Ведьма из Заречного

Виктория Астафурова

Ведьма из Заречного

Глава 1

Воздух в этом забытом богом месте был не просто холодным: он резал лёгкие, словно соткан из мельчайших осколков стекла. Кристина втягивала его короткими, прерывистыми глотками, чувствуя, как каждый вдох обжигает изнутри.

«А в городе смог, вот что действительно вредно», – мелькнула в голове ироничная, горькая мысль.

Она с усилием повернула обледеневшую железную ручку калитки. Та поддалась нехотя, с надсадным, протяжным визгом, будто протестуя против незваного вторжения. Звук эхом разнёсся по безмолвному пространству, заставив Кристину невольно вздрогнуть.

Под ногами громко хрустел снег, не как привычный городской, серый и утоптанный в грязную кашу, а нетронутый, сухой и звонкий. Он искрился тысячами невидимых кристаллов под тусклым, блеклым светом зимнего солнца. Кристина остановилась на мгновение, вглядываясь в эту первозданную белизну. Где‑то глубоко внутри шевельнулось странное чувство будто она переступила порог иного мира, где время течёт по‑другому.

Тишина вокруг стояла такая плотная и глубокая, что, казалось, ею можно было поперхнуться. Кристина обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но не от холода, а от нарастающего волнения.

Вот он. Дом.

Он предстал перед ней не как «родовое гнездо» из сентиментальных романов, а как старый, почерневший от времени и бесчисленных непогод сруб. Окна, словно слепые глаза, смотрели на мир пустыми, замёрзшими зрачками. Краска на ставнях облупилась клочьями, открывая древесину, изъеденную временем. Кое‑где проседала крыша, будто сгибаясь под тяжестью лет и снежных шапок.

Кристина медленно подошла ближе, всматриваясь в знакомые до боли очертания. В детстве этот дом казался ей огромным, полным тайн и чудес. Теперь же он выглядел усталым, но в этой угрюмой стойкости, в том, как он пережил ещё одну долгую зиму, чувствовалась непоколебимая, первобытная мощь.

Её пальцы, затянутые в перчатку, коснулись шершавой поверхности бревна. Дерево было ледяным, но Кристина словно ощутила слабое, едва уловимое тепло, будто дом узнал её и теперь осторожно пробуждался от долгого сна.

В голове роились воспоминания: смех матери на крыльце, запах свежеиспечённого хлеба, тёплые летние вечера на веранде. И тут же: резкие, болезненные картины: хлопающая дверь, крики, слёзы, поспешный отъезд.

«Смогу ли я снова почувствовать себя здесь дома?» – пронеслось в голове.

Ветер усилился, взметнув снежную пыль у её ног. Кристина вздрогнула, но не отступила. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие этим колючим, чистым воздухом, и решительно направилась к крыльцу. Каждая ступенька под ногами отзывалась глухим стуком, словно отсчитывая удары её сердца.

Кристина достала из кармана ключ. Холодный металл больно обжёг пальцы. Кристина с усилием вставила его в скважину. Металл противно скрипнул, сопротивляясь, но наконец сдался с глухим щелчком, звуком капитуляции.

Наконец дверь со стоном подалась. В лицо ударил запах старости и забытья: смесь древесной трухи, пыли и чего‑то неуловимо родного. Кристина замерла на пороге, глядя в полумрак прихожей. Где‑то в глубине дома тихо скрипнула половица, будто приветствуя её возвращение.

Она переступила порог, и дверь за её спиной медленно, со вздохом закрылась, отрезая её от внешнего мира.

Кристина невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси тревоги и ностальгии.

– Ну, я дома, – тихо, почти беззвучно произнесла она, обращаясь к пустоте.

Слова повисли в морозном воздухе и растаяли, не найдя отклика. Никто не отозвался. Не высунулась с кухни улыбающаяся мама, не донеслось даже призрачного эха. Лишь тишина в ответ. Кристина обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. В груди разрасталась пустота.

Разгрузка машины заняла не больше пятнадцати минут. Два чемодана, вот и вся её новая, урезанная до минимума жизнь. Она занесла их через порог и торопливо, с силой захлопнула дверь. Прислонившись спиной к шершавой древесине, она закрыла глаза.

Облегчение? Безусловно. Но не лёгкое, не несущее освобождения, а тяжёлое, как камень, сброшенный с плеч прямо в топкое болото. Она сбежала. Признавала она это или нет, но факт оставался неумолимым: она сбежала от Артёма, от квартиры с панорамными окнами, от той безупречной картинки, что оказалась всего лишь фасадом, скрывающим бездонную, оглушительную пустоту.

Кристина медленно прошла по скрипучим половицам прихожей. Она остановилась у двери в гостиную, коснулась ручки, та поддалась с протяжным стоном. В комнате царил полумрак, лишь узкие лучи солнца пробивались сквозь запылённые стёкла, вычерчивая на полу причудливые узоры.

Вечер ушёл на безуспешные попытки включить котёл. Газ шумел, но тепло никак не хотело распространяться по дому. Наконец, когда в одной‑единственной комнате, спальне её матери, стало чуть теплее, Кристина опустилась на край кровати. Скрип пружин прозвучал в звенящей тишине оглушительно громко.

Она подтянула к себе колени, укуталась в одеяло, глядя в окно. За стеклом уже полностью стемнело, и весь посёлок утонул в почти чёрной, густой как смоль зимней тьме. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминания наплывали волнами.

Она уже начала проваливаться в тяжёлую дремоту, когда сквозь забытье слух уловил чью-то возню на чердаке.

Кристина резко выпрямилась, сердце заколотилось в горле. Она прислушалась, затаив дыхание. Звуки не прекращались.

«Крыса. Огромная крыса», – она нашла логичное объяснение, стараясь дышать глубже и ровнее.

– Привидится же, – прошептала она, и собственный голос выдал её, дрогнув на последнем слоге. – Устала просто. Нервы. Всё из‑за нервов.

Она попыталась сосредоточиться на знакомых деталях: старый комод у стены, полка с пожелтевшими книгами, фотография в рамке на тумбочке. Но даже эти привычные предметы теперь выглядели чужими, будто дом незаметно изменился за годы её отсутствия.

Кристина захотела сбежать, быстро поднялась с кровати, схватила ключи от машины и уже у входа она поняла: бежать некуда. Несколько лет назад она почти так же сбежала из этого дома и поселка от бедной деревенской жизни в мегаполис. Да вот только случилось так, что теперь ей пришлось бежать из дорогой жизни к своим истокам…

Да, она бы могла поговорить с Артёмом, сказать что в курсе его измен, но для чего? Грошь цена той любви, где тебя предают. Хорошо что в своё время она не смогла всецело довериться Артёму и откладывала деньги, которыми тот её щедро одаривал.

Или откупался?

В одном она опростоволосилась. Надо было всё же работать, а не сидеть на шее у мужчины. Сейчас того гляди и не пришлось уезжать обратно в глушь. Нашла бы квартиру, работала и горя не знала.

–И чего меня потянуло в эту глушь? – Спросила девушка сама у себя. Ноги понесли её на кухню. Несмотря на длительное отсутствие в доме, она на автомате поставила чайник на плиту и расстроилась что не заехала по пути в магазин. Только сейчас Кристина поняла, что продуктов у неё нет, а круглосуточные магазины в посёлке отсутствуют.

–Ну, будет у меня разгрузочный день, – она попыталась поддержать себя, – я говорю сама с собой. Всё, клиника!

Кристина сама не поняла как отдраила кухню и перешла с уборкой в другие комнаты. Тепло начало разливаться по дому всё сильнее. Её беспечность могла ей стоить того, что сейчас бы ей пришлось разводить костер на полу, но удача была на её стороне. Отопление работало исправно, а это уже можно было считать за чудо. Заморозить отопление в нежилом доме дело нехитрое…

–Надо ещё электрика найти, чтобы проводку глянул, – сказала Кристина сама себе, когда легла на диван отдохнуть. Через несколько минут её сморил сон.

Глава 2

Стук в дверь прозвучал, как гром среди ясного неба, разорвав вязкую тишину старого дома. Кристина вздрогнула и от неожиданности выпустила из рук пустую чашку; та с глухим стуком приземлилась на потёртый половик, чудом не разбившись.

Ночь выдалась слишком короткой. Она провела её в полудрёме, то и дело вздрагивая от каждого шороха, прислушиваясь к скрипам и вздохам дома. Ощущение, будто она совсем не сомкнула глаз, не покидало её: веки казались тяжёлыми, а в висках пульсировала тупая боль.

Кристина сгребла спутанные волосы в небрежный пучок, провела ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки тревожного полусна. Сделав глубокий вдох, она двинулась к двери.

– Крис, это я, Алёна! Открывай, я с пирогами! – звонкий голос подруги прорвался сквозь деревянную преграду.

Сердце Кристины отозвалось на этот голос резким, болезненным сжатием. Такой знакомый, такой пронзительно родной, несмотря на все прошедшие годы… В груди что‑то дрогнуло, будто заржавевший механизм вдруг ожил от лёгкого прикосновения.

Она откинула тяжёлую щеколду, распахнула дверь, и на порог, залитая слепящим светом отражённого от снега солнца, ступила Алёна.

Подруга выглядела как новогодняя фея, усыпанная искрящимся снежком. Её густые медные кудри, выбившиеся из‑под вязаной шапки, казалось, впитывали в себя всё скудное зимнее сияние. Россыпь веснушек на вздёрнутом носу стала ещё заметнее на раскрасневшихся от мороза щеках. Ярко‑зелёные глаза светились безудержной, чуть озорной радостью. В руках, покрасневших от холода, она сжимала пластиковый контейнер, завёрнутый в пуховый платок. С её губ, растянутых в широкой улыбке, срывалось парное, пушистое облачко.

– Ну что, стоишь, как будто я тебе чужая? Впускай, дуб ты стоеросовый! Замерзла ведь! – её голос звенел, как колокольчик, разгоняя сгустившуюся в доме тоску.

Не дожидаясь приглашения, Алёна впорхнула в дом, словно вихрь. Энергично отряхнулась, как мокрая собака после купания, сбрасывая с плеч снежную крошку. Затем окинула быстрым взглядом обстановку, и её лицо на мгновение омрачилось.

– Господи, тут как в гробу… Темно и пахнет тоской, – она сморщила нос, но тут же снова улыбнулась, будто отгоняя мрачные мысли. – Ладно, щас исправим!

Она прошла на кухню с таким видом, будто никогда и не уходила, будто не было этих долгих лет разлуки и подруга просто вышла в соседнюю комнату на минутку. Движения Алёны были уверенными, она ловко достала из контейнера ещё тёплый, душистый пирог с капустой, развернула и поставила на стол, а потом сразу принялась за чайник, водрузив его на конфорку плиты.

– Сиди, не мешай. Я тут всё знаю. Чайник у вас… тебя… всегда на этой конфорке лучше закипает, – бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Кристина молча, словно зачарованная, уселась на стул. Её плечи опустились, а взгляд рассеянно скользил по знакомым до боли деталям кухни: по потёртой клеёнке на столе, по старым шкафчикам с облупившимися фасадами, по крохотной полочке с выцветшими иконами. Она чувствовала себя сторонним наблюдателем, зрителем в собственном доме. И это странное ощущение было… бесконечно приятным. Эта знакомая суматоха, бесцеремонное, почти материнское участие, уверенность, что кто‑то взял на себя бремя решения проблем, – всё это окутывало теплом, от которого на душе становилось и сладко, и больно одновременно.

Алёна расставляла на столе чашки: лёгкий, мелодичный звон фарфора разрезал тишину. Каждое её движение было наполнено энергией, контрастирующей с застывшей позой Кристины.

– Ну что ты как сонная муха? – продолжила Алёна, не глядя на подругу. Её голос звучал бодро, почти нарочито весело, будто она старалась заполнить собой всё пространство. – Рассказывай. Что случилось‑то? Сбежала?

Прямота вопроса, обрушившаяся на Кристину, застала её врасплох. Она потупила взгляд, сконцентрировавшись на разглядывании трещины в столешнице. Трещина извивалась, словно маленькая река на карте, и Кристина невольно проследила её путь от края до края, пытаясь собраться с мыслями.

– Нет, я… домой вернулась, – наконец произнесла она тихо, почти шёпотом.

– Ага, прямо перед свадьбой, – фыркнула Алёна, с шумом наливая в чашки крутой кипяток. Пар взметнулся вверх, на мгновение скрыв её лицо. – Бросила всё и махнула ко мне в Заречный. В разгар зимы. Это по‑твоему не побег?

Кристина сжала пальцами край стола. Под поверхностью спокойствия бурлили эмоции: страх, вина, облегчение. Она глубоко вдохнула, пытаясь найти слова, которые смогли бы объяснить то, для чего, кажется, не существовало определений.

– Может, и побег, – тихо, почти выдохнула она. – Но… не к тебе, а от них. От всех. От него.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением остывающего чайника и поскрипыванием старых досок под ногами. Алёна замерла, держа в руках чашку, её весёлое выражение лица сменилось на более серьёзное, внимательное. Она медленно подошла к столу, села напротив Кристины и, не говоря ни слова, накрыла её руку своей.

Кристина медленно обвела взглядом комнату, этот застывший, немой мирок, полный теней прошлого. Пылинки кружились в тусклом луче света, пробивавшемся сквозь зашторенное окно, словно крошечные призраки былого.

– А здесь… здесь время другое. Оно не давит, не бежит, – произнесла она тихо, и голос её дрогнул на последнем слове.

Алёна внимательно посмотрела на подругу. В её изумрудных глазах озорные искорки постепенно сменились на понимающую, безмолвную теплоту. Она отставила чашку, наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, и мягко сказала:

– Ладно, не надо. Я ведь всё понимаю. Помнишь, как мы в детстве тут сидели, у твоей мамы? Она нам такие истории рассказывала… про домовых, про лесных духов. Мы потом боялись по ночам в туалет ходить.

Кристина невольно улыбнулась. Перед глазами вспыхнули яркие картины: тёплый свет керосиновой лампы, мамин голос, убаюкивающий и завораживающий, запах сушеных трав. Она ощутила на мгновение сладкий привкус далёкого детства, такой чистый, настоящий.

– Помню, – ответила она, и в голосе зазвучала ностальгия. – А ты всё равно меня тащила в лес, на «секретные задания».

– И правильно делала! А то бы ты так и просидела бы в четырёх стенах с книжками, – Алёна рассмеялась, и этот звук, звонкий и беззаботный, будто разогнал сгустившиеся тени. – Смотри‑ка, ничего не меняется.

Они замолчали, потягивая обжигающе горячий травяной чай, который Алёна нашла в одном из шкафчиков. Пирог таял во рту, наполняя желудок приятной, сонной теплотой. И этот простой момент: чай, домашний пирог, безостановочная болтовня с подругой, казался куда реальнее всех её сердечных побед и громких провалов.

За окном медленно падал снег, укрывая мир белоснежным покрывалом. В доме же царил уютный полумрак.

– А знаешь, что я тебе скажу, Крис? – Алёна отставила пустую чашку с решительным видом. – Ты правильно сделала, что приехала домой. Здесь хоть люди настоящие. Не то что твои городские пауки в банках.

Кристина лишь кивнула, глотая подступивший к горлу ком. Может, Алёна и права в своей простой правоте. Может, это убогое, застывшее во времени место и есть то самое «домой», о котором она так долго и бессознательно тосковала, даже не осмеливаясь признаться в этом самой себе.

Она поднялась и прошла в зал. Остановилась перед зеркалом, вгляделась в своё отражение. Фотокарточка на стене и отражение в зеркале были совершенно разными. На снимке юная, с широко распахнутыми глазами, с румянцем деревенская девчонка. В зеркале девушка с макияжем: пухлые, чётко очерченные губы, идеально выгнутые брови, нарисованные умелой рукой.

Каждый штрих перманентного макияжа, каждый визит к косметологу складывались в новый образ: образ городской дамы, которую она теперь видела перед собой. Кристина провела пальцами по лицу, словно пытаясь стереть эту безупречную маску.

«Я научилась быть другой», – подумала она.

В памяти вспыхнули обрывки недавних лет: модные коучи, психологи, бесконечные семинары о саморазвитии. «Важно планировать, откладывать деньги, смотреть вперёд», – звучали в голове их назидательные голоса. И ведь получилось! Она научилась считать деньги, составлять списки, думать на два шага вперёд. Внешне всё как надо: стильная, ухоженная, современная.

Но по вечерам, стоя в квартире на двадцать пятом этаже, стоило ей закрыть глаза, и она снова оказывалась тут: в доме, где пахло хлебом и свежескошенной травой. Где утро начиналось с крика петухов, а вечер, с разговоров на завалинке. Тут была её настоящая суть, её простая деревенская душа, которая так и осталась нараспашку.

Она улыбнулась своим мыслям. А Артём… Она даже не допускала мысли, что он может изменить ей. В её картине мира этого просто не существовало. Ведь если она любила так искренне, так открыто, как можно не ответить тем же? Её деревенская наивность жила где‑то глубоко внутри, пряталась за слоями уходовой косметики и новоприобретёнными навыками финансовой грамотности.

Иногда ей казалось, что она как шкатулка с двойным дном. Снаружи: глянец, стиль, продуманный образ. А внутри: та самая девчонка, которая верит в вечную любовь, в доброту людей, в то, что всё всегда будет хорошо.

«И, наверное, это не так уж и плохо, – подумала Кристина, глядя на своё отражение. – Ведь именно эта внутренняя простота и искренность делают меня по‑настоящему живой».

За спиной послышались лёгкие шаги. Алёна неслышно подошла, встала рядом, тоже посмотрела на отражение подруги.

– Знаешь, – тихо сказала она, – ты всё ещё та самая Крис. Просто немного запуталась в новых нарядах. Но это ничего. Мы разберёмся. Дашь чего-нибудь поносить?

Кристина повернулась к ней, и на этот раз её улыбка вышла настоящей: тёплой, искренней, той самой, которую знала только Алёна.

– А ты мне что? – смеясь, ответила Кристина.

Снежинки за окном продолжали свой бесконечный танец, укрывая мир белым одеялом, словно стирая все следы прошлого и открывая дорогу новой жизни на старом месте, а подруги принялись мерить вещи Кристины, крутясь напротив зеркала и смеясь от колких шуточек, которые отпускали в адрес друг друга.

Глава 3

Утро за окном было хрустально‑ясным. Бирюзовая полоска рассвета растекалась по кромке заснеженного леса, а небо, ещё по‑утреннему бледное, уже наливалось нежно‑розовым светом.Кристина, наливая в чайник воду, не громко мурлыкала под нос обрывки старой песни: «…куда уходит детство, в какие города…»

Привычная утренняя суета успокаивала, возвращая ощущение хрупкого равновесия.

На плите уже шипела сковорода с яичницей, в воздухе витал аромат свежесваренного кофе. В доме царила редкая для этих мест тишина – ни скрипов, ни шорохов, ни навязчивых мыслей.

И именно в этот миг тишину разорвал стук в дверь.

Стук был совсем иным: не дробный перепляс подруги, а тяжёлый, настойчивый, словно в дверь уперлось бревно. Таким стуком вышибают двери.Кристина вздрогнула, рука непроизвольно сжала край стола. Чайник, поставленный на котел, издал короткий, жалобный звон.

Она на мгновение замерла, прислушиваясь. Стук повторился, ещё резче и требовательнее.Сердце заколотилось где‑то в горле, а в голове пронеслось: «Кто? Зачем? Артём?»

Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, она накинула на плечи старый, потёртый мамин халат. Изношенная ткань пахла далёким, почти забытым запахом лаванды и воска.

За дверью стоял крепкий парень в простеганной телогрейке, отстроченной инеем по воротнику. На его плече,как на плече дровосека с древней гравюры,лежала огромная охапка поленьев. От дров тянуло смолой и колючим морозом, запах,который мгновенно перенёс Кристину в детство: в баню, где мама выскабливала полы, а от запаренного веника исходил тонкий аромат березовых листьев.

Короткие русые волосы парня были примяты шапкой, а загорелое, угловатое лицо с обветренной кожей и упрямым подбородком казалось высеченным из мореного дуба. Его глаза карего цвета, смотрели на неё без особого интереса, скользя по фигуре,уходя куда‑то в сторону, будто она была просто частью интерьера.

– Здравствуйте, Иван. Дрова привёз. Куда складывать‑то? – голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он давно не разговаривал.

Кристина, застигнутая врасплох, на мгновение растерялась. Она заказывала дрова ещё из города,по объявлению в интернете, и уже почти забыла об этом. В голове мелькнула нелепая мысль: «Я даже не привела в порядок волосы»

Она сглотнула, пытаясь вернуть голос:

– А… Да, конечно. Проходите. Давайте пока сюда, а то к бане не пробраться, замело…

Она отступила, пропуская его в сени. Ваня шагнул через порог, и его массивная фигура на мгновение заслонила свет, льющийся из маленького окошка. В воздухе повисла лёгкая взвесь пыли, поднятая его движением, крошечные частицы закружились в лучах утреннего солнца, словно застывшие искорки времени.

Он с грохотом сбросил поленья в аккуратную горку в углу. Звук отозвался эхом в пустом пространстве, заставив Кристину невольно вздрогнуть. Пыль столбом взметнулась вверх, на секунду затуманив очертания предметов, а потом медленно оседала, рисуя в воздухе причудливые узоры.

Ваня выпрямился, снял шапку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам. От него повеяло потом и морозом, резким, бодрящим запахом, который мгновенно напомнил Кристине о детстве, о зимних прогулках, о тепле печи после ледяного ветра.

– Платить будете? – спросил он, глядя куда‑то мимо неё, на потолок.

Кристина сглотнула. Руки почему‑то дрожали, то ли от холода, нагоняемого с улицы, то ли от этого тяжёлого присутствия, заполнившего собой всё пространство. Она вошла на кухню и суетливо полезла в сумочку, доставая кошелёк. Пальцы не сразу нащупали купюры, словно сопротивляясь неизбежному.

– Да, конечно. Сейчас, – пробормотала она, наконец протягивая деньги.

Он взял купюры, не глядя и не пересчитывая, сунул в карман телогрейки. Движения были чёткими, отработанными, видно, что он делал это не раз.

– Я планирую баню часто топить. Ещё привезёте? – спросила Кристина, пытаясь удержать разговор, разорвать эту неловкую тишину.

– Чуть позже, – коротко кивнул Иван, уже поворачиваясь к выходу. Казалось, он провёл в её доме целую вечность, а на самом деле не больше двух минут.

– Эй, – вдруг окликнула она его, сама не зная зачем. – А… вы не знаете, кто мог бы помочь с печкой? Она у меня, кажется, не очень… Я пыталась её разжечь, чтобы баню натопить и никак…

Ваня остановился на пороге, обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, отом глаза переместились в сторону бани, которая притулилась рядом с домом, припорошённая снегом.

– Дрова сырые поди. Оттого и не топилась, – произнёс он наконец. – Эти просохли. Попробуйте.

И, не добавив больше ни слова, он ушёл, плотно прикрыв за собой дверь. Кристина осталась стоять посреди сеней, глядя на аккуратную горку поленьев. От них пахло лесом, снегом и чем‑то неуловимо чужим, диким: запахом настоящей, неприручённой природы.

«Угрюмый тип, – подумала она, невольно кривя губы в усмешке. – Но дрова привёз. И про печку, кажется, прав».

Она подошла к заиндевевшему окну. Сквозь узорчатые кружева инея увидела, как Иван садится в старенький, видавший виды «уазик». Машина завелась с полоборота: мотор сухо кашлянул, будто прочищая горло после долгого сна. Не глядя в сторону её дома, Иван тронулся с места. За автомобилем потянулся шлейф белого пара, медленно таявший в хрустальном воздухе.

«У нас тут такой красавчик появился, пока тебя не было, но затворник, жуть», – вспомнился вдруг вчерашний разговор с подругой.

«Затворник. Да, точнее не скажешь», – мысленно согласилась Кристина.

Громко, она натянула валенки, закуталась в толстый шерстяной платок и вышла во двор. Предстояло натаскать воды из колодца для бани.

Колодец встретил её скрипом старого ворота и ледяным дыханием глубины. Кристина осторожно опустила ведро, прислушиваясь к далёкому всплеску. Когда подняла, вода в ведре мерцала, словно жидкое стекло.

Путь к бане превратился в настоящее приключение: снег доходил почти до коленей, каждый шаг требовал усилий. Она шла, оставляя за собой неровную цепочку глубоких следов, а вокруг ни души, только тишина и бесконечная белизна.

В бане Кристина принялась за дело: аккуратно сложила сухие поленья в печь, добавила щепы, бумагу, чиркнула спичкой. Пламя робко облизнуло древесину, затрепетало, будто сомневаясь, стоит ли разгораться.

– Ну давай же, милая, – уговаривала она печь, словно капризного ребёнка. – Ты можешь.

Печь ответила глухим гулом, пламя вспыхнуло ярче, и по стенам заплясали первые тёплые тени. Кристина рассмеялась:

– Вот так! А я уж думала, что ты не топишься.

Пока баня прогревалась, она взялась за уборку. Щётка скребла по старым половицам с таким усердием, что казалось, вот‑вот протрёт их до дыр. Пары поднимались от влажной древесины, смешиваясь с ароматом берёзового веника, который Кристина вчера выцыганила у Алёны, и замочила в горячей воде.

Потом она вышла во двор, чтобы расчистить снег. Лопату пришлось поискать по сараям, но прежде их пришлось откапывать чуть ли не голыми руками. Первые взмахи дались тяжело, но вскоре вошло в ритм: раз – снег летит в сторону, раз – ещё порция. Щёки раскраснелись, дыхание стало частым, а в груди разлилось почти детское удовольствие от физической работы.