Полная версия:
Остров, которого нет на карте
Остров, которого нет на карте
Виктория Дмитриевна Николаева
© Виктория Дмитриевна Николаева, 2026
ISBN 978-5-0071-5591-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава первая. Не отвечай
В ту ночь море пыталось забраться в дом.
Оно било в скалы с такой силой, что на кухне звенели стаканы. Ветер просачивался сквозь оконные рамы, свистел в вентиляционной шахте и заставлял жестяную крышку на трубе хлопать, словно кто-то наверху беспрестанно открывал и закрывал дверь.
Артём Воронцов сидел за столом и чистил яблоко.
Кожура выходила одной длинной полоской. Он всегда старался срезать её целиком — глупая привычка, оставшаяся с детства. Илья когда-то уверял, что если получится снять кожуру без единого разрыва, можно загадать желание.
Илья вообще любил придумывать всякую чушь.
Артём довёл нож до самого основания яблока, но за окном вдруг ударило так, что он вздрогнул. Кожура оборвалась.
— Ну и хрен с тобой, — сказал он.
В доме никто не ответил.
На часах было 02:11.
До рассвета оставалось почти пять часов, хотя по тому, что творилось снаружи, Артём сомневался, что рассвет вообще наступит.
Он отложил нож, взял кружку и сделал глоток остывшего кофе. Горький. Отвратительный. Завтра надо будет заварить свежий.
Эта мысль почему-то развеселила его. Завтра. Человек живёт на клочке камня посреди холодного моря, вокруг бушует шторм, старый маяк разваливается по частям, а он строит планы насчёт кофе.
На Сивере были два вида тишины. Дневная, когда ветер ненадолго уходил за восточную гряду и можно было расслышать, как капает вода из крана. И ночная — та, что наступала после шторма, когда весь остров будто прислушивался к чему-то под землёй. Вторую Артём ненавидел. В ней слишком хорошо слышались собственные мысли.
За семь лет он успел выучить каждый звук маяка. Знал, где скрипит лестница, когда расширяется от тепла железная обшивка, как щёлкает реле в аппаратной перед тем, как повернётся линза. Мог с закрытыми глазами пройти от кухни до генераторной, не задев ни одного ведра. И всё же иногда ловил себя на том, что оставляет свет в коридоре, хотя не мог объяснить зачем.
Снаружи на скале стояли три строения: башня, соединённая с жилым домом крытым переходом, низкая дизельная будка и бывшая сигнальная станция с заколоченными окнами. От станции до края обрыва было сорок три шага. Артём однажды считал их в тумане, когда потерял тропу. На сорок четвёртом начинался воздух.
Утром ему предстояло заменить прокладку на насосе и проверить северную антенну. Если шторм не сорвёт её раньше. Он даже составил список на обороте магазинного чека: прокладка, ключ на семнадцать, изолента, кофе. Список лежал под солонкой и выглядел убедительнее любых обещаний, которые Артём давал самому себе.
Он давно заметил, что одиночество не приходит сразу. Сперва перестаёшь рассказывать кому-то о погоде. Потом перестаёшь замечать, что случилось смешного за день. А однажды обнаруживаешь, что вслух произносишь только ругательства. Именно тогда Артём начал разговаривать с чайником. Чайник, в отличие от людей, никогда не задавал вопросов об Илье.
Брат любил яблоки кислые, зелёные, такие, от которых сводило скулы. Артём покупал красные. Он не считал это принципом, пока однажды не заметил, что в магазине специально проходит мимо ящика с зелёными. Смешно было бы объяснять продавщице, что цвет фруктов способен испортить человеку весь день.
Когда они виделись в последний раз, Илья оставил на кухонном подоконнике огрызок. Артём нашёл его через неделю, высохший, похожий на маленькую деревянную фигурку. Тогда он ещё не знал, что брат пропал, и злился из-за беспорядка. Позже несколько раз пытался вспомнить, выбросил ли огрызок. Не смог. Некоторые вещи память сохраняла с нелепой точностью, а самые простые — отпускала навсегда.
Наверное, именно поэтому люди и не сходят с ума. Они думают о завтрашнем кофе.
Из коридора донёсся стук. Артём замер. Прислушался. Ещё один удар.
— Только не сегодня.
Неделю назад ветер сорвал с крепления кусок водосточной трубы. С тех пор она болталась у северной стены и при каждом порыве колотила по камню. Артём трижды собирался её закрепить и трижды находил дела поважнее. Теперь труба мстила.
Он поднялся, подошёл к окну и отодвинул занавеску. За стеклом была чернота. Не ночная темнота, в которой постепенно различаешь очертания предметов, а настоящая, плотная чернота, прорезанная косыми серебристыми полосами дождя.
Где-то далеко внизу, за каменной оградой, белела пена.
Артём поднёс лицо ближе к стеклу. И увидел свет.
Он появился над водой на мгновение — слабый, зеленоватый, почти незаметный. Будто кто-то прикрыл ладонью фонарик, а потом убрал его.
В этом направлении не было ничего. Ни судоходного маршрута, ни соседнего острова, ни рыбацкой стоянки. Только море, которое в хорошую погоду выглядело безобидным, а в плохую могло разломать небольшой корабль пополам.
Свет вспыхнул снова. На этот раз чуть левее.
— Какого чёрта?
Он хотел сходить за биноклем, но тут ожил радиоприёмник.
Сначала раздался короткий сухой щелчок. Потом шипение.
Артём обернулся. Приёмник стоял на полке возле двери. Старый морской аппарат с потёртыми кнопками и трещиной на корпусе. Его оставил предыдущий смотритель, который уверял, что выбросить такую вещь — всё равно что утопить хорошую собаку.
Артём не включал его со вчерашнего вечера. И совершенно точно помнил, что повернул ручку питания до упора. Однако зелёный индикатор светился.
Из динамика доносилось негромкое потрескивание.
— …приём… слышите…
Голос был мужской, очень далёкий.
— …аварийная ситуация… повторяю…
Он подошёл к полке и прибавил громкость.
— Судно, назовите себя.
В ответ зашипело сильнее.
— Судно, назовите себя, — повторил Артём.
Несколько секунд ничего не происходило. Потом сквозь помехи прорвался голос:
— «Северная звезда». Вызываем берег. Приём.
Артём почувствовал, как похолодели пальцы. Он не сразу понял услышанное. Точнее, понял прекрасно. Но мозг отказался принимать смысл.
«Северная звезда».
Семь лет назад рыболовное судно «Северная звезда» вышло из порта с экипажем из девяти человек и исчезло. Его искали девятнадцать дней. Нашли два спасательных круга, пустую канистру и деревянный ящик с промокшими накладными. Ни обломков корпуса, ни тел.
Среди пропавших был старший брат Артёма. Илья Воронцов.
— Кто говорит? — спросил Артём.
В динамике треснуло.
— Повторите.
— Кто у вас на связи?
Пауза.
— Старший механик Воронцов.
Артём медленно сел на стул. Он не помнил, как дошёл до него.
— Имя.
— Что?
— Назови имя.
За окном грохнул гром. На мгновение кухня осветилась белым, и Артём увидел своё отражение в стекле: небритое лицо, впалые щёки, глаза человека, который слишком давно не спал.
— Илья, — ответил голос. — Илья Воронцов.
Артём закрыл глаза.
Семь лет он представлял, как услышит это имя. Иногда ему снилось, что брат звонит домой и просит забрать его из какого-то незнакомого города. Иногда — что Илья сидит на кухне и ест зелёное яблоко, а Артём никак не может спросить, где тот пропадал. Но во всех снах было одно общее: он просыпался раньше, чем успевал услышать ответ.
— Илюха?
Радио зашипело.
— Илюха, это Тёма.
Долгая тишина. Потом:
— Тёмка?
Артём стиснул край стола. Так его называл только брат.
— Да. Это я.
— Господи… — В голосе Ильи послышался короткий, неверящий смех. — Тёма? Ты где?
— На Сивере. На маяке.
— На каком ещё маяке?
— Илья, послушай меня. Какой сейчас год?
— Ты чего?
— Скажи.
— Две тысячи девятнадцатый.
Артём посмотрел на календарь. Двадцатое октября две тысячи двадцать шестого года.
— Илюха… Ты должен меня внимательно выслушать.
— Тём, у нас тут какая-то хрень происходит. Капитан говорит, мы уже трижды проходили один и тот же буй. Компас крутится. А ещё…
Связь оборвалась.
— Илья?
Треск.
— Илья!
Артём ударил ладонью по столу. Схватил микрофон.
— «Северная звезда», ответьте! Илья, ты меня слышишь?
В ответ донёсся странный звук. Тихий, почти музыкальный. Несколько нот, которые он почему-то знал. Мелодия исчезла прежде, чем он успел её узнать.
Затем радио снова ожило.
— Тёма.
Теперь голос Ильи звучал иначе. Тихо. Очень близко.
— Слушай меня. Что бы ни случилось, не открывай дверь.
Артём посмотрел в коридор.
— Какую дверь?
— Никому. Понял?
— Илья, объясни…
— Особенно если услышишь мой голос.
Связь оборвалась.
Артём ещё несколько секунд держал микрофон у рта. Потом медленно положил его на стол.
Часы показывали 02:16.
Он посмотрел на дверь. Снаружи выл ветер. Труба снова ударила о стену.
— Ну конечно, — прошептал Артём.
Он хотел убедить себя, что всё происходящее имеет объяснение. Чья-то жестокая шутка. Перехваченная запись. Неисправный передатчик. Но тогда откуда голос? Откуда это проклятое «Тёмка»?
Он шагнул к радио.
И услышал три удара в дверь.
Не в стену. Не в водосточную трубу. В дверь.
Тук.
Тук.
Тук.
Артём остановился. В коридоре пахло сырой штукатуркой и керосином. Он стоял неподвижно, вслушиваясь в темноту.
А потом с другой стороны двери раздался голос Ильи:
— Тёма, открой. Я промок до нитки.
И в тот же миг радио за его спиной прошипело:
— Не вздумай.
Первым желанием было открыть. Не подумать, не спросить, не выглянуть в окно — просто повернуть тяжёлый ключ и увидеть брата. Так бывает, когда семь лет ждёшь невозможного: невозможное наконец приходит, а ты забываешь, что оно может оказаться опасным.
Артём сделал шаг к двери и остановился.
С другой стороны кто-то кашлянул. Звук был знакомый, надсадный, с коротким свистом в конце. Илья так кашлял после зимней рыбалки, когда простудился и две недели отказывался идти к врачу.
— Тём, — позвали снаружи. — Тут не курорт. Открывай.
Артём сжал кулаки.
— Как меня называла бабушка?
Тишина.
— Чего?
— Бабушка. Как она меня называла?
— Ты совсем охренел? Я мокрый насквозь.
— Ответь.
За дверью раздался вздох.
— Комарик. Потому что ты вечно пищал и всех кусал. Теперь открывай.
Это был правильный ответ.
Артём протянул руку к ключу. Металл был холодным и липким. С кухни зашипел приёмник, но слов он не разобрал. На секунду ему показалось, что там кто-то плачет.
— Илья, отойди от двери.
— Зачем?
— Просто отойди.
Он не стал ждать ответа. Прошёл на кухню, взял тяжёлый фонарь и вернулся к узкому боковому окну. Оно выходило на крыльцо под таким углом, что можно было увидеть только верхнюю ступеньку и часть площадки. Дождь бил по стеклу. За ним стояла фигура в тёмной куртке.
Лицо скрывал капюшон.
— Подними голову, — сказал Артём.
Человек послушался.
Илья.
Тот же широкий нос, та же рассечённая бровь, та же привычка прищуривать левый глаз, когда ветер дул в лицо. Только моложе. Значительно моложе, чем должен был быть сейчас.
Артём почувствовал, как сердце ударило где-то у горла.
Человек за окном улыбнулся.
И одновременно с улыбкой Артём заметил ещё кое-что: дождь стекал с капюшона вниз, но куртка оставалась сухой. Ни одного тёмного пятна на ткани. Ни одной капли на подбородке.
Он отшатнулся.
— Тём? — спросил человек. — Что с тобой?
На кухне радио произнесло очень тихо:
— Не смотри ему в глаза.
Артём отступил от окна.
Снаружи сразу перестали стучать.
Наступила тишина, настолько полная, что стало слышно, как внутри стены потрескивает остывающая труба. Даже шторм будто отошёл от маяка на несколько сотен метров.
Потом человек у двери сказал голосом Ильи:
— Ладно. Ты всегда был трусом.
И пошёл вниз по ступеням.
Артём смотрел на мутное стекло, пока силуэт не исчез. В голове вспыхнуло воспоминание о последнем разговоре с братом. Семь лет назад он тоже назвал Артёма трусом. Тогда Артём ответил так, что потом тысячу раз хотел откусить себе язык.
Артём не сразу убрал руку с ключа. Под ногтями выступила белизна, будто он пытался удержать дверь собственными пальцами. Ветер рвал крышу, а человек за порогом ждал, и Артём с ужасом понимал, насколько мало нужно, чтобы открыть: повернуть ключ, потянуть ручку. Движение, которое он совершал десятки раз за день.
Он вспомнил летний день на пристани. Илье тогда было двадцать два, Артёму — пятнадцать. Старший брат стоял на скользкой кромке бетона и смеялся, пока Артём убеждал его не прыгать. «Если будешь всё время бояться, никогда не узнаешь, что там, внизу», — сказал Илья. И прыгнул. Через секунду вынырнул, отплёвываясь и матерясь: под водой оказалась старая покрышка, и он распорол о проволоку ногу. Артём до сих пор помнил, как тащил его к лестнице, как кровь разбегалась по воде розовыми нитями.
Тогда Илья смеялся даже с рассечённой голенью. А сейчас за дверью стояло существо, которое знало бабушкино прозвище. И этого было достаточно, чтобы Артём захотел ему поверить.
Он заставил себя отступить. На полу возле порога блестела тонкая дорожка влаги. Вода просачивалась из-под двери внутрь, хотя крыльцо было выше земли и порог уплотнили всего месяц назад. Артём присел, коснулся мокрого камня. Вода оказалась тёплой.
В октябре на Сивере не бывало тёплого дождя.
Он вытер пальцы о брюки, почувствовал под ладонью старый шрам на колене и вдруг разозлился. На Илью, на остров, на собственную готовность поверить первому знакомому голосу. Злость помогала думать. Страх заставлял торопиться; злость хотя бы удерживала его на месте.
— Если ты Илья, — сказал Артём, стараясь говорить ровно, — назови последнее, что я тебе сказал перед рейсом.
За дверью стало тихо.
— Ты серьёзно хочешь сейчас об этом? — спросил голос.
— Назови.
Долгое молчание. Затем очень тихо:
— Ты сказал, чтобы я исчез.
Артём прижался затылком к холодной стене. Он и сам не знал, какого ответа ждал. Правда была хуже любой ошибки.
— И что ты мне ответил?
— Ничего, Тём. Я ушёл.
Это тоже было правдой. Артём так и не услышал хлопка двери в тот день: он сидел в ванной с открытым краном, чтобы заглушить шаги брата. Воспоминание вернулось целиком, с запахом дешёвого мыла и сырой занавески. Он не понимал, откуда чужак мог знать даже это, но вопрос о том, кто стоял снаружи, сделался только страшнее.
Он бросился к двери.
Открыл первый замок.
Остановился.
На полу лежало яблоко, которое он оставил на кухонном столе. Оно было разрезано на две аккуратные половинки. Между ними чернела тонкая полоска гнилой сердцевины.
Артём медленно повернулся.
На столе лежало другое яблоко. Целое. С красным бочком и длинной полосой кожуры рядом.
Часы показывали 02:11.
Он проверил часы на запястье, затем настенные, затем телефон. Все показывали одно и то же: 02:11. Но телефон успел потерять связь с сетью, а дата на экране изменилась на девятнадцатое октября.
Артём достал блокнот, в котором записывал показания генератора. На чистой странице написал: «02:11. Радио. Илья у двери. Не открывать. Яблоко». Подумал и добавил: «Проверить время».
Рука дрожала так сильно, что последняя буква ушла вниз.
Он положил блокнот в карман и подошёл к столу. Яблоко было настоящим: прохладная кожица, лёгкий запах воска, крохотная вмятина возле хвостика. Он разрезал его ножом. Кожура снова оборвалась в том же месте.
За окном ударил гром.
Часы показывали 02:11.
Артём смотрел на разрез, пока не заметил, что на мякоти уже выступает коричневое пятно. Окисление шло слишком быстро: на глазах, как ржавчина по влажному железу. Он поднял половинку, поднёс к носу. Пахло свежим яблоком.
Радио щёлкнуло.
Он не подошёл.
— «Северная звезда». Вызываем берег. Приём.
Артём достал блокнот. Перечитал собственные слова. Он не помнил, чтобы писал их раньше, хотя чернила ещё блестели.
— Кто говорит? — спросил он в пустоту.
Из динамика ответил Илья. Слово в слово. Тот же вопрос о маяке, тот же неверящий смешок, тот же страх в конце передачи.
На этот раз Артём не спрашивал год. Он ждал, когда брат скажет о буе. Илья сказал.
Тогда Артём перебил его:
— Слушай. Ты находишься в каком-то повторении. Я тоже. Мне нужно знать, где вы. Что у тебя перед глазами?
На другом конце помолчали.
— Тёмка, ты пил?
— Илья, пожалуйста.
— Чёрная вода. Справа огонь. Три вспышки. Потом темно. Слева… — Илья запнулся. — Слева кто-то стоит на палубе.
— Кто?
— Не знаю. У нас там никого быть не должно.
Слышался шум шагов, далёкий крик. Потом брат прошептал:
— Он похож на тебя.
Связь оборвалась.
В дверь постучали трижды.
Артём не двинулся. Он положил перед собой блокнот и записал: «Вторая передача. На корабле человек, похожий на меня».
Снаружи брат попросил открыть. Артём молчал. Брат назвал его трусом и ушёл.
Часы перескочили на 02:17.
Ничего не произошло.
Прошла минута. Потом ещё одна. Ветер вернулся, ударил по дому, и Артём почти обрадовался этому привычному шуму. Он сумел не открыть дверь. Возможно, всё было так просто.
В 02:20 погас свет.
Генератор умолк без характерного последнего рывка. Одновременно прекратился дождь. Маяк за стеной перестал гудеть.
Артём включил фонарь. Луч упёрся в дверь кухни. На двери появилась новая царапина — глубокая, белая, будто её только что провели гвоздём. На уровне человеческих глаз.
Он не помнил этой царапины.
Он направил луч на пол. Вода из-под входной двери исчезла. Камень был сухим, пыль лежала нетронутой. Артём провёл подошвой по шву между плитами, затем вернулся к столу и записал время. Рядом поставил знак вопроса. После недолгого раздумья обвёл его дважды.
Он работал с оборудованием достаточно долго, чтобы знать: сначала нужно установить, что повторяется, а что нет. В генераторной неполадки начинались с мелочей. Необычный запах. Падение давления на долю деления. Звук, который вчера был другим. Если не обращать внимания, через неделю получишь пожар. Если обращать внимание на всё подряд — сойдёшь с ума ещё до пожара.
Блокнот был единственным предметом, которому Артём пока доверял. Он проверил переплёт, вырвал из середины пустой лист и сунул его в карман. Потом взял второй, написал на нём крупно: «НЕ ОТКРЫВАЙ. СПРОСИ ПРО ЯБЛОКО», сложил вчетверо и спрятал под тяжёлую ножку стола.
Если время снова повернёт назад, останется ли записка? Он не знал. Но впервые за эту ночь у него появилось занятие, не связанное с ожиданием чужого голоса.
Из-за стены донёсся короткий металлический звон. В обычную ночь Артём принял бы его за остывающую трубу. Теперь он услышал в нём почти человеческую осторожность: словно кто-то задел железо и тут же замер, надеясь, что его не заметили.
Артём погасил фонарь.
В темноте ярче выступил прямоугольник окна. За ним качались серые струи дождя. Из коридора пахнуло морской солью — резче, чем прежде, как будто дверь открыли прямо над прибоем.
Он вспомнил о старом аварийном выходе из башни. Тот вёл через служебный тоннель к дизельной будке. Дверь там заржавела, но её можно было выбить ломом. Если в доме действительно кто-то есть, у Артёма оставался путь наружу.
И тут он поймал себя на мысли, от которой стало стыдно: он уже планировал побег, хотя семь лет мечтал о возможности найти Илью. Ещё час назад он бы поклялся, что ради брата готов на всё. Теперь готовность упиралась в дверь, за которой кто-то слишком хорошо умел подражать живым.
Он поднял фонарь снова, направил свет в коридор и сделал шаг. Потом второй.
На третьем шаге в темноте впереди тихо скрипнула половица — та самая, возле которой Артём обычно переступал через щель.
Кто-то стоял на ней.
В коридоре зашуршали шаги.
— Илья? — спросил Артём.
Шаги остановились.
И голос, который теперь никак не мог принадлежать брату, ответил:
— Ты не открыл. Значит, придётся войти иначе.
Глава вторая. Человек в коридоре
— Ты не открыл. Значит, придётся войти иначе.
Артём так крепко сжимал фонарь, что пальцы свело. Свет дрожал на стене, выхватывая облупившуюся масляную краску и старую трещину над выключателем. Между ним и входной дверью было шесть метров коридора. Артём знал здесь каждый выступ, каждую доску. Третья от кухни скрипела, если наступить на правый край. Именно она только что скрипнула.
— Кто здесь? — спросил он.
Ответа не было.
Самым разумным было вернуться на кухню, закрыться и дождаться рассвета. Впрочем, разумное этой ночью уже дважды оказывалось бесполезным. Он помнил, как в детстве Илья учил его не бегать от собаки: «Побежишь — решит, что ты добыча». Тогда они стояли у чужого забора, за которым бесновалась овчарка, и Илья, конечно, сам пятился быстрее младшего брата. Позже они хохотали над этим всю дорогу домой. Артём попытался вспомнить, как звучал смех Ильи, не искажённый радиопомехами. Не получилось.
— Я вооружён, — соврал он.
Из глубины коридора донёсся тихий вздох. Не страшный, не театральный. Так вздыхает человек, который устал ждать, пока ему откроют.
Артём шагнул к выключателю. Щёлкнул клавишей. Электричества не было. Щёлкнул ещё раз, уже со злостью, будто свет мог появиться от упрямства.
В луче фонаря возникло мокрое пятно на полу. Совсем небольшое, с блюдце. Пока Артём смотрел, пятно вытянулось в узкую дорожку, как если бы по коридору прошёл человек в промокшей одежде. Капли появлялись одна за другой. Никого рядом не было.
Он отступил и задел плечом дверной косяк. Боль оказалась неожиданно приятной: доказательство того, что он всё ещё находится в собственном теле, в собственном доме. Не в дурном сне, где можно падать с лестницы и просыпаться в последнюю секунду.
Вода остановилась у кухонного порога.
Потом медленно потекла обратно.
Артём стоял, пока последняя капля не скрылась за поворотом, и только тогда заметил, что перестал дышать. Он втянул воздух. В нос ударил запах мокрой шерсти, старой древесины и нагретого железа. Непонятное сочетание. Он вдруг вспомнил будку возле дома, которую так и не разобрал после исчезновения Марты. Когда-то у него была собака. Он редко позволял себе думать о ней, потому что за воспоминанием о её пропаже неизменно следовала какая-то чёрная пустота, и в этой пустоте было стыдно задерживаться. Сейчас память о будке всплыла так отчётливо, что он даже увидел ржавый гвоздь на крыше. Но откуда взялся запах, объяснить не мог.
Он вернулся на кухню, закрыл дверь и подпер её тяжёлым табуретом. Потом, подумав, снял с крючка пожарный топорик. Тот давно нуждался в заточке, но весил достаточно, чтобы внушить уверенность. Артём проверил окно: снаружи по-прежнему бушевал шторм. Значит, тишина в доме была не потому, что море успокоилось. Просто стены перестали пропускать его звук.
