Измена мужа. Ты привёз любовницу в наш медовый месяц, а шейх забрал меня себе!

Марина Ветрова, Виктория Шнайдер

Измена мужа. Ты привёз любовницу в наш медовый месяц, а шейх забрал меня себе!

Глава 1. Шезлонг соседний

Медовый месяц начался с того, что мне сожгли платье.

Не в прямом смысле, конечно. Просто на второй день, когда я вышла на террасу нашей виллы с чашкой кофе, я увидела своё свадебное платье — то самое, кремовое, с закрытым верхом, ради которого я три месяца искала швею — аккуратно сложенным на кресле. А рядом стоял Павел и говорил в телефон что-то про «синергию потоков».

— Зачем ты его сюда притащила, — сказала я. — На пляж?

— Что? А. — Он прикрыл ладонью микрофон, глянул на платье, как на предмет интерьера. — Оно мешало в шкафу. Бери ниже, детка, не зацикливайся на символах.

Не зацикливайся на символах. Это он мне. Человеку, который зарабатывает на жизнь символами. Я свадебный флорист — я вся состою из символов: фата, кольца, букет невесты, который она потом сушит и хранит двадцать лет.

— Пав, — я сделала глоток кофе, чтобы голос не дрожал. — Мы женаты три дня. Три. У нас медовый месяц. Первая строчка в договоре с самими собой.

— И у нас же будет, — он снова прижал телефон к уху, свободной рукой поймал меня за талию, поцеловал в макушку — быстро, как штемпель. — Днём у меня переговоры по видеосвязи, вечером всё, только мы. Мне этот контракт на золотые горы светит, Сонь. Халид Аль-Саид, представляешь? Мне ещё полгода назад про него рассказывали как про страшилку. Инвестирует, но сначала разрывает. В прямом смысле. Из-за него два партнёра серыми стали.

— А со мной что мне делать весь день?

— Загорай. Ты у меня без шезлонга два года жила. — Он рассмеялся в трубку кому-то: — Да, да, на месте, запускаем.

Вилла и правда была подарком судьбы. «Внезапно получил от инвестора», — сказал Павел, когда мы прилетели. Белые стены, бассейн, ладони пальм над водой, море такое, будто его покрасили специально, для рекламы. Я стояла на террасе и думала: вот оно, вот с чего начинается вся жизнь. Я была счастлива по-настоящему, до коленей, до дрожи.

Мне двадцать семь. Я верила в любовь один раз — сильно, честно, на вырост. За неделю до этого дня я расписывала арку из белых роз на чужой свадьбе и плакала от счастья, представляя свою.

В ту же ночь я разуверилась навсегда.

Случилось это глупо, по-бытовому. Павел уснул над планшетом — как всегда, экран уткнулся ему в живот, из-под пальцев синел свет. Я хотела убрать планшет на столик, чтобы он не свалился, и зацепила пальцем край.

Экран загорелся. Открылась переписка.

Не рабочая. Рабочие я видела — там было «ок», «сделаем», «дедлайн в пятницу». Здесь было другое. Здесь было три года разговоров. Я листала вверх, и пальцы у меня холодели, а внутри поднималась вода — тихо, ровно, без плеска, как поднимается при затоплении.

«Мадлен»: ты был великолепен вчера, я всё видела в твоих глазах.

«Павел Гринёв»: терпи. Я тебя не забыл ни на день.

«Мадлен»: а она?

«Павел Гринёв»: она фон. Тёстин капитал нам нужен на посевной раунд. После медового месяца разведём всё тихо, я уже продумал схему. Потерпи ещё ничего, любовь моя.

Я стояла посреди спальни босиком, в его футболке — в его футболке! — и слушала, как он дышит. Ровно, спокойно, как дышит человек, которому нечего скрывать, потому что он своё уже скрыл и подшил.

«Разведём всё тихо». Слово «разведём» стоит в переписке про меня, как слово «доставка».

Я не закричала. Я вообще не издавала звуков — я аккуратно положила планшет на место, экраном вниз, вышла, прикрыла дверь и ещё минуту стояла в коридоре, глядя на своё отражение в зеркале. Отражение было нормальное. Загоревшее, свежее, в чужой футболке по колено. Очень фотогеничная жена.

Вот только медовый месяц у него получился вдвоём. Просто не со мной.

Я спустилась к морю, потому что не знала, куда девать тело. Ноги сами донесли по дорожке, мимо бассейна, по тёплым доскам настила — до пляжа. Утро было раннее, солнце ещё лежало низко, и на шезлонгах у лагуны были длинные тени.

Два шезлонга. Заняты.

В первом — Павел. Рубашка расстёгнута, ноутбук на коленях, он что-то печатал, губы шевелились. Во втором — женщина. Я узнала её мгновенно, хотя видела только на фотографии из его телефона год назад, ещё тогда, когда ревновала и проверяла, и он, обижаясь, показал мне «всю переписку с ассистенткой» — конечно, вычищенную.

Мадлен. Хищная, безупречно ухоженная, с идеальной укладкой, которой не страшен морской ветер, потому что она платит за неё столько, сколько я получаю за свадьбу. Она сидела, свесившись к его плечу, и растирала ему плечи. Пальцы её уходили под ворот расстёгнутой рубашки, к шее, и она чуть склоняла голову — так, что мне стало понятно: она знает, что смотрится. Она всегда на это рассчитывала.

Я подошла. Доски глухо стучали под босыми ступнями, и на последнем шаге Павел поднял голову — и я увидела, как по его лицу проходит испуг, всего на секунду, и как он его убирает. Убирать он умел хорошо.

— Соня. — Он закрыл ноутбук. — Ты рано.

— Я? — у меня даже получилось улыбнуться. — А ты, оказывается, не на переговорах.

Мадлен не убрала рук. Она выпрямилась, посмотрела на меня — сверху вниз, хотя сидела ниже, — и улыбнулась профессионально, наигранно, как улыбаются в кадр.

— Вы, должно быть, Соня. Павел столько рассказывал... — она чуть задержала взгляд на моей футболке, и я вспомнила, что это его футболка, и что я в ней спала, и что это теперь известно ей. — Я Мадлен, ассистент. Прилетела по работе, проект горит, вы уж извините, что влезаю в ваш отдых.

— Ничего, — сказала я. — Не влезаете. Видимо, вы тут давно.

— Соня, — Павел потёр лицо ладонями. — Давай без сцен. Это работа. Мы тут три года строим сделку, сделка важнее... — он запнулся. Умный был, черт, всегда умел красиво кривить. — Важно, что мне сейчас нужен тыл, а не допрос.

— Тыл, — повторила я. Слово было тёплое, домашнее. С него начинался мой год: «будь моим тылом, Сонь, пока я выращиваю компанию».

— Да.

— А твой тыл, значит, — я кивнула на её пальцы, всё ещё лежавшие на его плече, — массирует тебе шею у моря в шесть утра.

Мадлен мягко рассмеялась и наконец убрала руки — но так, что жест выглядел уступкой великой души.

— Павел, я пройдусь, — она поднялась, поправила лёгкое платье, и мимо меня прошла близко, касаясь плечом, — очень приятно, честно.

Мы остались вдвоём. Волны шуршали галькой внизу, солнце поднималось и лежало мне на спине, как ладонь.

— Это работа, Соня, — сказал он устало, как говорят с ребёнком. — Извини. Но давай будем взрослыми. Твой вклад в мой бизнес кончился вместе с тестёвыми деньгами. Они вложены, раунд закрыт, ты сделала всё, что от тебя зависело. Дальше — моя часть.

Я стояла и слушала, как во мне, тихо и ровно — без плеска, как ночью в спальне, — схлопывается что-то большое. Три дня назад этот человек стоял под аркой и сказал при свидетелях: «навсегда».

— Планшет, — сказала я. — Ночью он открылся.

Что-то прошло по его лицу — быстро, как тень птицы. Он не стал отпираться. Вот что меня добило потом, в самые страшные ночи на этом острове: он даже не отпирался.

— Значит, так, — он поднялся с шезлонга, и мы оказались нос к носу, только он был выше на голову. — Ты всё прочла. Хорошо, меньше разговоров. Мы можем сделать это красиво, Соня: до конца поездки ты улыбаешься для фото — тут приезжают люди, здесь всё на камеру, у меня переговоры с Аль-Саидом, и я не могу позволить себе скандал. Домой вернёмся, подадим на развод, я даже инициативу возьму на себя. А пока — сиди тихо.

— А если нет?

Он посмотрел на меня с чем-то похожим на жалость, и от этой жалости у меня впервые за утро потемнело в глазах.

— Тогда вспомни, чьи деньги в компании. Твоих родителей. И что бывает с деньгами, когда жена устраивает мужу сцены в медовый месяц.

Он взял ноутбук и пошёл к вилле, не оглядываясь. Мадлен ждала его у края настила — конечно, ждала, — и они пошли к вилле вместе, и тени их легли на песок рядом, две длинные полосы, парой.

А я осталась стоять на пляже. Море было красивое. Наглое, с рекламной картинки море, за которое кто-то платит деньги, чтобы приезжать сюда и быть счастливым.

Я присела в тот самый шезлонг — в его, ещё тёплый от его спины, — и вдруг поняла, что мне даже плакать не хочется. Хочется только одного: понять, как человеку, который вырастил из себя веру в любовь за двадцать семь лет, оказалось достаточно одного утра, чтобы вся она вышла через край, как вода.

Солнце поднималось выше. Где-то на вилле Павел говорил по телефону про синергию. А я сидела в чужом шезлонге на своём собственном медовом месяце и не знала самого главного: что через два дня на этот остров приедет человек, которого боится даже Павел.

И что мой тихий, аккуратный развод — это ещё не самое страшное, что мне готовил муж.

Глава 2. Остров без парома

К полудню я поняла, что заперта.

Не в прямом смысле — двери тут не запирались, вилла стояла раскрытой настежь, море было в шаге. Заперта — по-настоящему, по всем правилам: без паспорта, без билетов, без денег.

Я обнаружила это, когда решила уехать. Не хлопнуть дверью — уехать, тихо, по-взрослому, как и было обещано: «домой вернёмся, подадим на развод». Сумка, паром на материк, отель, звонок маме. План был ровный, как линия отреза.

Паспорта в сейфе не оказалось. Ни моего, ни его.

— Ключ от сейфа? — я вышла к Павлу на террасу. Он завтракал, аппетитно, весь в белизне — льняная рубашка, яйца, кофе. Мадлен где-то звонила по-своему, на другом конце виллы, и голос её доносился оттуда, деловитый и низкий.

— У меня, — сказал он, не поднимая головы. — Зачем тебе?

— Поразительно. Зачем жене паспорт на острове. Погадать?

— Сонь. — Он отложил вилку и посмотрел на меня с той самой усталостью взрослого человека. — Ты же умная. Давай так: ты никуда с острова не уезжаешь до конца недели. Паром раз в три дня, и я его не одобряю. Билеты — у меня. Карты — у меня. Твоя карта, кстати, заблокирована, извини, семейный бюджет, ты понимающая. Твои вещи я отправил на материк с курьером — лишний груз тут ни к чему, уж прости, что без спроса, но ты бы устроила мне сцену.

— Мои вещи.

— Всё, кроме того, что на тебе. Не переживай, собрано аккуратно. Мадлен помогала.

— Мадлен, — повторила я. — Конечно.

— Она в курсе всех моих дел. — Он снова взялся за вилку, и это было хуже крика: я стояла перед ним, а меня уже ставили в расписание, между завтраком и звонком. — Сиди тихо, улыбайся для фото, через пять дней летим домой. Там всё сделаем чисто, без нервов. Тебе же лучше.

— Мне?

— Ну вот, — он поднял глаза и улыбнулся. Улыбка была почти тёплая, я такую любила три года. — Вот и договорились.

Я не договорилась. Я пошла к управляющему — на этом острове при отеле был управляющий, сухой человек в белом, который при заселении три дня назад кланялся мне ниже, чем Павлу. Про него мне сказал сам Павел ещё на материке: «остров обслуживается людьми Аль-Саида, не суетись, тут всё по-другому работает».

Управляющий выслушал меня в прохладе офиса, где пахло кофе и жасмином, сложил сухие руки на папке с бумагами и сказал ровным голосом:

— Мадам, я обязан вам сочувствовать. Но я подчиняюсь не вам и не вашему мужу. Я подчиняюсь дому Аль-Саидов. Ваш муж — гость инвестора. Ваш паспорт находится в сейфе, арендованном вашим мужем. Тронуть его я не могу.

— А паром?

— Паром частный. Расписание утверждает инвестор. Ближайший — послезавтра утром.

— Продайте мне билет.

— Билеты, — сказал он с лёгким, безукоризненным извинением, — не продаются. Их одобряют.

— Кто одобряет?

— Господин Аль-Саид, разумеется.

Я вышла из офиса и несколько секунд стояла на белой площадке, глядя на море, которое было всё так же покрашено под рекламу. Значит, вот как это делается. Не в родном городе, не со скандалом и битьём посуды, а вот так: стерильно, вежливо, чужим языком, на острове, где расписания утверждают люди, которых ты никогда не видел.

Вечером я собрала остатки: мою косметику в косметичке, замену белья, зарядку. Чемодан, мой большой розовый чемодан, улетел с курьером «за ненадобностью» — остались сумка и то, что на мне. Я попробовала заснуть в спальне — там пахло им и его одеколоном, а в темноте на стене висел наш предсвадебный портрет, заказанный Мадлен «для фотоотчёта». Я спустилась вниз и легла на шезлонг у бассейна, подтянув сумку под бок.

Вода в бассейне светилась снизу, мягко, голубым. Надо было плакать. Я ждала слёз, честно ждала — думала, сейчас накроет. Но вместо слёз было холодно и ясно, как в той переписке: «после медового месяца разведём всё тихо».

Он не просто изменил мне. Он привёз меня сюда как предмет. Как подпись под документом, как галочку в графу «женат — проверено тёстями», как упаковку для денег моих родителей.

Про деньги родителей я поняла не сразу — не в тот вечер. В ту ночь я просто спала у бассейна, просыпаясь от каждого шороха, и смотрела на звёзды, которых в моём городе не бывает.

Схему мне обрисовали утром, за завтраком, который Павел приказал накрыть на двоих — жест великодушия, надо же показать миру мирную пару. Мадлен работала за углом террасы, и кофемолка на кухне молола своё ровно, как фон.

— Раз ты взрослая, — начал он, — держи вводную. Через две недели мои адвокаты подают на развод. Дата раздельного проживания — задним числом, до свадьбы, всё чисто, документы готовы. Претензий нет, имущества общего нет.

— Ага. И куда денутся деньги моих родителей?

— Отличный вопрос, — он оживился, видно было, что эту часть он репетировал. — Видишь ли, есть нюанс. Твои родители вложились в мой проект как физические лица, через семейный займ. Займ оформлен... — он сделал паузу, любуясь собой, — на тебя. Как на супругу-поручителя. То есть юридически долг висит на тебе, Сонечка. Инвестиция сгорела — бывает, стартап есть стартап. А долг остаётся. Тебе. Тридцать два миллиона.

Вилка у меня в руке стала очень лёгкой и очень далёкой.

— Ты женился на мне, — сказала я медленно, — чтобы повесить на меня долги моих же родителей.

— Грубо сказано. Я предпочитаю: семейный капитал остался в семье. — Он отхлебнул кофе. — Так вот, чтобы всё стало чисто-чисто, тебе нужно подписать три бумаги. Соглашение о раздельном проживании, согласие с условиями займа и... впрочем, адвокаты покажут. Подпишешь — и я даю тебе паспорт, билет и свободу. Не подпишешь...

— Что — не подпишу?

— Ну, — он повёл плечом, — паспорт у меня. Остров маленький. Мадлен, кстати, предлагает составить тебе компанию, вы уже познакомились.

Я смотрела на него и понимала, что человек напротив мне совершенно незнаком. Нет — знаком был тот, прежний, три года, цветы по понедельникам, «будь моим тылом». А этот — этот был из той переписки, из планшета, и вот он-то, настоящий, только сейчас вышел на свет.

— Ты не всегда был таким, — сказала я. Это не был вопрос.

— Я всегда был таким, — просто ответил он. — Просто раньше ты была полезной.

В тот же день я сделала две ошибки, о которых потом пожалею только одну. Первая: я не подписала. Гордо, с дрожащими руками, я отодвинула от себя бумаги, которые он принёс вечером, и сказала: «Нет». Он улыбнулся и убрал их в папку — аккуратно, как убирают козырь в карман.

Вторая: я решила пересидеть. С сумкой, на шезлонге у бассейна, ждать паром — вдруг управляющий ошибся, вдруг можно договориться, упасть в ноги, заплатить. Я ещё не знала главного закона этого острова: тут не бывает «вдруг». Тут всё утверждено.

Ночь прошла длинно. К утру я задремала, и разбудил меня не рассвет и не Павел — разбудили шаги. Много шагов. Я села, волосы налипли на щёку, на животе отпечатался ремень сумки, — и увидела управляющего. Он стоял у бассейна в окружении двух человек в белом, и на столике рядом с моим шезлонгом уже ставили поднос: кофе, вода, финики.

— Мадам, — сказал он, и впервые в его голосе что-то дрогнуло. — Прошу прощения, что буджу. Но у меня распоряжение, и я обязан объявить его всем гостям острова.

Я пощупала губы — пересохшие. — Гостей тут трое.

— Именно. Завтра утром на остров прибывает господин Халид Аль-Саид. Лично. Инспекция перед переговорами. — Управляющий помолчал. — Мне велено подготовить остров. И убрать с него всё лишнее. Все гости, кроме... — он сложил пальцы, подбирая слова, — кроме никаких исключений, мадам. Так в распоряжении и сказано: «кроме никаких исключений».

— То есть нас выселяют?

— Ваш муж с сопровождением переберутся на материк завтра к шести утра. Я уже доложил ему, он в ярости, но, — управляющий впервые позволил себе то, что было почти улыбкой, — ваш муж кричал по телефону очень долго, а потом очень тихо сказал: «слушаюсь». Вы не представляете, мадам, как редко я такое слышу.

— А я? — спросила я. — Мне куда?

Управляющий посмотрел на меня внимательно. Так, как не смотрел ни Павел, ни Мадлен, ни весь этот глянцевый остров: так смотрят на человека, о котором в распоряжении сказано меньше, чем о мебели.

— В распоряжении про вас ни слова, мадам, — сказал он. — Ни слова — это значит: не трогать. Позвольте предложить вам номер. И завтрак. И, — он чуть наклонился к подносу, — финики. Господин Аль-Саид не жалует, когда на его земле голодают.

Я взяла финик. Он был тёплый от солнца, липкий, невероятно сладкий — первый нормальный вкус за два дня.

А вечером Павел постучал к мне в номер. Постучал — впервые за три дня он постучал. За спиной у него была Мадлен с ноутбуком, а в глазах — то, чего я раньше у него не видела: страх, сжатый в кулак и спрятанный за хороший костюм.

— Соня, — сказал он, — нам надо поговорить о человеке, к которому мы летим.

Глава 3. Тот, кто страшнее мужа

Самолёт — маленький, белый, частный — шёл над водой двадцать минут. Всё это время Павел рассказывал мне, какая я дура.

Не прямо. Он был умнее. Он рассказывал про Халида.

— Не смотри ему в глаза дольше пары секунд. Не перебивай. Не говори про деньги первой — вообще лучше не говори. Если спросит — отвечать коротко, «да, господин», «нет, господин». Ты не на вечеринке, ты на переговорах. И главное, Соня: улыбайся. Мне нужен образ счастливой семьи на эти два часа, потом снимешь маску хоть на урод.

— Урод, — повторила я, глядя в окно на воду. — Это ты сейчас про себя?

— Я про выживание, — сказал он глухо. — Ты не понимаешь. Этот человек может разом сделать так, что от моей компании останется название. Я девять лет строил бизнес, Соня. Девять лет. Ради этой сделки я... — он осёкся, но было поздно, и мы оба это знали.

— Ради этой сделки ты женился, — сказала я в стекло.

Он промолчал. Молчание было ответом, и оно висело над нами весь остаток пути.

А потом мы приземлились, и я поняла, что Павел всё это время врал мне не только про любовь. Он врал про масштаб.

Остров, с которого мы улетали, был красивый. Это было просто красивое место. А сюда, на материк, к побережью, к частной резиденции на самом краю лагуны, — это была другая весовая категория. Белые арки, вода цвета асфальта в тени и бирюза на солнце, люди в белом, которые двигались без суеты, как будто время здесь оплачивали отдельно. Всё было огромным и тихим одновременно, и от этой тишины хотелось говорить шёпотом.

Павла встретили двое: управляющий и молодой человек в белом кандуре, который назвался Керимом и сказал, что он «правая рука господина по протоколу». Про меня он спросил одну фразу:

— Это супруга?

— Моя жена, — сказал Павел, и голос у него был на две трети октавы выше обычного.

Керим посмотрел на меня секунду дольше, чем требовало вежливость, и я не поняла, что я прочла в этом взгляде. Сочувствие? Оценку? Отметку «в списке»?

— Господин примет вас в кабинете, — сказал он. — Одного. Супруга будет ожидать в восточной гостиной. Там прохладно и подают чай.

Меня увели по коридору с арками, и я оглянулась один раз: Павел стоял посреди белого двора, и он был маленький. Вот что я поняла в тот миг, глядя на мужа сверху, со ступеней: дома, в моём городе, среди моих людей, он был большой. Здесь его рост определяли другие.

Восточная гостиная оказалась комнатой с резными решётками на окнах: свет падал сквозь них узорами на пол, и по полу ползали медленные золотые пятна. Чай принесли в стакане с золотым ободком, с мятой, такой крепкой, что у меня зазвенело в зубах. Я сидела на низком диване, держала стакан двумя руками и слушала.

Потому что слышно было всё.

Кабинет был через внутренний двор, и окна его выходили туда же, на фонтан. Звук переговоров летел через двор и резные решётки, и если замолчать — слова долетали.

Павел начал издалека — я узнала его дальний звук, интонацию «медовухи-сказки», как я её про себя называла: медовым голосом он рассказывал инвесторам про светлое будущее. Я услышала слова «партнёрство», «наследие», «семейные ценности» — и чуть не расплакалась от точности: он и мне это говорил, слово в слово, год назад, на первом свидании под этот же шум фонтана — только фонтан был другой, бетонный, в сквере у моего дома.

Потом его голос изменился. Стал ниже, суше, деловее — так он говорил, когда заканчивалась сказка и начинались цифры.

И тут я услышала ещё один голос.

Про него нужно сказать отдельно. Я услышала его раньше, чем слова, — низкий, ровный, неторопливый, с такой ленивой силой, с какой говорит человек, которому никогда в жизни не приходилось повышать тон, потому что тон повышали за него другие, от страха. Этот голос не продавливал. Он лежал на собеседнике, как плита.

— ...и где, ты говоришь, твоя молодая жена, — сказал голос.

Пауза. Фонтан шумел.

— Она тут, господин, она в гостиной, она... — Павел засмеялся, коротко и неловко, — понимаете, у неё лёгкая форма... она стеснительная, я не хотел грузить вас, вы же занятой человек, а она, скажем честно, в этих материях не...

— В каких материях, — спросил голос, — она не разбирается?

Всё. Я услышала всё. Дальше Павел выкручивался — я слышала, как он выкручивался, слова «хрупкая», «домашняя», «не стоит вашего внимания», и каждое слово падало во дворе, как капля в фонтан, и я сидела в гостиной с остывающим чаем и понимала, что меня продают. Не как жену — как приложение к сделке. Как глянцевую наклейку на коробке: «семейный стартапер, проверено тёстями».

А потом что-то случилось. Я услышала звук стула — тяжёлого, отодвинутого одним движением, — и шаги. Шаги пошли через двор, ровные, размеренные, и я вскочила с дивана так резко, что чай плеснул на мою руку, — потому что шаги шли сюда, и Павел вскакивал следом, я слышала, как шуршит его костюм, и он говорил что-то вдогонку — «господин, господин».

Дверь гостиной отворилась без стука.

Он вошёл — и я поняла, что весь мой словарный запас, все мои красивые внутренние монологи, всё, чем я жила три дня, не годится. Потому что в книгах и фильмах такие люди получаются из света и монтажа. А это был живой человек — высокий, тёмный, в белом без единой складки, и смотрел он так, что у меня внутри всё потеплело — вот именно потеплело, впервые за три дня, хотя разум кричал: сиди, молчи, не смотри в глаза дольше пары секунд.

Я смотрела. Я не могла отвести.

— Ты его жена, — сказал он. Это не было вопросом, и это не было обращением — это была перекличка, как в списке.

— Да, — сказала я. Голос мой сел, и я сглотнула и сказала нормальным голосом: — Соня. Соня Ефремова.

— Соня, — повторил он, словно пробуя слово на вес. И повернулся к двери, куда, бледный, въехал Павел, держась за наличник. — Ты сказал, что твоя жена — домашняя и в материях не разбирается.

— Господин Аль-Саид, я...

— Она владеет цветочным бизнесом. Семь мастеров в штате, — сказал Халид, не глядя ни в какие бумаги. Откуда он это знал, я узнаю позже, и от этого знания у меня долго холодело в затылке. — Я готовился к встрече, Гринёв. Я готовлюсь ко всему. И я не припомню, чтобы в подготовленных материалах твоя жена значилась «домашней». В моих материалах она значится соучредителем семейного фонда, на который легла половина твоего посевного раунда. — Он помолчал. — Ты продал мне сказку про крепкую семью на две трети миллиарда. Твоя крепкая семья держит твою жену на острове без паспорта, и её вещи улетели с курьером за ненадобностью. Угадай, откуда я это знаю.

Павел открыл рот. Закрыл. Я смотрела на мужа — настоящего, живого Павла, — и видела, как он впервые в жизни понял, что такое быть проданным. По его лицу расползалось то же, что я прочла когда-то в переписке: холодная ясность, человек для кого-то — предмет.

— Соня, — сказал Халид, и я вздрогнула, потому что он смотрел на меня. — Сколько дней ты на этом острове без своего паспорта?