Остров, которого нет на карте

Он проверил слух. Щёлкнул пальцами возле уха. Услышал. Уронил ложку на стол. Та звякнула. Значит, слух не пропал. Замолчали отдельные вещи.

Потом исчез запах кофе.

Артём открыл жестяную банку, поднёс к лицу. Ничего. Он чувствовал запах дыма от печи, мокрой куртки, ржавчины на пальцах. Но кофе пах пустотой. Заваренный напиток был горьким и горячим, обычным на вкус. Только без запаха.

Он записал и это. С каждой строкой становилось страшнее. Остров не разрушался целиком. Он терял мелочи. Звук одной банки. Скрип одной доски. Запах одной вещи. Так можно было не заметить, как исчезнет что-то гораздо важнее.

Артём подумал о фамилии, которую на минуту забыл у ворот. О цвете ошейника Марты. О том, что память не оставляет на себе царапин, по которым можно измерить потерю.

И впервые допустил мысль: возможно, всё это происходит не впервые.

Не в том смысле, что остров когда-то уже переживал подобное. А в том, что он сам мог прожить эти часы, принять решения, потерять что-то и вернуться к началу, не сохранив воспоминаний.

Доказательств не было. Только чужой голос за воротами, его собственный двойник и царапины, число которых росло после опасных событий.

Артём посмотрел на часы. 12:31. До следующего 02:13 оставалось почти четырнадцать часов, если следующая ночь вообще наступит.

Он хотел верить, что у него есть эти часы.

Радио зашипело.

— Тёма, мы нашли журнал капитана.

— Что в нём?

— Последняя запись сделана вчера. Но страницы после неё заполнены твоим почерком.

— Ты уверен?

— Я видел твои письма. У тебя буква «д» всегда будто падает набок. Здесь так же.

— Прочитай.

— Там одна фраза. Повторяется на нескольких страницах: «Не пытайся спасти всех одним движением».

Артём посмотрел на пять царапин.

— Есть дата?

— Двадцать первое октября. Год исправлен несколько раз. Сначала девятнадцатый. Потом двадцать шестой. Потом опять девятнадцатый.

— А последняя запись?

— Без года. Просто время.

— Какое?

— 02:13.

Цифры внезапно показались не временем, а местом, к которому все дороги острова ведут независимо от направления.

— Илья, запиши всё, что произошло с вами. Спрячь запись так, чтобы её можно было найти, даже если ты забудешь.

— Думаешь, я забуду?

— Не знаю.

— Ты ведь уже что-то забыл, да?

Артём посмотрел на строку о Марте. Он не хотел говорить о ней. Её исчезновение было единственной частью прошлого, которую он всё ещё считал своей, не принадлежащей острову.

— Кое-что.

— Важное?

— Пока не знаю.

— Тогда не жди, пока станет ясно. Запиши сейчас.

Артём взял карандаш. На чистой странице написал: «Марта любила бегать по берегу после дождя». Он помнил мокрые следы на камнях, её радость, собственное раздражение из-за грязи в доме. Но не мог вспомнить ни одного конкретного дня, когда они гуляли. Только множество похожих картинок, наложенных друг на друга.

Он сжал карандаш.

— Записал.

— Хорошо. А теперь поешь нормально. У тебя голос как у покойника.

— У тебя тоже.

— Я в море, мне положено.

Они оба засмеялись, но смех быстро стих.

* * *

К вечеру Артём обнаружил то, чего искал с самого утра: доказательство, что остров меняет не только вещи, но и память о них.

Он просматривал фотографии кухни. На раннем снимке возле печи висело полотенце с синей полосой. На следующем полотенца не было. На последнем оно появилось снова, но полоса стала зелёной.

Артём подошёл к печи. Полотенце висело на месте. Полоса была зелёной. Он помнил это полотенце много лет и был уверен, что полоса всегда была зелёной.

Потом посмотрел на первый снимок.

Синяя.

Он увеличил изображение. Рядом лежала синяя ручка, и её оттенок оставался прежним. Значит, дело было не в освещении.

Артём почувствовал, как холод поднимается от живота к горлу. Остров менял предметы. А вслед за ними — уверенность человека в том, какими предметы были всегда.

Он записал наблюдение, сделал ещё три снимка и положил полотенце в прозрачный пакет. Через несколько минут понял, что не помнит, зачем положил его туда. Посмотрел на запись, на фотографии — и вспомнил.

Не само событие. Вспомнил, что должен был помнить событие.

Разница оказалась чудовищной.

Он попытался вспомнить лицо матери. Получилось сразу: лоб, глаза, маленькая морщинка возле губ. Потом день похорон. Чёрная куртка, мокрый снег, запах земли. Но кто стоял рядом? Кто заварил чай, когда они вернулись домой? Он не мог вспомнить.

«Усталость», — сказал Артём вслух.

И не поверил.

За окном прошёл красный свет. На стене появилась шестая царапина.

Он ничего не включал. Не открывал дверей. Не отвечал на стук. Почему новая отметка?

Артём вскочил, измерил расстояние между царапинами, проверил часы. Потом заметил, что со стола исчезла тетрадь с надписью «Если я перестану помнить, прочитать сначала».

Он обыскал кухню. Ящики, полки, пространство под столом. Тетради не было.

Именно её он создал, чтобы защититься от потери памяти. И именно она исчезла первой.

Артём сел на пол возле стола, заставил себя дышать медленно.

«Не трать их на страх», — вспомнил он слова человека со своим лицом.

Теперь он начинал понимать, что тот имел в виду.

Но не знал, сколько у него осталось.

* * *

В 19:06 Илья вышел на связь.

— Тёма, у нас беда.

— Что случилось?

— Пропал человек.

— Кто?

— Боцман. Был в рубке. Вышел за водой — и всё.

— Искали?

— Везде. Но хуже другое. Никто не помнит, как его звали.

Артём закрыл глаза.

— Ты помнишь?

— Помню лицо. Помню, что любил чай с тремя ложками сахара. Помню, как ругался на ржавые болты. А имя — нет.

— Список команды?

— Есть. Но фамилии там больше нет. Девять строк. Все уверяют, что так было с самого начала.

— А бумага с десятью подписями?

Шорох. Пауза.

— Девять. И никакого вдавленного следа.

Артём посмотрел на шесть царапин.

— Тёма, — сказал Илья, — я боюсь, что следующим буду я.

Впервые за все часы брат произнёс это без шутки.

— Я не дам тебе исчезнуть, — ответил Артём.

Слова вырвались раньше мысли. Он узнал прежнего себя — человека, который обещает невозможное, только потому что не выносит чужого страха.

— Не обещай того, чего не знаешь, — сказал Илья. — Просто делай, что можешь.

Артём посмотрел на записи.

— Хорошо. Тогда мы не будем менять курс с помощью маяка. Не будем открывать коробку. Не будем подходить к людям, которые выглядят как мы. И будем записывать всё, что можем проверить.

— А если этого мало?

— Найдём другой способ. Но не бросимся на первый попавшийся.

За спиной Ильи раздался удар. Кто-то закричал.

— У нас свет погас, — сказал брат. — Аварийный тоже.

— Сколько у вас времени?

— Часы остановились.

— На чём?

— На двух тринадцати.

На судне трижды постучали по металлу. Артём услышал это по радио: три ровных удара, как в ту ночь у входной двери.

— Илья, если услышишь стук, не открывай!

— В какую дверь?

— В любую!

— Тёма, тут кто-то стоит за дверью рубки.

— Кто?

— Говорит, что пришёл с берега. Знает твоё имя.

— Не открывай.

— Говорит, ты просил его помочь.

Послышался скрип ручки.

— Илья, пожалуйста!

Брат ответил очень тихо:

— Тёма… он говорит твоим голосом.

Связь оборвалась.

Артём стоял посреди кухни. За окном медленно темнело. Он посмотрел на часы: 19:11. До 02:13 оставалось семь часов и две минуты.

Он мог ждать. Мог снова вызвать судно. Мог попытаться открыть дверь номер три. Мог сделать всё то, чего боялся, потому что брату грозила опасность.

Но действовать вслепую было нельзя.

Он достал ключ с цифрой три, положил его рядом с фотографией старого маяка и открыл журнал Лаврова на схеме проводки.

Красный провод уходил в стену. Круг с двумя точками был нанесён возле помещения, которого не существовало.

«Сначала спросить вслух», — написал старик.

Артём долго смотрел на эти слова. Потом поднялся и направился к лестнице.

Не чтобы открыть дверь.

Сначала — чтобы задать вопрос.

На сорок четвёртой ступени он остановился перед глухой стеной. Положил ладонь на металлический круг и произнёс:

— Кто здесь наблюдатель?

Внутри стены что-то щёлкнуло. Не замок. Скорее маленький переключатель.

А затем из-за штукатурки раздался его собственный голос — спокойный, усталый, почти ласковый:

— Наконец-то правильный вопрос.

Артём не отнял руку.

— Тогда отвечай.

Голос помолчал.

— Ты смотришь на остров, Артём. А остров смотрит, что ты готов потерять.

Где-то внизу радио ожило.

— «Северная звезда». Вызываем берег. Приём.

Артём узнал голос брата. Теперь тот звучал бодро, почти весело, как в начале ночи.

— «Северная звезда». Вызываем маяк Сивер. Приём.

Артём посмотрел на часы.

Стрелки стояли на 02:12.

Секундная сделала один шаг. Потом ещё один.

Артём понял, что до следующей минуты осталось совсем немного. Он не знал, вернётся ли в ту же ночь, потеряет ли ещё один день или увидит что-то, чего прежде не было. Но у него оставались фотографии, записи на разрозненных листах, шесть царапин и память о голосе брата, который просил не обещать невозможного.

Он убрал руку с металлического круга.

Снизу снова позвали:

— Тёма? Ты слышишь?

Артём сделал шаг к лестнице.

И впервые за всё время не ответил сразу.

Глава пятая. То, что остаётся

Стрелка часов сдвинулась.

Артём стоял на сорок четвёртой ступени, держась за перила, и смотрел на циферблат наручных часов так пристально, будто мог остановить время взглядом. Секундная стрелка дошла до двенадцати. Минутная дрогнула.

02:13.

Внизу зашипело радио.

— «Северная звезда» вызывает берег. Приём.

Голос Ильи был бодрым и раздражённым, каким Артём услышал его в начале ночи. Ни следа усталости, ни хрипоты после долгих часов шторма. За спиной брата кто-то ругался из-за мокрых карт. Звенела посуда.

Артём не двинулся.

Снаружи ветер с такой силой ударил в башню, что железная лестница едва ощутимо завибрировала. Где-то внизу хлопнула ставня. Он услышал звук разбившейся чашки.

Та самая чашка, которую утром поставил на край стола.

Нет, не утром. Сегодня утром? Вчера утром?

Он спустился на одну ступень, потом остановился. В памяти всё ещё были светлый берег, забор 1987 года, голос Лаврова, корабль, стоявший на камнях, и шесть царапин на стене. Но тело помнило другое: он был голоден, словно не ел сутки, хотя совсем недавно жевал сухарь. Левая ладонь ныла от холода. Под курткой футболка была сухой.

Он достал блокнот.

На последней странице стояла запись: «19:11. Илья слышит стук за дверью рубки». Ниже — «Помещение №3. Кто наблюдатель?»

Следующей строки не было.

Значит, записи пережили переход.

— Маяк Сивер, вы на связи? — снова позвал Илья.

Артём спустился на кухню. Часы на стене показывали 02:13. За окном была ночь. На столе стояла чашка, целая и наполненная горячим чаем. Возле неё лежало зелёное яблоко, с которого ещё не сняли кожуру.

Там, где он оставил полотенце в прозрачном пакете, лежал пустой пакет.

Он подошёл к стене.

Шесть царапин остались.

От этого стало хуже, чем если бы они исчезли.

Если ночь вернулась к началу, а царапины остались, значит, остров что-то сохранял. И выбирал сам, что именно.

— Тёма, — сказал брат. — Если слышишь, ответь. У нас тут не самое удачное время для молчанки.

Артём сел за стол. Взял карандаш, открыл блокнот на чистой странице и написал: «Повторение. Начало 02:13. Память частично сохранена. Предметы — выборочно. Царапины — шесть».

Он посмотрел на микрофон.

На этот раз не стал задавать брату вопросов о коробке, корабле или годе. Ему требовалось сначала узнать, сколько Илья помнит.

— «Северная звезда», это Сивер. Слышу вас.

— Наконец-то! — выдохнул Илья. — Слушай, у нас приборы чудят. Можно координаты сверить?

— Можно. Только сначала один вопрос.

— Тёма?

— Да.

— Ты что, в море вышел?

— Нет. Я на маяке.

— С какого перепуга ты там оказался?

Артём медленно выпрямился.

В прошлый раз Илья не удивлялся, что он находится на Сивере. Во всяком случае, не так. Они обсуждали это как давно известный факт.

— Ты знаешь, где я работаю? — спросил Артём.

— Последний раз ты собирался на материк. Хотел в мастерскую устроиться. Или опять передумал?

Артём почувствовал, как к горлу поднимается тошнота.

— Какой сегодня год?

Илья ответил без паузы:

— Девятнадцатый. Ты чего?

Артём положил карандаш.

Значит, не только ночь повторилась. Повторился и брат — но иначе. Он не помнил разговоров, договорённостей, страха. Не знал о берегах разных лет. А может, никогда и не знал.

— Илья, послушай. Мне нужно, чтобы ты записал всё, что сейчас происходит. Возьми бумагу.

— Я на вахте, Тём.

— Пожалуйста.

Секунду было слышно только море.

— Ладно. Бумага есть. Говори.

Артём назвал время, попросил брата записать координаты, фамилии членов команды, показания компаса. Затем объяснил, что может пропасть связь, а события могут повториться. Он не произносил слова «петля». Не говорил о смерти и не утверждал, что знает будущее. Он говорил только о проверках.

Илья слушал с растущим недоверием.

— Ты опять за своё, — сказал он наконец.

— За какое?

— Решил всё за меня. Даже бумагу мне приказал взять. Мы же поругались из-за этого, помнишь?

Артём посмотрел на блокнот.

Сколько раз он уже слышал это? Сколько раз пытался спасти брата, не замечая, что снова обращается с ним как с ребёнком?

— Ты прав, — сказал он. — Прости. Я прошу, не приказываю.

Илья помолчал.

— Ладно, — сказал он тише. — Координаты запишу. А ты объясни, что случилось.