Бассейн

Алену было совестно тратить её время: девушка заслуживала лучшего. Каждый раз, мысленно произнося слова о расставании, он чувствовал их глупость. В итоге оставлял всё как есть, будучи уверен, что своим пренебрежением она рано или поздно сама его бросит.

- Мы о тебе говорили на вечеринке, - сказала Мария, сменив гнев на милость, и присела на стул.

- О чём именно? - Ален насторожился.

- Макс сдал экзамены на отлично, он поступил.

- И? - он бросил взгляд в потолок.

- А ты, когда решишься?

- Я уже работаю, Мари. Мне хватает, - сказал он, отвернувшись к стене.

Мария шагнула ближе и схватила его за резинку боксёров, оголяя ягодицы, разворачивая к себе.

- Эй, ты чего? - рассмеялся Ален, подтягивая их обратно. - А зачем ты пришла? Я спал, Мари.

- Я просто хочу сказать… - она встала и подошла к шкафу, взявшись за ручку дверцы. - Это не должно пылиться без дела.

- Уйди оттуда.

- Ален, у тебя дар.

- Закрой дверь, - его голос стал жёстким.

Раздражение захлестнуло его. Его бесило её присутствие, её попытки лезть туда, куда он никого не пускал.

Он сжал челюсть и почувствовал боль от недавно полученного удара. Сев на кровать, Ален натянул штаны и уставился на Мари.

Она смотрела на него болезненным, полным обиды взглядом, словно пыталась проглотить что-то застрявшее в горле. Взгляд обиженного ребёнка и блеск в глазах немного смягчили его.

- Мария, я сам решу, что и когда мне делать.

- Я просто хочу помочь.

- Если мне понадобится помощь, я скажу.

- Но не сейчас. – он отвел взгляд.

Тишина длилась всего пару минут, пока Мария, гордо встряхнув кудрями, не пришла в себя.

- У тебя есть чего-нибудь выпить? - спросила она, оставив прежний разговор.

- Пойди посмотри в морозилке, вроде остались джин и виски… - спокойно ответил Ален, понимая, что ссора, похоже, сошла на нет, и, возможно, это было к лучшему.

Он помолчал и добавил, насмешливо глянув на неё:

- Погоди, ты же только утром с вечеринки вернулась. Тебе было мало?

Он искренне удивлялся её выносливости. Сам Ален пил редко - не из чувства ответственности, а из страха потерять контроль. Ему была неприятна даже мысль о том, что он, как некоторые его знакомые, может напиться до беспамятства и натворить глупостей.

- С тобой сопьёшься… - бросила Мария и ушла на кухню.

- Ну давай ещё меня обвини в своём пьянстве… - крикнул Ален и громко, заразительно рассмеялся.

Пока Мария хозяйничала на его кухне, он посмотрел в окно. За окном стояла глухая ночь, лишь иногда шумел ветер и шелестела листва. Его взгляд задержался на кустах роз по обе стороны забора. Он с досадой вспомнил, что должен был их подстричь и убрать опавшие бутоны.

Иногда Ален подрабатывал у старика Инноченти: стриг газон, ухаживал за цветами, чистил бассейн и чинил всё, что угодно — внутри и снаружи. Лишь бы эта почти разваливающаяся вилла, напоминавшая ему сарай, и дальше могла служить пристанищем для нищих студентов, стариков или скупых туристов.

Ален посмотрел на часы - стрелка почти касалась десяти. День тянулся вязко, будто застрял между усталостью и пустотой. Ему не хотелось ничего - только снова провалиться в сон и исчезнуть хотя бы на время, но Мария своим присутствием лишала его и этого простого выхода.

Вспомнив о ней, он заметил, что на кухне стало подозрительно тихо. Он поднялся с постели и прошёл туда.

Мария стояла у раковины и рассматривала бокал.

- На что смотришь?

Он уже понимал, что привлекло её внимание.

Следы помады были почти незаметны, но этой мимолетной улики хватило, чтобы в воздухе отчетливо повеяло чужим присутствием.

Мария провела пальцем по краю стекла - медленно, почти механически.

- Это не моё, - сказала она спокойно. И после паузы добавила: - У тебя кто-то был?

Она повернулась.

Взгляд - ровный, неподвижный, выжидающий.

- Ничего не хочешь мне сказать? - в глазах ее читалась ревность.

Ален устало опёрся о дверной косяк. Плечом почувствовал прохладу камня, замирая на минуту дольше, чем нужно.

- Новая соседка. Я впустил её подождать старика. Всё.

Мария задержала взгляд на его лице, потом на руках.

- И бокал тоже в рамках помощи?

- Мария, не начинай.

- Я не начинаю. Я держу факт.

Пауза.

- Она красивая?

Ален усмехнулся, выдохнул через нос, почти раздражённо.

- Я даже имени её не помню.

- Врёшь.

Он не ответил.

Просто сделал шаг ближе.

Мария не отступила - только чуть подняла подбородок.

Он коснулся её шеи губами. Кожа была тёплой, с лёгким цветочным запахом духов. Его ладонь легла на её талию - плотно, без мягкости, притягивая ближе.

- Тебе всегда проще так, - тихо сказала она, чувствуя его дыхание у ключицы.

- Сейчас не до разговоров.

- Тебе никогда не до разговоров, когда нужно отвечать.

Она не отстранилась, но плечи напряглись под его рукой.

Он провёл пальцами по её ребрам - медленно, проверяя реакцию, чувствуя, как она задержала дыхание.

Её руки легли ему на шею. Пальцы чуть сжались, не ласково - скорее удерживая.

Расстояние исчезло окончательно: грудь к груди, дыхание сбилось, стало ближе, тяжелее.

Они не стали больше говорить.

Просто перешли в спальню.

Сначала было молчание - плотное, неровное, как будто они двигались в нём, не разрывая. Потом оно распалось.

Одежда мешала, цеплялась, падала на пол в темноте. Кожа находила кожу резко, без пауз. Дыхание стало сбивчивым, горячим, прерывистым, заполняя маленькое пространство комнаты. Пот выступал на висках, на шее, на спине, смешивался с движением, с короткими остановками, которые тут же срывались обратно.

Мария цеплялась за него - пальцами в плечо, в спину, иногда сильнее, чем нужно, не удерживая себя.

Он чувствовал этот напор, отвечая с той же силой - не мягче, осторожнее, попадая точно в ее ритм.

- Ален… - её голос сорвался, утонул в движении.

- Тише, - сказал он, не отстраняясь.

Где-то вдалеке сознания мелькнула мысль о просьбе сеньоры Инноченти не шуметь. Он отметил её и потерял.

Потом наступила тишина.

Они лежали рядом, не сразу возвращаясь в нормальное дыхание.

Кожа ещё хранила тепло и влажность, плечи медленно отпускало, тело возвращалось в неподвижность.

- Ты поедешь со мной на побережье во вторник? - спросила Мария, не открывая глаз.

- Мы это уже обсуждали, у меня смена.

- Чего и следовало ожидать…

- Я не люблю планы.

- Ты не любишь людей. – парировала она.

Он коротко усмехнулся, не поворачивая головы.

- Но ты всё ещё здесь.

Мария повернулась на бок. Простыня скользнула по коже. Фраза осталась в воздухе, не требуя ответа. Безмолвие снова легло между ними - тяжёлая, физически ощутимое, как присутствие второго тела рядом, которое не исчезает даже в неподвижности.

- Тебя проводить? - тихо спросил он.

Ответа не было.

Когда её дыхание стало ровным, он понял, что она уснула.

Ален лежал на спине, чувствуя её тепло рядом, ещё не полностью остывшее пространство между ними, и смотрел в потолок.

Дело было не в кровати.

И не в другом человеке рядом.

Глава 4

Несмотря на пылкую страсть, разливавшуюся за стеной, Эмилия уснула довольно быстро — причиной тому было вино, которое, вопреки шуму, мягко усыпило её.

Первым, с чем она проснулась, было чувство дикой жажды. Смахнув остатки сна, Эмилия мысленно начала планировать день. Она собиралась отправиться в центр города, посмотреть достопримечательности, позавтракать в красивом месте. Стоило подумать о еде, как в животе жалобно заурчало. Голод оказался убедительным аргументом, и она поспешила собираться.

Комната ещё не успела нагреться — солнечные лучи пока не добрались до её окон. Во дворе поднялся ветер, и она услышала, как шелестит листва, будто нашёптывая и маня выйти на балкон, вдохнуть свежего утреннего воздуха. Поддавшись этому тихому зову, она и забыла, что осталась в одной сорочке.

Она посмотрела на бассейн. Вода казалась прохладной, почти стеклянной. На мгновение Эмилия представила, как ныряет в неё с головой, позволяя телу окончательно проснуться. Улыбнувшись своим мыслям, она перевела взгляд на соседний балкон — и замерла.

На плетёном стуле сидел Ален. Он откинулся назад, вытянув длинные ноги вперёд, одну руку небрежно закинул за спинку стула, другая лежала на животе. Глаза скрывали тёмные очки, и казалось, он спит, наслаждаясь утренней прохладой, которая мягко ложилась на обнажённую кожу.

Эмилия позволила себе рассмотреть его — всего на секунду дольше, чем следовало бы. Её взгляд привлёк подтянутый торс, спокойная линия груди и светлая полоска кожи над бёдрами. Под тонкой кожей рук отчётливо проступали переплетающиеся с рельефными, сухими мышцами вены. В его теле не было показной демонстративности — только естественная молодость и сила, и именно это её смутило.

Ей следовало бы отвернуться, но она не сразу это сделала.

Ален улыбнулся.

— Доброе утро, — хрипловато произнёс он.

Сердце её предательски ускорилось. От неожиданности — или не только?

— Доброе, — ответила она, стараясь придать голосу спокойствие.

— Как вам спалось?

— Отлично. Спала как младенец… — она сделала паузу. — Ты давно наблюдаешь?

— С того момента, как вы вышли на балкон…

Он медленно опустил очки и посмотрел прямо на неё. Без улыбки. В его взгляде было что-то внимательное, изучающее — и это вдруг выбило её из равновесия.

Эмилия отвела глаза первой.

Что она делает? Стоит в одной сорочке перед незнакомым молодым мужчиной и позволяет себе этот взгляд. Ещё вчера она убеждала себя, что приехала сюда за тишиной, за паузой, за воздухом — не за приключениями.

«Ты взрослая женщина», — мысленно одёрнула она себя.

Но внутри шевельнулось что-то забытое — почти девичье, лёгкое, опасное.

— Мне пора собираться, — коротко произнесла она и скрылась в комнате.

Закрывая за собой дверь, она готова была поклясться, что услышала тихую усмешку.

Эмилия отмахнулась от наваждения. Часы пробили семь, мягкий утренний свет просачивался сквозь занавески и рисовал блики на стенах. Она перебрала свой скромный гардероб и остановилась на светлой блузе с пуговицами и тонких льняных бежевых штанах — наряде лёгком, непринуждённом, дышащем летней свежестью. На шею она надела маленькую плёночную Leica — сдержанную, точную, как инструмент для охоты за мгновением.

Фотография всегда манила её, хотя понимания в этом было немного; тяга к ней шла с детства. Будучи маленькой, она часами рассматривала старые фотокарточки дедушки, когда проводила каникулы на ферме в Вайоминге. Бабушка ушла раньше, и дедушке было одиноко. Работники, которые по сути были друзьями, не могли заменить родной души.

Эмилия часто проводила с ним вечера на веранде, когда воздух пах солнцем и сеном, а лёгкий ветер был прохладным и ленивым. Она читала сказки, а солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая всё вокруг в золотисто-розовые оттенки. Благодаря дедушке она полюбила животных: от суетливых, клюющих зерно кур до мирно пасущихся коров.

За год до смерти он подарил ей мыльницу, и она тренировалась с ней в фотографии, ловя свет и тени, но со временем интерес к этому угас. К семнадцати годам её сердце уже принадлежало флористике, и это стало её единственным настоящим увлечением.

Родители не поддерживали её хобби. По их настоянию Эмилия поступила в местный колледж и выучилась на учителя младших классов. После окончания колледжа она работала по специальности, но сердце всё ещё тянуло её к тихим радостям — к цветам, запаху земли и воспоминаниям о ферме, где каждый закат был маленьким чудом.

Эмилия спешила: ей хотелось попасть в центр, пока город ещё не до конца проснулся, пока жара и зной не вытеснили утреннюю прохладу. Автобус медленно спускался по Via di San Domenico, с остановками позволяя Флоренции открываться постепенно, словно читать её между строк: крыши, потом плотные кварталы, затем камень и тень. В салоне уже было тесно: весь транспорт занимали туристы с путеводителями в руках. Ни один уважающий себя итальянец не встанет с постели в такой ранний час.

Выйдя на Piazza San Marco, она сразу почувствовала, как меняется воздух: он стал плотнее, суше, в нём смешались запахи кофе, нагретого камня и пыли. Разительное отличие от места, где стояла её вилла: вместо пустых улиц — люди, вместо умиротворения — лёгкая суета. Больших толп ещё не было, но туристы уже заполняли площадь; время от времени мелькали студенты, пересекавшие площадь с папками под мышкой.

— Ну что же, начнём, — воодушевлённо сказала Эмилия, глубоко вдохнув.

Она пару раз вскинула камеру, ловя в видоискатель прохожих, и уверенно направилась навстречу чему-то новому.

Via Cavour встретила её прямотой и строгостью — вытянутая, словно нарочно проложенная, чтобы вести взгляд вперёд. На минуту Эмилия даже подумала отказаться от путеводителя. Каменные фасады тянулись по обе стороны, окна были высоко, и город здесь казался собранным, почти дисциплинированным. Шаги отдавались эхом, и она поймала себя на том, что идёт чуть быстрее обычного, будто улица сама задаёт темп. Чем дальше она шла, тем отчётливее становилось ощущение пространства: свет усиливался, перспектива раскрывалась — и перед ней возник купол.

Duomo невозможно спутать ни с чем: он не появляется — он нависает. Бело-зелёный мрамор фасада, открытая площадь, люди, которые останавливаются сами собой, будто подчиняясь его почти магнетическому притяжению. Эмилия фотографировала почти не переставая, не думая ни о чём, просто позволяя восторгу вести себя. Она постояла недолго, не выходя полностью на площадь, а затем повернула на другую улицу.

Здесь город резко сменил тон. Стало шумно, тесно, плотнее. Витрины, шаги, голоса, звон посуды из кафе — всё сдвинулось ближе к телу. Глаза разбегались от переизбытка красок и движения; люди шли навстречу, задевая плечами, и ей приходилось постоянно корректировать траекторию. Обычно толпа вызывала у неё раздражение, но сейчас казалось, что все здесь дышат в одном ритме, живут единым настроением, как один организм.

Улицы сузились, дома приблизились друг к другу, балконы нависали низко, а между ними тянулись верёвки с бельём. Запахи изменились: меньше кофе, больше кухни — масло, хлеб, что-то тушёное. Она шла медленно, позволяя улице вести себя, и в какой-то момент поняла, что уже не может сказать, где именно находится. Переулок Vicolo dei Macci упёрся в стену — короткий, почти тупиковый, — и ей пришлось развернуться. Это было то самое место, где карта в голове перестаёт работать.

— Чёрт… — тихо выругалась она, злясь на себя за то, что заблудилась.

Она осталась одна в переулке, не понимая, куда идти дальше, как вдруг сверху послышались звуки — и что-то капнуло ей прямо на плечо. Подняв голову, Эмилия увидела седовласую женщину, высунувшуюся из окна. Та угрюмо посмотрела на неё и, не сказав ни слова, продолжила вешать бельё.

— Простите, синьора… — неуверенно окликнула Эмилия.

Женщина не отреагировала. Подумав, что её не услышали, она повторила громче.

— Oh, che vuoi? Non vedi che sono occupata? — раздражённо бросила женщина, не переставая жестикулировать.

Эмилия не поняла ни слова, но интонация была красноречивее любого перевода.

— Я заблудилась… Я ищу Caffè degli Artigiani, — растерянно сказала она.

— Di là, di là… Vai a sinistra, poi sempre dritto, — ответила женщина, махнув рукой сначала в одну сторону, потом в другую.

— Eh… che testa… sta bionda… — женщина покачала головой.

— Grazie, — выдавила Эмилия и, поправив ремешок камеры, побрела по размытым ориентирам, которые ей указали.

Кафе она заметила не сразу. Узкая дверь, потёртая вывеска — Caffè degli Artigiani. Внутри было прохладно, и это ощущение принесло чистое физическое облегчение. Каменный пол хранил утреннюю сырость; когда она села, тело наконец позволило себе замедлиться, уставшие ноги — отдохнуть.

Лишь на мгновение она спросила себя, почему раньше не решалась на подобное путешествие — в полном одиночестве, наедине со своими мыслями. В этот момент на телефон пришло сообщение. Стоило ей взглянуть на экран, как настроение помрачнело. Бывший муж писал — гневно, резко, обвиняя её во всём сразу. Перед отъездом она должна была оставить ключи от квартиры для его новой пассии, но по забывчивости — или намеренно — забрала их с собой. Они лежали в сумочке, словно знак её нерешимости окончательно отпустить прошлую жизнь. Будто это был не ключ от квартиры, а ключ от той части себя, с которой она всё ещё не была готова расстаться.

Она решила не отвечать. Ей нравилось, что их развод прошёл без скандалов, и пусть уж он считает её холодной сукой, чем истеричной размазнёй.

Эмилия решила проигнорировать утренний час и заказала бокал местного домашнего вина — пр