Ведьма из Заречного

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце, ещё низкое над горизонтом, рассыпало по снегу россыпь бриллиантовых искр. Воздух был настолько чистым, что каждый вдох обжигал лёгкие ледяной свежестью.

Кристина заглянула в дальний угол сеней, где хранились старые вещи. В углу, за коробками и пыльными сундуками, она нашла то, что искала: потёртые валенки, старый мамин ватник, простеганный и жёсткий от времени, и пуховый платок.

Она провела рукой по грубоватой ткани ватника, и перед глазами тут же всплыл образ матери, такой, какой она помнила её с детства: в этом самом ватнике, с платком на голове, с лопатой в руках, разбирающую сугробы у крыльца.

«Сколько себя помню, мама всегда была в этом… – подумала Кристина, прижимая одежду к груди.»

Её городские короткие куртки и элегантные полусапожки казались здесь жалкой и бесполезной пародией на одежду. Она медленно переоделась, натянула валенки, завязала платок под подбородком. Ткань приятно согревала кожу, а в душе поднималось странное чувство, будто сама мать сейчас оберегает её и направляет.

Дорога к погосту оказалась непростой. Зима в в этом году была щедра на снега, метели и затяжную пургу. Тракторист, объезжавший посёлок, физически не успевал расчистить все дороги за один день. А уж кто бы стал особо усердствовать на пути к кладбищу, затерянному на окраине?

Морозный рассвет окрасил заснеженные поля в бледно‑розовый цвет. Кристина стояла у калитки, глядя на тропу, ведущую к погосту. Сердце билось часто, будто предупреждая: «Ты готова?»

«Да, – мысленно ответила она себе. – Пора».

Путь оказался не просто трудным: он стал настоящим испытанием. Снег лежал нетронутый, высокий, кое‑где по колено, а в ложбинках и по пояс. Каждый шаг давался с усилием: ноги проваливались в рыхлую целину, валенки мгновенно намокали, а холод пробирался сквозь толстые шерстяные носки.

Кристина шла, наклонив голову против ветра, и думала о том, как давно она не была здесь. Годы? Десятилетия? Последний раз она приходила на могилку к бабушке. Время размыло границы, превратило воспоминания в смутные образы, но сейчас, продираясь сквозь сугробы, она чувствовала: прошлое возвращается, настигает её, как этот колючий ветер.

«Мама… – мысленно звала она. – Я иду».

Могилу она едва нашла. Огромный снежный нанос был наметён так высоко, что не было видно даже тёмного деревянного креста. Кристина остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на эту белую гору.

Она сняла варежки. Пальцы тут же онемели от холода, но она не обратила на это внимания. Начала разгребать снег руками, сначала осторожно, потом всё яростнее, будто пыталась прорваться сквозь барьер, отделявший её от прошлого.

Снег был плотным, утрамбованным ветрами, но Кристина не сдавалась. Она копала, скребла, отбрасывала комья в сторону, пока наконец под её руками не проступила табличка.

На неё смотрела молодая, улыбающаяся мама. Глаза на фотографии были живые, с искоркой смотрели прямо на неё. И в этой улыбке Кристина вдруг увидела то, чего не замечала раньше: тихий, немой укор.

Укор за все годы.

За все дни, когда дочь не приезжала.

За долгое, предательское отсутствие.

– Мама… – прошептала Кристина, и голос дрогнул.

Она присела на краешек сугроба. Ноги подкосились, а в груди что‑то сжалось так, что стало трудно дышать. Слёзы, горячие и солёные, потекли по замёрзшим щекам, оставляя мокрые дорожки. Они падали на снег, растворялись в нём, как её слова в тишине, что царила вокруг.

Ветер здесь не свистел, не рвал одежду, он лишь тихо шелестел ветвями старых елей, стоящих сторожами у ограды. Где‑то вдали каркала ворона, но её крик не нарушал покоя, а лишь подчёркивал его.

Кристина закрыла глаза и начала безмолвно беседовать с матерью. Она просила прощения за то, что не приезжала, за то, что боялась вернуться, за то, что так долго бежала от себя. Она объясняла то, что не успела сказать при жизни, то, что копилось в душе годами.

«Я боялась, – шептали её мысли. – Боялась увидеть твоё место пустым. Боялась почувствовать, что тебя больше нет. Но теперь я понимаю: ты всегда была здесь».

Когда слёзы иссякли, Кристина достала из кармана маленький свёрток. Это были шоколадные конфеты, которые мама так любила. Она положила их на промёрзлый снег у подножия памятника.

– Это тебе, – сказала она тихо. – Как раньше, помнишь?

Ей показалось, или ветер на миг стал теплее? Или это просто воображение? Но в груди разлился покой.

Обратный путь она шла уже легче. Снег всё так же цеплялся за валенки, ветер всё так же бил в лицо, но внутри было что‑то новое твёрдое, как камень.

Мысль оформилась окончательно: она останется здесь. В Заречном. Это больше не бегство. Это возвращение.

И с этим новым чувством Кристина с фанатичным рвением вновь принялась за работу. Она двигалась словно заведённая: разгребала многолетние завалы на чердаке, смахивала паутину с балок, подметала запылённые полы. Взмах метлы, скрежет веника по половицам, шуршание старых газет под ногами: всё сливалось в монотонный ритм, будто она пыталась загнать подальше последние остатки нелепости и жгучей досады, засевших в груди после ночной стычки с мальчишкой.

Физический труд действовал как анестезия. Пока руки заняты, пока мышцы горят от напряжения, мысли не так больно ранят. Но стоило на миг остановиться, перевести дух, и они снова наваливались: «А вдруг кто‑то ещё решит проверить, живёт ли тут привидение?.. А вдруг…?»

Она тряхнула головой, отгоняя навязчивые образы. Нет. Сейчас только работа. Только порядок.

Именно в этом порыве Кристина решила добраться до старого сундука. Он примостился под крутой, вертикальной лестницей, ведущей на чердак, и был основательно завален: картонные коробки с пожелтевшими газетами, старые пальто, пахнущие нафталином, потрёпанные чемоданы, словно его намеренно прятали от чужих глаз.

«Зачем? – мелькнуло в голове. – Что такого могло быть внутри, что потребовало столь тщательного укрытия?»

Она принялась расчищать пространство. Наконец сундук предстал перед ней во всей своей массивности: тяжёлый, обитый тёмным металлом, с потускневшими уголками и ржавыми замками.

Кристина провела ладонью по крышке. Дерево было шершавым, испещрённым трещинами времени. Она нащупала засов, потянула, он в ответ заскрипел, словно протестуя. Крышка поддалась неохотно, с протяжным, жалобным стоном, и в лицо ей пахнуло затхлостью, пылью и безмолвным прошлым.

Внутри лежало наследие.

Выцветшие ситцевые платья, в них Кристина помнила маму в летние дни: лёгкие, с цветочным узором, они колыхались на ветру, когда мать ходила по огороду. Шерстяной плед, когда‑то пушистый, а теперь жёсткий от времени. Толстая пачка фотографий, пожелтевших, с потрёпанными углами.

Сердце сжалось от чувства, будто она коснулась живой памяти, будто сама мать на миг ожила в этих вещах.

Кристина с трепетом перебирала содержимое сундука. Пальцы скользили по ткани, ощупывали края снимков, задерживались на знакомых чертах. И вдруг, под слоем старого тряпья, её пальцы наткнулись на что‑то твёрдое, угловатое.

Она вытащила предмет.

Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Когда‑то, должно быть, ярко‑синей, а теперь выцветшей до блёклого серо‑голубого. На обложке ни единого слова. Но Кристина сразу поняла: это мамин дневник.

Она присела на край сундука, прижала тетрадь к груди. Руки дрожали.

«Открыть? Или… может, не стоит? Что, если там то, что я не готова услышать?»

Но любопытство, смешанное с тревогой, пересилило. Она осторожно приоткрыла потрёпанную тетрадь. Почерк, мелкий, аккуратный, такой знакомый, бросился в глаза сразу.

«1 января. Снова одна. Снег идёт, всё заметает. И внутри тоже…»

Кристина замерла. Слова будто пронзили её насквозь. Она перечитала фразу снова, и снова, и снова.

«Снова одна…»

Эти слова эхом отозвались в её собственной душе. Сколько раз она чувствовала то же самое? Сколько раз, сидя в городской квартире, смотрела в окно на падающий снег и думала: «Я одна. Совсем одна».

Кристина захлопнула тетрадь, ладони вспыхнули жаром, а по спине пробежал ледяной озноб. Руки непроизвольно задрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять эту предательскую дрожь.

Перед ней лежала не просто исписанная тетрадь. Это была застывшая боль, спрессованные тайны, ответы на вопросы, которые она боялась задавать всю свою сознательную жизнь.

«Что там? – мысли метались в голове, натыкаясь на страхи. – Может, что‑то об отце? О том, почему он ушёл? Или о том, почему мы жили здесь, на отшибе, словно отщепенцы? А вдруг… вдруг там объяснение словам бабы Глаши о „печати“ и „участи“?»

Она провела ладонью по обложке. Открыть, значит прикоснуться к сокровенному миру, который мама всегда держала за семью замками. Узнать то, что, возможно, навсегда изменит её собственное будущее. Или окончательно сломает хрупкий покой, который ей с таким трудом удалось обрести.

Кристина медленно опустилась на старый табурет рядом с сундуком. «Я не готова, – призналась она себе. – Не сейчас… Я только начала находить себя здесь, в этом доме, в этой жизни. А дневник… он всё перевернёт».

Мысли кружились, сталкивались, рассыпались на осколки. Она представляла, как переворачивает страницу – и перед ней раскрывается мир, о котором она ничего не знала. Мир маминых чувств, её сомнений, её правды. И от этой перспективы становилось одновременно и страшно, и невыносимо любопытно.

«А если там ответы? – внутренний голос звучал настойчиво. – Если там то, что поможет понять, кто я, откуда, почему всё сложилось именно так?»

Но другой голос, тише, но твёрже, возражал: «А готова ли ты принять эти ответы? Готова ли увидеть то, что может разрушить последние иллюзии?»

Она осторожно подняла тетрадь, словно та могла укусить её. Медленно, почти нежно, положила её обратно на дно сундука. Сверху, словно укутывая спящего ребёнка, прикрыла старым шерстяным пледиком. Сундук тихо щёлкнул, закрываясь. Этот звук эхом отозвался в тишине дома. Кристина выпрямилась, провела рукой по лицу, смахивая невидимые слёзы. За окном медленно опускались сумерки, и первые снежинки закружились в воздухе, оседая на стекле причудливыми узорами.

«Это лишь отсрочка, – подумала она. – Временное перемирие с самой собой».

Дневник будет ждать. Как терпеливо ждал все эти долгие годы. Как ждал её возвращения этот молчаливый дом. Как ждала её мама – даже когда она не звонила, не приезжала, бежала прочь…

Глава 7

Алёна часто приходила в гости к Кристине, и каждый её визит превращался в маленький праздник. Подруга появлялась на пороге с пластиковым контейнером в руках, заботливо завёрнутым в неизменный пуховый платок.

Внутри скрывались целые пиры: сочные пироги с капустой или мясом, ароматная лазанья, румяные пирожки и стопки блинов, щедро пропитанных маслом и посыпанных хрустящим сахаром. Запах свежей выпечки разносился по дому. Алёна обожала готовить с раннего детства, это был её способ выражать заботу, а Кристина была только рада этому кулинарному нашествию. Ей больше не приходилось ломать голову над тем, что приготовить на ужин.

В этот вечер Алёна пришла со сладким пирогом и отбивными с картошкой, а за ужином с энтузиазмом поддержала идею подруги, чтобы съездить в ближайший город за новыми вещами, которые должны были добавить в доме немного уюта. И полезные покупки совершат, и на людей посмотрят, и себя покажут.

*****

Дорога до трассы оказалась суровым испытанием. Узкая, местами заметенная снегом, она извивалась между заснеженных полей, словно тропа для внедорожников. Машина то и дело проваливалась в скрытые под снегом ямы и подпрыгивала на ухабах. Но подруги не повернули назад. Они проехали расстояние от посёлка до асфальта громко и душевно матерясь на чём свет стоит, смеясь сквозь зубы и подбадривая друг друга. Впечатлительная Алёна то и дело вскрикивала и хваталась за сердце, её глаза расширялись от страха, а руки судорожно вцеплялись в ручку над дверью при очередном заносе.

Кристина же, стиснув зубы, уверенно вела машину дальше. Её лицо оставалось спокойным, но по белым, плотно сжатым губам можно было понять: ей тоже до смерти страшно. Она просто не показывала этого, не хотела поддаваться панике, не хотела, чтобы Алёна почувствовала её слабость.

«Ещё немного, – мысленно уговаривала она себя. – Ещё пара километров – и будет асфальт».

*****

Город встретил их суетой и хаосом. Многолюдные улицы, вечная спешка, плотный поток машин и галдящие прохожие: всё это высасывало из Кристины силы, будто огромный невидимый насос. Она шла между витрин, чувствуя, как нарастает усталость, как давит на плечи шум и суета.

Но были и другие моменты: тихие, тёплые, наполненные смыслом. Например, когда она с сосредоточенностью выбирала новые занавески для гостиной: перебирала ткани, щупала их, представляла, как они будут смотреться на окнах. Или когда нашла яркие покрывала для кроватей, сочные, жизнерадостные, обещающие уют. А ещё, дурацкие, но милые подставки под горячее, крошечные декоративные подушки, вазочки… Мелочи, которые превращают просто дом в уютное пристанище, куда хочется возвращаться.

В эти мгновения Кристина чувствовала, как внутри разгорается слабый, но тёплый огонёк. «Вот оно, – думала она. – Вот то, ради чего стоит стараться».

Обратный путь обещал быть легче, но не тут‑то было. Машина внезапно уткнулась в коварный перемёт. Колёса беспомощно закрутились, выбрасывая из‑под себя рыхлый снег, а машина лишь глубже зарывалась в сугроб.

– Ну вот, – выдохнула Кристина, выключая двигатель. – Приехали. Кажется, пойдём пешком..

Алёна, не раздумывая, вылезла из машины. В своём ярко‑красном пуховике она выглядела как одинокий маяк посреди белого безмолвия. Она встала сзади, упёрлась руками в багажник, напрягая мышцы.

– Давай, давай, Крис, газку! – крикнула она, стараясь перекрыть шум поднявшегося ветра.

Кристина, собрав всю волю в кулак, завела машину и резко нажала на газ. Колёса с визгом выбросили из‑под себя фонтан рыхлого снега, и тот накрыл с головой её верную подругу.

– Ааа! Ты что, сбрендила?! – завопила Алёна, отряхиваясь, как мокрая кошка. Её рыжие кудри были полностью залеплены белым, а лицо раскраснелось от холода и возмущения. – Я же тут, как лошадь, впряглась, а ты меня сейчас консервировать будешь?!

– Сама виновата! Не надо под колесом водительницы, которая долго за рулём не была, стоять! – крикнула в ответ Кристина, не в силах сдержать смех при виде этого белоснежного привидения.

Они смеялись, задыхаясь от холода и веселья, когда заметили, что за ними, неспешно притормозив, остановился уазик. Из машины молча вышел Иван. Не говоря ни слова, он достал трос, ловко зацепил его за бампер Кристининой машины, пару раз подгазовав, вырвал её из снежного плена.

Кристина и Алёна, ещё смеясь, бросились к нему с благодарностями:

– Спасибо вам огромное!

– Без вас мы тут до ночи бы копали!

Иван лишь пожал плечами и буркнул:

– Всё в одном месте живём, друг другу помогать надо, – сел в свой уазик и укатил, оставив за собой лишь облачко выхлопных газов.

Подруги смотрели вслед удаляющемуся автомобилю, и в душе у Кристины разливалось странное тепло. Не только от того, что они наконец‑то выбрались из сугроба, но и от этих простых, искренних слов: «Всё в одном месте живём…»

Она повернулась к Алёне, та всё ещё отряхивала снег с волос, но уже улыбалась.

– Ну что, домой? – спросила Кристина.

– Домой, – кивнула Алёна. – И знаешь что? Больше мы на твоей забугорской колымаге до лета никуда не поедем!

*****

Спустя пару дней после поездки Алёна пришла в гости. Она переступила порог, замерла на миг и ахнула, обводя взглядом преобразившуюся кухню и гостиную.

Новые шторы в нежных пастельных тонах мягко струились по окну, покрывала с геометрическим узором добавляли уюта дивану и креслам, а на полках и столиках пристроились милые безделушки: керамические фигурки, плетёные корзинки, маленькие вазочки с сухоцветами. Всё это словно вдохнуло в дом новую жизнь, наполнило его теплом и уютом.

Но сама Кристина, несмотря на обновлённый быт, выглядела поникшей. Она сидела у окна, обхватив руками чашку с остывшим чаем, и смотрела куда‑то вдаль, за заснеженные поля. Её плечи были опущены, а в глазах читалась тоска.

– Чего ты впадаешь в тоску? – Алёна шагнула вперёд, её голос звучал бодро, почти вызывающе. – У тебя же в погребе, я уверена, мамин сидр стоит! Давай‑ка оживим тебя! И новоселье надо же справить!

Не дожидаясь возражений, она решительно направилась к люку в полу. Её движения были порывистыми, полными энергии, словно она хотела одним махом развеять мрачное настроение подруги.

Кристина хотела возразить. Хотела сказать, что погреб, наверное, давно непригоден, а сидр, если и есть, за столько лет наверняка превратился в уксус. Но Алёну, ведомую энтузиазмом, было не остановить.

С силой дёрнув за железное кольцо, девушка заставила деревянную крышку поддаться. Та открылась с жалобным скрипом, обнажив чёрный, зияющий провал. Из темноты потянуло сыростью, запахом земли и плесени, а ещё, чем‑то терпко‑кислым, едва уловимым, но пробуждающим воспоминания.

Кристина подошла ближе, дрожащим лучом фонарика освещая подруге путь. Свет выхватывал из темноты ступени, покрытые паутиной и пылью.

– Вот! – торжествующе крикнула Алёна, спустившись с последней скрипучей ступеньки. – Я же говорила!

Она вынырнула на свет, держа в каждой руке по пыльному, закопчённому бутылю с мутноватой жидкостью золотистого оттенка. Её рыжая шевелюра была украшена кружевами паутины, а на щеке красовалась тёмная полоска земли. Но лицо сияло, как у ребёнка, нашедшего сокровище.

– Наше детство, Крис! Помнишь, твоя мама давала нам по глоточку на праздники?

Кристина невольно улыбнулась, глядя на подругу. Воспоминания нахлынули волной: тёплый зимний вечер, запах пирогов, мамин смех… Тогда всё казалось таким простым и счастливым.

– Помню, – тихо ответила она, и в голосе прозвучала нотка нежности, смешанной с грустью. – Но вдруг он испортился?

– А вдруг нет? – Алёна встряхнула бутыли, и жидкость внутри заиграла золотистыми бликами. – Давай проверим! Не пойдём же мы к Патрикеевне за самогоном. Никонорыч после её пойла к праотцам отправился. Кто знает чего она туда мешает…

Они уселись на кухне. Стол, накрытый с лихорадочной поспешностью, выглядел пёстро и даже немного диковато: солёное сало с розоватыми прожилками, румяная колбасная нарезка, ломтики сыра с дырками‑глазками, красные яблоки и виноград.

Алёна с энергией истинной хозяйки протёрла бутылки от многолетней пыли, нашла в шкафу две старых гранёных стопки: когда она поставила их на стол, они прозвенели, словно хрустальные колокольчики.

– Ну что, приступим? – Алёна подняла свою стопку, глаза блестят, на губах озорная улыбка.

Кристина кивнула, сжимая в пальцах прохладное стекло. На всякий случай подруги перекрестились и только потом опрокинули рюмки. Первый глоток сидра оказался обманчиво мягким, сладковатым. Но уже через мгновение по телу медленно разлилось согревающее тепло, а за ним пришла нахальная, игривая лёгкость, будто невидимые руки разжали тиски, сжимавшие грудь последние недели.

– За твоё возвращение! – протянула Алёна свою рюмку к рюмке подруги. – И чтоб всё плохое осталось в том городе!

– За то, чтобы оно там и сгнило! – с внезапной яростью добавила Кристина и опрокинула стопку.

Вторая бутыль пошла заметно легче. Они сидели за столом, а воспоминания лились рекой, смешиваясь с терпким вкусом яблок. Смешные, о том, как в детстве запутались в простынях, сушившихся в саду, и в ужасе приняли друг друга за привидений. Грустные, о первых предательствах и горьких разочарованиях, о слезах в подушку, о вопросах без ответов.

– А помнишь Кольку-то? – спросила Алёна, покачивая головой. Её рыжие кудри плясали в свете лампы, а в голосе звучала старая, не до конца зажившая обида. – Я ему верила, а он…

Кристина молча кивнула. Она знала эту историю, как и десятки других, похожих. Как и свою.

– А мой Артём… – она сделала ещё глоток, чувствуя, как горечь сидра смешивается с горечью воспоминаний. – Говорил, я его вселенная. А оказалось, что я всего лишь один из спутников на удобной орбите. Нашёл себе звезду покрупнее.

– Чудак! – с чувством заключила Алёна, стуча кулаком по столу. – Все они чудаки! Всё ищут где глубже, да легче…

Она обняла Кристину за плечи, крепко, по‑дружески, без лишних слов. Кристина опустила голову ей на плечо, и по щекам потекли горячие, солёные слёзы. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы освобождения, от лжи, от необходимости казаться кем‑то другим, от бесконечной гонки за призрачным идеалом.

В кухне пахло яблоками, деревом и теплом. За окном тихо падал снег, укрывая мир белым покрывалом, а здесь, за этим столом, время будто остановилось.

– Знаешь, – прошептала Кристина, вытирая лицо ладонью. Её голос дрожал, как лист на ветру. – Я так устала быть сильной. Устала бежать. Такое чувство, будто я бегу от себя же.

– А ты не беги, – Алёна отстранилась и посмотрела ей в глаза. – Оставайся. Здесь мы все немного… с приветом. – Она широко ухмыльнулась, и в этой улыбке было столько жизни, столько тепла, что Кристина невольно улыбнулась в ответ. – И знаешь что? Мне это нравится.

Они сидели так ещё долго, допивая мамин сидр, смеясь сквозь слёзы, выкрикивая тосты за всё плохое, что осталось в прошлом. Тосты были нелепые, но от этого ещё более настоящие:

– За сломанные каблуки и разбитые сердца!

– За глупые мечты и верных подруг!

Дом впервые за долгое время наполнился не призраками и страхами, а самой что ни на есть жизнью: громкой, неидеальной, но настоящей. Смех эхом разносился по комнатам, отражался от стен, будто пробуждая их от долгого сна.

Глава 8

Опьянение, крепкое и сладкое, как сам сидр, окутало подруг плотным, тёплым облаком. Мир поплыл перед глазами, краски стали ярче, звуки звонче, а все запреты, все «нельзя» и «не стоит» растворились в терпком яблочном духе, заполнившем кухню.

Алёна вдруг вскочила, опрокинув стопку, та с тихим звоном покатилась по столу. Глаза её блестели озорным, по‑настоящему опасным огоньком, губы дрожали от сдерживаемого смеха и какого‑то дикого, необузданного азарта.

– А знаешь, чего не хватает для полного счастья? – выпалила она, ткнув пальцем в воздух. – Мести! Надо бы стёкла моему бывшему побить! Этому, стервецу такому!

Кристина замерла. Голова шла кругом, в груди бушевала гремучая смесь накопленного гнева и сидровой эйфории. Сначала она опешила, не веря своим ушам.

– Ты с ума сошла?! – выдохнула она, пытаясь собраться с мыслями.

– Ага! – радостно, почти ликующе призналась Алёна. Её лицо озарилось радостью. – Схожу! И ты со мной! Давай, Крис, один раз живём! Он ведь заслужил! Слабо, что ли?

Кристина смотрела на подругу, на её раскрасневшееся лицо, горящие глаза, на то, как она сжимает кулаки в порыве праведного гнева, и вдруг почувствовала, как внутри что‑то ломается. Идея, дикая и неподобающая, вдруг показалась не просто логичной, а единственно верной.

«Это не вандализм, – пронеслось у неё в голове. – Это акт освобождения. Сакральный ритуал. Мощный выплеск всей боли, обид и разочарований, которые мы обе так долго и молча носили в себе, как занозы».

– Да пофиг! – с вызовом крикнула Кристина, поднимаясь. Пол словно ушёл из‑под ног, но она упрямо выпрямилась, сжимая кулаки. – Заслужил!

В мыслях она с наслаждением представляла, как с тем же звоном бьёт стёкла не Алёниному бывшему, а своему, Артёму. В его панорамные окна с видом на город. Как осколки летят во все стороны, как рассыпается на части его безупречный фасад, его ложь, его «я тебя люблю, но…».

Они, пошатываясь и цепляясь за косяки, натянули куртки. Движения были порывистыми, неловкими, пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли, шнурки путались. Но это лишь усиливало ощущение безудержного, пьяного веселья.

Наконец, вывалились на улицу. Колючий морозный воздух ударил по разгорячённым лицам, обжёг лёгкие, заставил на миг замереть. Но не смог охладить их пьяного, безрассудного пыла.

– Идём! – скомандовала Алёна, хватая Кристину за рукав. Её голос звучал уверенно, почти торжественно, будто она вела подругу не к дому бывшего, а к месту древнего ритуала.

Подруги шли по заснеженной улице, пошатываясь и громко хохоча над собственными шутками, которые в их опьяневшем сознании казались верхом остроумия. Их гулкий, неприличный, почти вызывающий смех, разрывал хрустальную тишину спящей деревни. Он эхом отдавался от заснеженных крыш, пугал притихших на ночь птиц и будто бросал вызов всему этому мирному, сонному укладу.

Луна висела в небе, как огромный серебристый шар, заливая всё холодным светом. Снег под ногами хрустел, словно кто‑то ломал сотни хрупких стеклянных палочек. В воздухе пахло морозом, дымом из труб и… свободой.