суток, а может и больше.

Она перевела взгляд на банку с настойкой.

— А причиной тому стало вот это. Дед Филипп ставил настойку на меду и алоэ, от больных ног ему помогала. А Вовка до сладостей был большой охотник. Добрался до банки, съел все. Нашли его вместе с пустой банкой на полу. Посмотрели, послушали — не дышит. Фельдшер пришел, пульс померил, покачал головой: «Мертвый». А он, получается, просто на грани побывал. В той самой изнанке, откуда не все возвращаются.

Ба замолчала. На кухне было тихо, только потрескивали дрова в печи.

— Мамка наша умерла, когда Вовке два месяца было, а мне двенадцать, — тихо добавила она, и голос ее стал мягким, почти колыбельным. — Все хлопоты по малышу на меня легли. Одно время, как подрос, он меня даже мамой называл. А когда я в город уехала, тосковала по нему больше всех.

Она медленно протянула руку, накрыла мою ладонь. Кожа ее была горячей и шершавой.

— Мир, Вика, он хитрый, — прошептала Баба Маша. — Он забирает своих, когда мы забываем правила. Но иногда… иногда он дает шанс. Если ты любишь достаточно сильно, чтобы не отпустить. Даже когда все вокруг говорят, что уже поздно.

Она отняла руку, встала и подошла к печи, чтобы поворошить угли кочергой.

Карты

— А чего ты подарки не ищешь? — заговорщески спросила Ба, когда я в очередной раз разметала сугроб на ее дорожку.

— Так чего их искать, дед Мороз же их под елку принесет, — пожала плечами я И вылезла из сугроба.

— Пока он их принесет, пройдет сколько времени-то. Я, знаешь, что слыхала, — Ба наклоняется ниже ко мне, она в своей большой коричневой шубе и пушистой шали, щеки и нос красные, глаза блестят лукавостью. — Говорят, что дед Мороз подарки сначала в сугробы закапывает. В самом конце огорода, чтоб дети не нашли. А в Новогоднюю ночь раскапывает и под елку тащит.

— Не может быть! — я даже подпрыгиваю на месте от удивления.

— А ты, проверь, — подначивает меня Ба и, разворачиваясь идет за метлой, чтобы смести с дорожки снег, который я накидала.

***

— Не было там никаких подарков, — обижено ворчу я и, ставлю ноги в носках поближе к печи. — Я до самой земли дорыла и не нашла.

— Плохо искала, — хихикает Ба и тасует колоду карт.

Ба сидит рядом со мной у печи, только спиной к теплу. На широкой скамье, покрытой одеялом места достаточно. Перед Бабой Машей лежит дама бубен. Сейчас будет гадать.

— Научи меня, — с жаром прошу я.

Ба смеется, убирает даму в колоду.

— Мала еще. Но если хочется, покажу как кидать на картах.

Баба Маша стала учить меня гадать. Карты в её руках казались живыми — старые, с потертыми до белизны углами, они скользили с легким, шуршащим звуком, похожим на шепот сухих листьев.

— Смотри, Вика, масть решает, — бормотала она, раскладывая пасьянс. — Червы — это тепло, кровь, жизнь. Бубны — деньги, суета. А пики… пики это холод. Это то, что ждет за порогом.

Я сосредоточенно тасовала колоду, стараясь повторить её ловкие, уверенные движения. Выкладывала карты. И вдруг, прямо поверх червового короля, из колоды выскользнул он. Пиковый туз. Черный, с огромным, пронзительным шпилем, он лег в самом центре расклада, перекрывая всё.

Баба Маша замерла. Её пальцы, только что ловко двигавшие карты, повисли в воздухе. Она медленно втянула воздух, и я увидела, как напряглись желваки на её впалых щеках. Она пожевала нижнюю губу — быстро, нервно, до белой полоски. Потом резко, почти грубо сгребла карты в одну кучу и стукнула ими по лавке так, что вибрация прошла.

— Хватит на сегодня, — сказала она. Голос её стал сухим, как треск лучины.

Она встала, подкинула еще полешек в печь, вернулась и села рядом со мной.

— Эту карту, Вика, боялась моя бабка, Домна. Она меня и учила. Домна кидала карты так, что даже местные знахарки шептались. Всё, что она говорила — сбывалось. Безошибочно.

Баба Маша повернулась ко мне. В свете кухонной лампы её лицо казалось выточенным из старого дерева.

— Нагадала она однажды своему старшему сыну, моему дяде Илье, что умрет он на воде. Стала его беречь, как зеницу ока. На речку — ни ногой. На рыбалку с мужиками — запрещала. Даже умываться заставляла из рукомойника, чтобы лишний раз к ведру не подходил. Думала, обманет судьбу.

Ба усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— А он всё равно умер. Только не на реке. Пошел ночью за водой к колодцу. Утром Домна хватилась — нет Ильи. Пошла к колодцу за водой, а он… он на деревянной крышке лежит. Глаза выпученные, белки в утреннем свете казались синими. Сам белый, как мел, и не дышит.

Она провела ладонью по лицу, словно отгоняя эту картинку.

— Хоронить собрались. Поп отпел, на утро назначили. Оставили гроб в церкви на ночь, как положено. А я тогда маленькая была, лет семи, может восьми. Пришла к бабке Домне в гости, да и осталась с ночевкой. Любила я у неё бывать, Вика. Вот как ты у меня.

Баба Маша вдруг улыбнулась, и морщинки вокруг её глаз на секунду разгладились, но тут же снова собрались в жесткую сетку.

— Улеглись мы спать. Тишина. А потом — стук. Тихий, глухой. А следом — скрежет по стеклу. Медленный, настойчивый. Как коготь.

Она наклонилась ко мне, и я невольно подалась вперед, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Домна креститься начала, пошла разбираться. А я втихаря за ней. Мальчишки с соседнего двора пугали, что по ночам черти скачут, рогатые, мохнатые. Вот и хотелось мне подглядеть, что это за черти такие. Подкралась к двери, заглянула в щель…

Баба Маша замолчала. Её взгляд стал стеклянным, устремленным в темный угол кухни.

— А там, Вика, дядя Илья стоит. Укутанный в белый, до пят, саван. Ткань жесткая, накрахмаленная, и пахло от него не потом, а ладаном и сырой, холодной землей. Домна сначала в дверь не пустила. Уперлась, кричит: «Уйди, нечистая сила!». А он стоит, молчит, только глазами моргает. Потом Домна сжалилась. Убедилась, что живой, впустила.

Она тяжело вздохнула, и плечи её опустились.

— Посадила его возле печки, лучину запалила. Свет дрожит, тени по стенам пляшут. Стала выспрашивать, что случилось. А он ей рассказывает, что очнулся в церкви. Замер, говорит, в гробу. Огляделся — темно, холодно, вокруг свечи догорают. Вылез, дверь нашел, домой пошел.

Баба Маша понизила голос до шепота, и мне пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать.

— Домна его спрашивает: «Видел ли, что на том свете?». А Илья качает головой. «Не велено, мать, говорить. Но со святыми беседовал. Дали они мне три знания. Только знания эти в секрете держать надо, не для людей они». Упросила его Домна, стала умолять. Он и рассказал. Я там, в темноте, уши навострила, но толком ничего не расслышала. Только обрывки: про огонь, про воду, про то, как душу от тела отделять…

Она выпрямилась, и в её голосе снова зазвучала привычная, будничная твердость.

— На утро встали. А дядя Илья говорить не может. Онемел. Рот открывает, а звука нет. Зато лечить людей стал. К нему потом из соседних сел ездили, больные да искалеченные.

Баба Маша посмотрела на меня, и в её светлых глазах я увидела вековую усталость, которая не проходит никогда.

— Смерть в нашем роду, Вика, за всеми ходит. Она не уходит просто так, она делает круг. Сначала Илья с того света вернулся. Потом Вовка. Изнанка, она ведь не всегда забирает. Иногда она просто проверяет, насколько крепко ты держишь своих.

Она аккуратно, с каким-то благоговейным страхом, убрала карты в старую, потертую коробку.

— А туз пиковый, — тихо добавила она, закрывая крышку, — это не всегда смерть, внучка. Иногда это просто напоминание, что дверь между мирами тоньше, чем мы думаем. И кто-то всегда может постучать в стекло.