Истории из замочной скважины

Дотерпела. У себя в опочивальне всех камеристок выгнала сразу, как помогли ей из кружев и многослойной парчи выпутаться и пудру смыть. Нашла в сундуке старый девчоночий сарафанишко – тогда в пол был, теперь выше щиколотки, но сойдет; замоталась в нянькин платок и, особо не прячась, побежала сквозь покои – мало ли куда спешно девку-чернавку послали. Да и никому до нее дела не было, пир только набирал силу. Господа и дамы в масках, в причудливых нарядах, везде танцы-музыка и в черном небе цветной слепящий дождь и гулкий грохот. Как же опостылели ей все эти кривляки!

Выбралась она из дворца – и куда глаза глядят, хоть в лес дремучий. Да только далеко на красных каблуках рюмочкой не убежишь, и, едва дохромав до леса, Несмеяна спряталась в кустах. Плакала-плакала – отчего ее никто не ищет? Что дальше делать? – и уснула.

А проснулась – уж рассвело. Птички чирикают, ветерок в листве шелестит. Миру нет до нее никакого дела. Встала, банты красные на туфельках развязала, сняла да каблуки с трудом, всунув между стволом и веткой, все же обломала. Надела, лентами покрепче обмотала – как же ловко без каблуков-то! И пошла в глубь леса, в чащу. Лишь бы подальше от людей, от дороги. Никого ведь там нет, ни в масках, ни без, – никто не воркует, притворно улыбаясь. Покой, солнце меж стволов, в траве на полянках ягодки земляники – будто сон какой-то забытый. Или было на самом деле… Гуляла она по лесу давным-давно, но с кем, когда?

По правде и сама Несмеяна ума не могла приложить, отчего тоска тяжелая ее гложет. Сама от себя измучилась. В этих думах брела она весь день средь высоких деревьев и сосен. Попила из ручейка, земляники и малины наелась. Парчовые башмачки еще держались. Как там отец дома? Мало ему проблем с дочерью-несмеяной, так еще и искать –хлопот не оберешься… А может, радуется? Нет противной дочери – не проблем?

Уже думала назад возвращаться – да не разумеет, как. Глядь – тропинка. Несмеяна обрадовалась, побежала по тропинке, откуда только силы взялись. Думает: по тропинке да на дорогу, по дороге – в город! Вот увидеть отца, хоть издали, и сразу понятно, рад ли он, что она убежала, или от горя седеет…

– Ой! – оторопела девица. Глядь, а на пути избушка стоит, такая ладненькая, хоть и старая, мхом зеленым по крыше черной дощатой поросла. Решила царевна дорогу спросить и хоть хлебушка попросить. Подошла к избе, а дверь сама отворилась. Зашла Несмеяна за порог:

– Здравствуйте…

– Здравствуй и ты, милая, – красивая женщина в дивно вышитом сарафане улыбнулась ей.

Ведунья? Похоже: внутри избы густо пахло свежими и сухими травами, а стены были увешаны неведомыми вещицами.

– Устала, маленькая моя? А ну-ка скорей садись, – Ведунья за руки ее взяла, за стол усадила. – Вот молочка попей, а вот в медок хлебушек макай… Откуда ты такая белолицая, белорукая – нежная, как голубка? Ну, девица, что случилось?

Доброта ее растрогала Несмеяну. Она закрыла лицо руками и горько заплакала от захватившей сердце безмерной печали. Сроду никто с ней так по-доброму не говорил! Ведунья рядом присела, ласково и легонько по голове погладила:

– Плачь, плачь, не бойся! Легче станет. Ну, какая беда стряслась?

И тут Несмеяна ей все как на духу и рассказала про свою беду: что сама обуза для отца, что того гляди в монастырь сошлют, потому что неловкая она, унылая, никто не сватается и дома-то всем надоела, никому не нужна она сама, а только чтоб роль свою играла, и есть ли она вообще сама по себе настоящая? – и с каждым словом все горше плакала.

– Знаю я, как тебе помочь, – молвила Ведунья.

Царевна с надеждой подняла глаза, но тут же опустила:

– Пытался мне помочь отец, да и не только он. Ни у кого не вышло.

– А у меня есть приспособление волшебное. Блюдечко, а по нему яблочко катается, ты ему вопрос задаешь – оно тебе всю правду и показывает.

Вытерла царевна слезы: неужто можно про настоящую себя всю правду узнать? С любопытством и волнением смотрела девица, как Ведунья вынимает шкатулку и достает из нее сию чудесную вещицу. Ведунья поставила блюдце на стол – и неведомая доселе сила приковала взгляд Несмеяны к блюдцу. Так и обмерла она от того, что увидала: сад во дворце и златовласую бойкую девочку у такой же златовласой женщины на руках!

А все ведь забыли, что когда-то была во дворце и царица! Родила она чудесную доченьку да после захворала. Лучшие лекари днем и ночью трудились в ее покоях три лета и три зимы. А девочка-царевна тем временем росла здоровая, смышленая и храбрая, как все малыши – и смеялась, как колокольчик, да песенки пела-танцевала! Отрада глядеть!

Показало блюдечко дальше, что в один из дней танцевала царевна рядом с лежащей мамой да и опрокинула чашу с лечебным отваром подле ее ложа. Царица засмеялась, за ней и девочка. Погладила мать слабой рукой дитя по румяной щечке и прошептала:

– Доченька моя, Марьюшка..

– Так вот как меня зовут! Марья я! – вскрикнула царевна над волшебным блюдечком, и слезы брызнули сызнова, но были уж не горькие, а совсем другие, радостные.

– Смотри дальше, милая, – подсказала Ведунья.

А дальше в покои царицы зашла бабка-лекарка, увидела чашу на полу с разлитым снадобьем, схватила улыбающуюся девчушку за шиворот и прошипела на ухо:

– Матушка больна, а она веселится! Из-за тебя не смогу теперь дать ей лекарства, так знай: ежели не доживет до утра – твоя в том вина!

Показало видение, что к утру царицы не стало…

С того дня Марьюшка и стала Несмеяною. Не могла больше улыбаться, а вина на душу легла каменной тяжестью. Не рассказала никому о том страшном случае, а царь, видя, что с девочкой неладно, сам велел всем не говорить про супругу, чтобы маленькая царевна лишний раз не кручинилась да тоской не мучилась, велел ее радовать да потешать. Так будто и позабылось все, как думал царь…

Вдруг в блюдечке показалось Марье лицо матери. Та улыбнулась ласково и молвила:

– Нет твоей вины в моей судьбе. А услышать твой смех в последний день – было отрадой и утешением. Я тебя люблю, доченька, и навсегда останусь рядом, вот здесь, в твоем сердце, – прямо из блюдечка теплая рука коснулась ее груди.

Вскрикнула царевна, а внутри что-то громко треснуло, надломилось. То был камень сердечный. Сквозь слезы улыбалась она матери в ответ. Так и свиделись да попрощались душевно.

Ведунья убрала блюдечко, дала царевне умыться, под душевную беседу косы золотые ей переплела – как вдруг раздался конский топот, лай гончих и вой рога охотничьего. Выбежали Ведунья с царевной на крылечко – а из леса все всадники, всадники царские в красных кафтанах, и молодой витязь, что первым прискакал, уж на коленях у крыльца стоит и к ней руки тянет:

– Смилуйся, царевна!

А из леса уже и сам царь вскачь с боярами выезжает – увидел дочь, сам как молодой с коня соскочил, на крыльцо кинулся:

– Марьюшка! Доченька!

По дороге, сидя бочком на коньке, которого вел в поводу молодой витязь, рассказала царевна все отцу. Поплакала, конечно, но сквозь смех, как живая – как настоящая, наконец. И к отцу льнула, и на витязя, рдея, поглядывала – а пуще того солнышку и доброму миру вокруг радовалась.

Как приехали, отвел царь дочь к месту, где мать покоилась, рассказал все хорошее, что помнил. Вместе они стали горевать, уже не таясь, но от горя того становилось легче с каждым днем. И с того времени стали они жить-поживать, да только добра наживать.

Психологический анализ рассказа Дарьи Рудневой «Настоящая сказка о царевне Несмеяне». Взгляд клинического психолога, судебного эксперта.

Автор: Гулия Сибагатуллина – клинический психолог, судебный эксперт

В этой сказочной истории показано, как детская травма и подавленное горе могут на годы заморозить человека. Царевна Марьюшка считает себя виноватой в смерти матери. Она случайно опрокинула чашу с лекарством, а бабка-лекарка сказала: «Если мать не доживет до утра — твоя вина». Мать умерла, и девочка поверила, что это из‑за нее. Она никому не рассказала, спрятала тайну глубоко внутри и перестала радоваться, смеяться, жить. Так она наказала себя за то, чего на самом деле не совершала.

У нее были все признаки тяжелого горя: она плакала, не ела, чувствовала себя слабой и отстраненной от мира. Она застряла в своем страдании и не могла двигаться дальше. Вместо того, чтобы пережить потерю, она заморозила свои чувства и перестала быть собой.

Отец пытался помочь — звал скоморохов, дарил подарки, но он совершил ошибку: запретил говорить о матери. Он думал, что так дочь перестанет грустить, но на самом деле запрет на разговор только укрепил ее чувство вины и сделал травму глубже.

Перелом наступил, когда Марьюшка встретила Ведунью. Ведунья сделала то, что не делал отец: она позволила царевне плакать и не пыталась ее развеселить. Слезы оказались исцеляющими. С помощью волшебного блюдечка Марьюшка увидела прошлое и услышала голос матери. Мать сказала ей: «Нет твоей вины в моей судьбе». Эти слова освободили царевну от многолетнего груза. Она получила прощение, которого ждала всю жизнь.

После этого Марьюшка смогла принять потерю. Она помирилась с отцом, нашла своё настоящее имя и вернулась к жизни. Вместе с отцом они стали горевать открыто, не прячась. И в этом горе они нашли новый смысл: последний смех царевны стал утешением для умирающей матери, а не причиной её смерти. Страдание перестало быть просто болью — оно обрело смысл и помогло ей исцелиться.

Мучимый мучитель

Автор: Александра Кудряшова — клинический психолог, ведущая групп и тренингов, член Ассоциации медицинских психологов России.

Контрасты, сплошные контрасты. Петербург за панорамными окнами сверкал огнями, а в душе Ксюши царила гнетущая тьма. Прокручивая в голове очередную встречу у психиатра, она вспоминала, как пришла в эту точку. Умная, сильная Ксения Алексеевна и маленькая, сломленная девочка Ксюша, – горько усмехнувшись, она запила очередную таблетку вином.

Она выросла в старом доме на самой окраине, где жизнь текла медленно и безнадежно. В её жизни была мама, которая очень её любила – всё время, пока оставалась трезвой. Ксюша маму тоже любила. Даже когда периоды трезвости сменялись запоями, и мама из доброй и заботливой превращалась в настоящее животное, Ксюша считала, что мама болеет. Тогда была череда любовников, отчимов и просто собутыльников. Вот их Ксюша боялась, и оказалось – не зря. Как-то ночью, когда ей было тринадцать, в комнату вошли двое. Очнувшись ото сна, она поняла, что не может двигаться от навалившейся тяжести дурно пахнущего мужского тела. Кричать тоже не могла – рот ей закрывала огромная, потная ладонь. В ушах застрял лязг расстёгивающихся джинсов второго изверга. Ту ночь она мечтала забыть, но предательская память запечатлела всё, будто в замедленной съёмке. Каждый раз, когда ей было страшно, она будто теряла голос.

Отношение к людям у Ксюши сложилось давно, прочно и не по своей воле. Тоже контрастное, почти чёрно-белое. Она неутомимо стремилась дарить тепло, любовь и заботу, не зная, что это такое. Но была в ней и другая сторона, циничная и жёсткая. Та её часть тоже стремилась к любви и заботе, получать их всецело и во что бы то ни стало.

Они познакомились в приюте для собак. Ксюша уже несколько месяцев помогала там: убирала вольеры, выгуливала «старичков» — крупных и уже немолодых собак, чьи шансы найти новый дом стремились к нулю. Она попала туда в тщетных поисках ощущения нужности. А он отыгрывал укоры изредка пробивавшейся совести.

В тот день сквозь собачий гам послышался рёв мотоциклетного двигателя. Она не разбиралась в марках и моделях, но весь его образ был как из книг про «крутых и опасных парней»: спортивного вида брюнет в кожаной байкерской жилетке с пыльными нашивками. Лихой, брутальный, манящий. На лице играла улыбка, а ярко-синие глаза лучились добром и уверенностью в себе. Он держал на руках маленького испуганного щенка, которого, к немалому удивлению Ксюши, достал из мотоциклетного кофра. Хозяйка приюта посмотрела на него с укоризной, но, зная, что к новому подопечному прилагалась очень нужная приюту небольшая сумма на корм, бурча под нос, взяла щенка и пошла пристраивать его в вольер.

Ник (так его звали друзья) уже развернулся на месте и пошёл к выходу, как его взгляд упал на Ксению. Она смутилась, опустила глаза и спешно отвернулась. Задержав взгляд на мгновенье, он вышел, а спустя ещё несколько секунд с улицы донёсся шум отъезжающего мотоцикла.

Возвращаясь домой с волонтёрской работы, Ксюша – невзрачная, в вечном сером свитере, с волосами, собранными в пучок, в дешёвых ботинках из секонда – застыла, вспомнив Ника с щенком на руках. Усмехнувшись своим мыслям, она побрела к дому.

Она проснулась от непривычного шума. Ревел мотоциклетный мотор.

– Он! – промелькнула мысль, и она, удивляясь ей на ходу, уже бежала к окну. Заспанная, протирая глаза и всё ещё не веря им, она смотрела на Ника. Зазвонил телефон.

– Привет, Ксю. Не поверишь, но я всю ночь не мог заснуть. Вчера вечером я выведал у хозяйки приюта твой телефон и так разошёлся, что узнал попутно и адрес. В общем, заснул под утро, а перед этим понял – надо ехать! Выходи, погуляем?

В висках стучало, голова закружилась, и ноги стали будто ватными. Внутри всё затрепетало, в венах, артериях, капиллярах, в каждой клетке закипело и заискрилось. Ксюша почувствовала, что ожила, будто счастье наконец коснулось ее волшебной палочкой. И – будто невиданной силы магнитом её потянуло к нему. В ответ она сказала сдавленное: «Да». И, не помня себя, кинулась собираться.

Следующие десять лет они были вместе. Отношения с Ником всегда были похожи на обезумевшие качели. У него не было своей квартиры, постоянной работы – и переживаний на эту тему тоже не было. Зато были друзья из мотоклуба, красивый мотоцикл в кредит и сумасшедшая харизма. Ещё были бесконечные передряги в поисках быстрых и шальных денег. То в полицию, то в криминал. Мог и пропасть в сомнительной командировке.

Ксюша его любила. Любила его смех, улыбку. Любила, как изящно и романтично он ухаживал за ней. Он читал стихи, писал от руки любовные письма, говорил о вечности, звёздах и мотоциклах. О, он был великолепен в постели! Они подходили друг другу, как детали от лего, один в один. Что-то на химическом, молекулярном уровне. Она смотрела и не могла оторваться. Будто какое-то наваждение. В эти моменты всё в нём казалось прекрасным, и каждый миллиметр кожи – желанным.

Она была уверена, что любит. Прощала ему загулы, прощала, когда он не приходил домой ночевать по сомнительным поводам. Не проверяла его телефон, смутно догадываясь, что там найдёт, и уверяя себя, что это означает «доверять». Года через три после их знакомства она перестала спрашивать о замужестве. Он то отшучивался, то обещал, что они, конечно, поженятся – всё будет, как только будут деньги. Ксюша черствела. Её взгляд стал совсем потухшим, но она всё ещё любила. Любила то чувство, что испытывала рядом с ним. Гормоны, эндорфины, кипящая кровь. Она каждый раз будто уговаривала себя, что без этого ощущения жить не может. Не может – и всё тут. За десять лет у них родились двое детей. Ксения выучилась на психолога и устроилась в интернат для душевнобольных. Они жили в съёмной однушке, которую Ксюша сняла с первой же зарплаты. Квартира была простая, но с красивым видом на город. Ей нравилась её работа: на фоне глубоко больных, обезумевших, никому не нужных пациентов её собственная жизнь не казалась настолько беспросветной. Ник всё так же попадал в передряги, перебиваясь сомнительными заработками, а она то вытаскивала его из полиции, то в который раз тщетно обзванивала больницы и морги, когда он пропадал.

В тот вечер он суетился и был как-то взволнован, собирая вещи в очередную командировку якобы по работе.

– Ну, Ксюю… – так он протягивал её имя, когда о чём-то упрашивал (это её всегда раздражало). – Сколько раз тебе говорить? Там предлагают хорошие деньги. Меня не будет месяца три, ну, от силы полгода, и я буду присылать тебе деньги. Правда, насколько я знаю, там плохо со связью. Но вот я приеду – и заживём!

– Ник, я так и не поняла, куда ты. Прошу, пообещай, что всё будет хорошо. Почему-то я волнуюсь.

Ксюша никогда не пыталась настоять на своём или всё-таки получить от Ника ответы – привыкла терпеть. Лишь бы он не ушёл. Даже мысль, что если что-то случится с детьми или с ней, и нельзя будет связаться с Ником, не заставила ее вытрясти из него нужную информацию – куда, зачем.

– Звёздочка моя, всё будет хорошо! Я люблю тебя и всё делаю только ради тебя и нашей семьи! Я же буду на связи!

Она покачала головой:

– Я все еще тебе верю, Ник. Но, честное слово, мне всё сложнее это даётся…

На следующее утро он уехал. И пропал.

В первые месяцы она, казалось, не сильно переживала. От скуки стала чаще смотреть новости, подписалась на какие-то военкоровские каналы. В то время о спецоперации говорили отовсюду, ей не казалось это чем-то знаковым. Тогда чуть изменился аппетит, порой было трудно заснуть, а утром она вставала разбитая, будто и не ложилась. Списывая на усталость, она не придавала этому большого значения.

Поздним вечером раздался звонок.

В трубке раздался женский голос. Тихий, холодный, с металлическими нотками.

– Это Ксения Алексеевна?

– Да, кто это?

– Меня зовут Катя. Мы с вами не знакомы, – эта Катя говорила поспешно, будто на одном дыхании. – Но я давно знаю Колю… Дело в том, что я – его жена. Нет, вы не подумайте, я знаю о вас и ваших с ним отношениях, о ваших с ним совместных детях... У нас давно всё очень сложно… И дети… Дело в том, что нам надо с вами встретиться. Нам есть о чём поговорить.

Сжимая телефон дрожащими руками, Ксюша опустилась на кресло, ощущая, что мир вокруг изменился. Шок и тихий ужас накрыли её с головой, железной хваткой сдавив горло. Перед глазами вспыхнула картинка, ожили ощущения детства, когда её рот закрывала вонючая мозолистая рука выпивохи. Лязг расстёгивающихся джинсов оглушительно заскрежетал в её голове. Она смогла набрать воздуха в грудь, спросила адрес и время встречи, затем нажала кнопку «отбой».

Катя оказалась ухоженной, стройной, почти ровесницей. И женаты они с Ником были пятнадцать лет. Тоже – двое детей от Ника. Катя знала, что он не способен на верность, и принимала это. Вот так просто. И тоже любила. А он говорил ей о любви, писал письма, читал стихи. Все пятнадцать лет. Причина знакомства же состояла в том, что Коля ушёл на СВО. Супруга Николая об этом знала. И знала об этом еще одна любовница.