Измена мужа. Ты привёз любовницу в наш медовый месяц, а шейх забрал меня себе!

— Три, — сказала я. — Сегодня четвёртый.

Что-то прошло по его лицу — не жалость. Жестче. Как будто где-то в нём щёлкнул и встал на боевой взвод механизм, которому не нужен был его приказ.

— Гостья, — сказал он тихо, и Керим в дверях выпрямился, — оскорблена на моей земле.

— Господин, но она моя жена, — Павел сделал шаг вперёд, — вы не можете просто...

— Я могу всё, — сказал Халид. Он не повысил голос. Он сказал это так, как говорят «дважды два». — Она едет со мной. В мою резиденцию. До выяснения обстоятельств твоего контракта, Гринёв. А твой контракт, поверь мне, — он впервые улыбнулся, и улыбка была как лезвие, повёрнутое плоской стороной, чтобы человек успел разглядеть, — сейчас будет очень, очень долго выясняться.

— Вы не имеете права, — прошептал Павел.

— Ты приехал просить у меня деньги, — сказал Халид, — и ты ещё учишь меня, что я имею. Керим, собери госпоже вещи её мужа. Все, до последней футболки. И передай его адвокатам: в моём часовом поясе сегодня ещё не вечер.

Он повернулся и пошёл к выходу, и на пороге обернулся — не к Павлу, ко мне.

— Идём, Соня. У меня холодный сок и очень дурная слава. Ты в ней не виновата, но привыкай: из-за меня на тебя теперь будут смотреть.

— А вы? — спросила я. Голова была пустая и лёгкая, как после жара. — Вы будете смотреть?

Он чуть задержался. В его глазах мелькнуло что-то — не тёплое, опасное, как искра у пороха.

— Я смотрю на всё, — сказал он. — Иди.

И я пошла — за ним, по белому двору, мимо фонтана, мимо Павла, стоявшего посреди солнца с открытым ртом, — и с каждой ступенью я чувствовала, как вместе со мной из-под его носа уходит то единственное, что он ещё держал в руках.

Меня.

Глава 4. Слово-клетка

Машина — чёрная, длинная, холодная внутри, как погреб, — неслась по прибрежному шоссе, и за стеклом проносился город: белые башни, пальмы, вывески. Халид сидел напротив и работал — на экране, жестами, короткими фразами в телефон. Я сидела рядом и старательно не смотрела на него, что было трудно, потому что от него исходило тепло. Не метафорически — физически. В машине было прохладно, а рядом с ним было жарко, и я злилась на своё тело за эту дурацкую реакцию: три дня как я похоронила веру в мужчин, а он, пожалуйста, — кожу тянет, как к солнцу.

— Не бойся, — сказал он, не поднимая головы от экрана. — Отвезу, накормлю, дам комнату. Никто тебя не тронет. Ты под моей защитой.

— Спасибо.

— Это не доброта, — он поднял глаза, и экран осветил его лицо снизу, сделав чужим. — Это долг чести. Ты — гостья переговоров, которые велись на моей земле, и на тебе поставили жирную точку, как на багаже. Это позор не твой. Это позор того, кто так поступил, и того, кто при этом молчал. Я не молчал. Остальное — техника.

— А... — я собралась с духом. — Сколько это «до выяснения»? Обстоятельств его контракта.

— Сколько понадобится. — Он вернулся к экрану. — Могу неделю. Могу год.

— У меня есть дом. Работа. Семь мастеров, как вы изволили выразиться. Мастерская, заказы, свадьбы по субботам...

— Поручи. Лучший менеджер получит надбавку, — сказал он буднично, и я поняла: он уже всё решил, ещё в той машине, ещё, возможно, в том дворе. Халид Аль-Саид не обсуждал мой график. Он его переписал.

И вот тут я сделала глупость. Усталость, шок, четыре ночи без сна — я выбрала самое неудачное из возможных слов:

— А если я не хочу? У меня, вообще-то, есть муж.

Он отложил телефон. Медленно. В салоне стало очень тихо, только шоссе шумело за стеклом.

— Скажи это ещё раз, — попросил он. — Медленно.

— У меня есть муж, — сказала я, и голос предательски дрогнул, потому что я вдруг вспомнила переписку и слово «фон».

— У тебя есть человек, — сказал Халид, — который запер тебя на острове, отобрал паспорт, выслал твои вещи и готовится посадить на тебя долг в тридцать два миллиона, записав тебя поручителем по займу твоих же родителей. Я сказал это с порога, не спрашивая, — потому что я это знаю, Соня. Я знаю про тебя всё, что стоит знать про имущество в чужой сделке. — Он наклонился чуть вперёд, и жар его стал почти осязаемым. — Поэтому слушай внимательно, один раз. В моём доме ты теперь под моим словом. Моё слово — это клетка, из которой не выпрашивают выход. В ней тепло, сыто и безопасно, но дверь открываю я. Ты поняла?